Свой среди чужих

Хейден Пайк ненавидел Илью Розанова. Ну, или думал, что ненавидит. Русский был невыносим: самоуверенный, дерзкий, с этой своей вечной ухмылкой, будто он знает что-то, чего не знают остальные. На льду он был зверем, за пределами площадки — высокомерным придурком, который даже по-английски разговаривал так, словно делал одолжение. Поэтому, когда Хейден начал замечать странности в поведении Шейна, Розанов оказался последним, на кого он подумал. Шейн — его лучший друг, его брат по духу, с которым они прошли огонь, воду и медные трубы юниорских лиг — в последнее время стал каким-то... рассеянным. Зависал в телефоне с дурацкой улыбкой. На вопрос «кто там?» отвечал «да так, никто». Для Хейдена, выросшего в хоккейной раздевалке, это значило только одно: «кто-то, кого мне пока неловко называть». И тогда он начал наблюдать. Присматриваться к тем, с кем Шейн пересекался. Кто мог вызвать эту дурацкую полуулыбку. Кандидатов было немного, но Розанов выпадал из списка сразу. Слишком разные. Слишком чужие. Слишком... Илья. Но дьявол крылся в мелочах. Как-то на раскатке перед игрой с «Бостон Райдерс» Хейден заметил, как Шейн и Илья о чем-то спорят в углу. Шейн что-то доказывал, тыкая клюшкой в грудь русского, а тот только закатывал глаза и огрызался. Но в этом не было настоящей злости. Была привычка. Люди, которые друг друга бесят, так не разговаривают. Так разговаривают те, кто знает, какой кофе ты пьешь, и какое у тебя настроение по утрам. Хейден нахмурился и решил присмотреться к Розанову внимательнее. Это было ошибкой. Потому что чем больше Хейден смотрел на Илью, тем больше тот его бесил. Бесило, как тот выгибает бровь, слушая тренера. Как нелепо заправляет майку в гамаши. Как звереет на льду, превращаясь в машину для убийства. После одного особо жесткого силового приема Илья врезался в борт, сплюнул кровь на лед и ухмыльнулся чему-то своему. Хейдена от этой ухмылки передернуло. «Чисто псих», — подумал он тогда. И продолжил наблюдать. Уже просто по инерции.

°°°

Хейден уже который матч ловил себя на том, что краем глаза сканирует лед в поисках одного конкретного русского. Привычка, въевшаяся под кожу за последние недели. С тех пор как он начал подозревать Шейна в чем-то... непонятном. Сегодня эти подозрения били ключом. Потому что Шейн и Илья играли так, будто на льду больше никого не существовало. Хейден видел это со скамейки. Вот Шейн входит в зону «Бостон Райдерс» — и вместо того чтобы искать свободного партнера, он почему-то косит глаз на синюю линию, где стоит Розанов. Вот Илья перехватывает шайбу и вместо броска делает странный пас в никуда — а там оказывается Шейн, будто они мысли читают. Это не была игра соперников. Это был какой-то странный танец, где двое знают движения наизусть, а остальные просто мебель. Раньше такого не было. Раньше они друг друга просто терпеть не могли. Хейден помнил те времена: стычки, драки, перепалки через прессу. А теперь? Теперь Шейн смотрел на Илью не как на врага. И Илья смотрел на Шейна... Хейден не мог подобрать слово. По-особенному. Он нахмурился и пообещал себе после игры серьезно поговорить с другом. Что за херня происходит? А потом случилось это. Удар был такой силы, что Хейден услышал его даже сквозь гул трибун. Глухой, страшный звук тела, врезающегося в борт на полной скорости. Хруст. Тишина. Хейден вскочил со скамейки раньше, чем понял, что делает. Сердце провалилось куда-то в желудок, потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Шейн лежал на льду. Он лежал лицом вниз, неестественно вывернув руку, и не двигался. Вообще не двигался. Рядом уже суетились врачи «Монреаль Метрос», кто-то оттаскивал тафгая, судьи разнимали игроков, но Хейден ничего этого не видел. Он видел только цифру 24 на спине неподвижного тела. Шейн. Шейн, блядь, вставай. Шейн... Кто-то схватил его за плечо — партнер по команде, кажется — что-то говорил, но звук исчез. Хейден не слышал ничего, кроме собственного пульса, колотящего где-то в висках. И в этот момент его взгляд упал на лед. На лед, где в пяти метрах от распростертого тела Шейна стоял Илья Розанов. Он замер. Не просто остановился — застыл, превратившись