TURiSTA

Салли стояла перед входом на виллу с бассейном в Медельине. В полдень блики на водной глади слепили глаза. Усталость и головокружение после многочасового перелёта через океан слегка усилились. Последние четыре с лишним месяца, работая личным помощником Мэттью Эллиса, она каждый день в Гонконге, преодолевая разницу в тринадцать-четырнадцать часов, занималась всеми мелкими поручениями босса, раздававшего распоряжения из Южной Америки. Этого уже было достаточно, чтобы вымотаться, но самое нелепое случилось на прошлой неделе: этот трудоголик, обычно отвечавший на сообщения в течение получаса, вдруг словно сквозь землю провалился. Он не брал трубку, не отвечал на письма, даже дополнительная карта, привязанная к его счету и выданная специально для Эдуардо, перестала показывать операции. Заботясь о безопасности работодателя и, если уж начистоту, желая удостовериться, что в следующем месяце ей всё же заплатят зарплату, Салли решительно взяла билет на ближайший рейс из Гонконга в Колумбию. Разумеется, первый класс, и полная стоимость — за счёт Мэттью. Она подумывала связаться с британским консульством, чтобы те вызволили его, но, поразмыслив, решила сперва прилететь самой. К тому же ей до чёртиков надоела эта дурацкая смена часовых поясов в ее работе, и она решила заодно лично уведомить начальника о своём отпуске. Адрес спрашивать не требовалось: охрану виллы, арендную плату и даже условия ремонта водопровода — всё это оформляла она. Салли вздохнула, подняла руку и негромко постучала в дверь. Дверь открылась не сразу, медленно. Когда она увидела мужчину, стоявшего на пороге, её обычно безупречная, ничего не выражающая «покерная» физиономия дала трещину: брови поползли вверх. Мэттью Эллис всегда был образцом безупречности: костюм, идеально зачёсанные волосы, зажим для галстука подобран с особой тщательностью. Но сейчас перед ней стоял мужчина в мятой цветастой рубашке с жёлтым принтом и с густой щетиной, которой не касалась бритва как минимум дней пять. Среди бела дня он держал в руках миску с размокшими хлопьями, и от него разило перегаром, словно он провёл ночь в алкогольной ванне. — Выглядишь как дерьмо, — констатировала Салли. — И пахнешь соответственно. — Ты как здесь оказалась? — голос у Мэттью был