в ледяную статую. Коньки будто вмерзли в лед. Клюшка выпала из рук и лежала где-то в стороне — Илья даже не заметил. Он стоял и смотрел. Смотрел на Шейна. Лицо его было белым. Не бледным — белым, как лёд, по которому они катались. Глаза — распахнутые, дикие, остекленевшие — были прикованы к точке на льду, где врачи уже колдовали над его другом. Илья не двигался. Совсем. Вокруг кипела жизнь: судьи разнимали игроков, кто-то орал на тафгая, партнеры Ильи по команде что-то кричали ему, дергали за рукав, но он не реагировал. Он просто стоял и смотрел. Рот его был приоткрыт, но он не говорил ни слова. Не кричал. Не звал судью. Не пытался прорваться к Шейну. Ничего. Только смотрел. И в этом взгляде было столько ужаса, столько голой, неприкрытой боли, что у Хейдена внутри что-то оборвалось. Это не просто "игрок пострадал". Это не так смотрят на соперника. Так смотрят на... Мысль не успела оформиться. Потому что в этот момент Илья сделал шаг. Один шаг по направлению к Шейну. Автоматический, неосознанный — тело рванулось туда, куда нельзя, куда не пускают врачи и судьи. Его тут же перехватил кто-то из своих и развернул, что-то резко говоря. Илья не сопротивлялся. Он просто позволил увести себя, но взгляд его так и остался приклеенным к точке на льду, где Шейна грузили на носилки. Он смотрел через плечо, пока его тащили к скамейке, смотрел, не моргая, не дыша. Когда Илья добрался до скамейки, он не сел. Он вцепился руками в бортик — вцепился так, что побелели костяшки, побелели даже сквозь перчатки. И продолжал смотреть. Шейна увозили. Носилки медленно плыли по льду к выходу, врачи что-то делали, кто-то бежал рядом, но Хейден видел только одно: Шейн не двигается. Вообще. И Илья видел то же самое. Он стоял, вцепившись в бортик, и смотрел, как носилки исчезают в тоннеле. Лицо его было перекошено — не от злости, нет. От попытки сдержать то, что рвалось наружу. Он не плакал. Пока не плакал. Но Хейден видел, как ходят желваки на его скулах. Как он сглатывает раз за разом, пытаясь продавить ком в горле. Как мелко-мелко дрожат пальцы, сжимающие бортик. Рядом с Ильей кто-то стоял, что-то говорил, но он не слышал. Весь его мир сузился до одной точки — до тоннеля, в котором исчез Шейн. И Хейден вдруг понял, что смотрит на себя. Он сам стоял точно так же, вцепившись в бортик своей скамейки, и смотрел в тот же тоннель. И чувствовал то же самое. Тот же ужас. Тот же страх. То же чувство, будто земля уходит из-под ног. Он чувствует то же, что и я. Почему? Судья дал свисток, отправляя команды в раздевалки — игру приостановили на неопределенное время. Игроки «Бостон Райдерс» потянулись к выходу, кто-то хлопал Илью по спине, но он не реагировал. А потом, перед тем как уйти в тоннель, он обернулся. И посмотрел прямо на Хейдена. Это длилось секунду. Меньше. Но Хейден запомнил этот взгляд навсегда. Пустота. Абсолютная, выжженная пустота. И в этой пустоте — крик. Немой, страшный крик человека, у которого только что отняли половину души. «Ты понимаешь? — кричал этот взгляд. — Ты видишь то же, что и я? Ты знаешь, что я сейчас чувствую?». Хейден не отвел глаз. Он не знал, что именно видит. Но знал одно: русский придурок, который его бесил, который раздражал его одной своей ухмылкой, сейчас испытывал то же самое, что и он сам. Страх. Ужас. Потерю. И это было очень, очень странно. Потому что с каких это пор Илье Розанову есть дело до Шейна Холландера? Потом Илья моргнул, отвернулся и исчез в тоннеле. А Хейден остался стоять, чувствуя, как внутри разрастается тяжелое, липкое подозрение. Что у вас было, Шейн? И почему я ничего не знал? Врачи сказали: тяжелое сотрясение, сломанные ребра, внутреннее кровотечение, чудо, что не задет позвоночник. Шейна увезли в реанимацию, и мир Хейдена сузился до размеров больничного коридора, пластиковых стульев и мерного писка аппаратов за дверью. Он сидел здесь уже шесть часов. Может, восемь. Время потеряло смысл. Родители Шейна были внутри, разговаривали с врачами. Хейден ждал. Сжимал в руках телефон, который разрядился еще ночью, и смотрел на белую стену напротив. Мысли были вязкими, тяжелыми. Он прокручивал тот момент снова и снова: удар, тело Шейна на льду, крик трибун. Илья, застывший в пяти метрах с выпавшей клюшкой. Илья. Странно, что он вообще об этом думал. Но картинка въелась в подкорку: русский, белый как мел, смотрит на Шейна так, будто у того на спине не номер, а вся его жизнь. Показалось, — подумал Хейден тогда. — Шок. У всех по-разному. Он отогнал мысль и снова уставился в стену. На третий день Шейна перевели из реанимации в обычную палату. Хейден как раз вышел в коридор — хотел размять ноги, пока друг спит. Врачи сказали, что с Шейном всё будет хорошо, но ему нужен покой. Хейден просто торчал в больнице, потому что не мог заставить себя уехать. Он стоял в конце коридора, у окна, и тупо смотрел на парковку. Краем глаза заметил движение у лифтов и обернулся. Из лифта вышел Илья Розанов. Хейден инстинктивно шагнул в сторону, прячась за широкую колонну. Сам не знал, зачем. Просто что-то щелкнуло внутри. Илья не видел его. Он шел по коридору уверенным шагом — будто точно знал, куда идти. В руках у него был небольшой пакет. Хейден прищурился: обычный бумажный пакет, скорее всего, с фруктами. Илья подошел к двери палаты Шейна. Остановился на секунду, поправил пакет в руке и тихо постучал. Приоткрыл дверь, заглянул внутрь и скользнул в палату. Хейден замер за колонной. Он посмотрел на часы. Прошло минуты три. Четыре. Пять. Дверь открылась. Илья вышел из палаты — и нос к носу столкнулся с миссис Холландер, которая как раз возвращалась из буфета. Хейден видел всё. Илья остановился ровно на секунду — идеально выверенная пауза, чтобы не налететь на женщину, но и не отшатнуться, как будто ему есть чего бояться. Потом он спокойно посторонился, пропуская её к двери, и слегка наклонил голову. — Здравствуйте, — сказал он ровно. Голос звучал спокойно, без тени нервозности. — Миссис Холландер? Она остановилась, посмотрела на него с легким любопытством. — Да? — Илья Розанов, — представился он. Коротко, четко, без лишних жестов. — Из «Бостон Райдерс». Решил проведать Шейна, занести фрукты. Хотел извиниться за своего тафгая. То, что случилось на льду... это было жестко. Не по правилам. Он говорил правильно. Идеально правильно. Слова были те, которые и должен сказать игрок команды соперников: сожаление, извинения, пожелания здоровья. Ничего лишнего. Миссис Холландер смотрела на него. Хейден видел её лицо: усталое, но внимательное. Она изучала Илью так, как матери умеют изучать людей, которые приближаются к их детям. — Это очень мило с вашей стороны, — сказала она наконец. — Шейн говорил, что вы... неплохой игрок. Илья чуть заметно кивнул. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Я желаю ему скорейшего выздоровления, — добавил он. — Надеюсь, он скоро вернется на лед. — Спасибо, — ответила миссис Холландер. — До свидания. Он развернулся и пошел к лифту. Шаг был ровным, спина прямой. Идеальный игрок, выполнил свой долг, сказал правильные слова. Илья дошел до лифта, нажал кнопку. Ждал. Не оборачивался. Когда двери открылись, он шагнул внутрь и только тогда позволил себе выдохнуть — Хейден увидел, как опустились его плечи за секунду до того, как створки сомкнулись. Миссис Холландер всё еще стояла у двери палаты. Она смотрела на лифт странным взглядом — будто пыталась разгадать загадку. Потом покачала головой, чуть заметно, и зашла к сыну. А Хейден остался стоять за колонной, прижимаясь спиной к холодной стене, и пытался переварить то, что только что увидел. Всё правильно. Всё идеально правильно. Слишком правильно. Он репетировал эту речь. Он готовился к встрече с ней. Он закрыл глаза и выдохнул. Шейн, — подумал он, — ты у меня будешь объясняться. Очень долго и очень подробно. Игра против «Бостон Райдерс» выпала на тот день, когда Шейну делали очередную операцию. Хейден рвался в больницу, но тренер сказал: «Выходишь на лед. Посвяти игру другу». На разминке он заметил: Розанов скован. Не нагибается, не делает резких движений. Левый бок. — Ребра? — спросил Хейден у своего соседа по скамейке. — Говорят, трещина. У них там лазарет, играет на уколах. Хейден поморщился. Дурак. Рискует собой. Нет. Не его дело. Во втором периоде всё изменилось. Хейден стоял у борта, когда тренер «Монреаля» подозвал Комо. Краем глаза он уловил жест: рубящее движение ребром ладони по собственным ребрам и тычок пальцем в сторону Розанова. У Хейдена похолодело внутри. Он знал этот язык. Язык хоккейной мясорубки. «Он ранен, у него ребра. Выбей его из игры. Насовсем». Он перевел взгляд на Илью. Тот стоял на синей линии, поправляя перчатку. Не знал, что сейчас станет мишенью. Что на него выпустят пса. И в голове у Хейдена что-то щелкнуло. «Точно так же врезались в Шейна». Точно так же какой-то тренер, которому плевать на чужие жизни, дал команду «убрать» опасного игрока. И Шейн теперь в реанимации. А этот русский придурок, который так бесил Хейдена своей ухмылкой... Он, кажется, много значит для Шейна. Очень много. Хейден не знал этого точно, но нутром чуял: если с Ильей что-то случится, Шейн этого не переживет. Он сжал клюшку так, что побелели костяшки. В первой же смене Комо врезал Илье локтем в бок. Тот согнулся пополам, но устоял. Лицо его стало белым как мел. Когда шайба снова оказалась в зоне «Бостон Райдерс» и Илья пошел в угол, Хейден уже был там. Комо летел на русского, целясь в больное место. Хейден резко развернулся и вклинился между ними. Не атаковал — просто поставил корпус, заслоняя Розанова собой. Комо врезался в него и взбеленился: — Ты охренел, Пайк? Своих бьешь? — Своих, — Хейден посмотрел ему в глаза. Взгляд у него был тяжелый, как бетонная плита. — А ты чужого бьешь, когда он лежачий. Илья за его спиной замер. Хейден чувствовал этот взгляд — обжигающий, недоумевающий. Обернулся на секунду. Русский смотрел на него круглыми глазами, в которых читался чистейший, абсолютный шок. «Какого черта ты делаешь? Мы в разных командах!». Хейден ничего не ответил. Просто уехал. Это повторилось еще раз. И еще. Каждый раз, когда кто-то из «Монреаля» пытался наехать на Илью, Хейден оказывался рядом. Он ловил на себя толчки, толкался сам, получал тычки клюшкой, провоцировал судей — лишь бы отвлечь внимание от одной-единственной цели. Он не думал о том, что предает команду. К черту команду. Команда не приказывает калечить людей. Он думал о Шейне. О том, как тот будет смотреть на него, когда очнется. А еще он думал о том, что этот русский придурок, который его так бесил... Сейчас, когда Илья с побелевшим лицом цеплялся за борт, пытаясь отдышаться, он не казался таким уж невыносимым. Он казался живым. И Хейден хотел, чтобы он остался таким. Потому что Шейн бы этого хотел. Игра закончилась поражением «Бостон Райдерс». Хейден ехал к скамейке, чувствуя странную пустоту внутри. — Пайк! Голос был резким, с хрипотцой и акцентом. Хейден обернулся. Илья Розанов стоял в двух метрах, тяжело дыша и прижимая локоть к левому боку. Лицо его было мокрым, глаза горели бешено, но в них не было злости. Было только дикое, выматывающее недоумение. — Ты... — Илья запнулся, подбирая слова. Русский акцент стал резче, будто от волнения. — Ты зачем это делал? Весь матч. Зачем? Хейден посмотрел на него. — Потому что он бы не выдержал, — ответил Хейден тихо. — Если бы с тобой случилось то же, что с ним. Илья замер. Злость в его глазах погасла, сменившись чем-то другим. Болью. Пониманием. Страхом. — Откуда ты... — начал он и осекся. — Я не знаю, — честно сказал Хейден. — Я просто вижу. Иди, залечи ребра. Ему ты нужен живой. Кем бы вы ни были друг для друга... Он не договорил. Не стал навешивать ярлыки. Просто развернулся и пошел в раздевалку, оставляя Илью одного посреди пустого льда. В раздевалке было шумно. Комо орал, тренер «Монреаля» что-то доказывал судьям. Хейден сидел на скамейке, стягивая перчатки, и чувствовал, как трясутся руки. К нему подошел кто-то из своих. — Ты чего творил? Ты за того парня всю игру впрягался. — Заткнись, — устало ответил Хейден. — Да я просто спросил... — Я сказал, заткнись. Парень отошел. Хейден закрыл глаза. Он не знал, правильно ли поступил. Не знал, что теперь делать со своими подозрениями насчет Шейна и Ильи. Не знал, почему ему так хреново. Знал только одно: завтра он снова поедет в больницу. Сядет в коридоре. И, может быть, рядом с ним сядет русский придурок с перевязанными ребрами. И они будут молчать. Вместе. Потому что у них есть кое-что общее. Шейн.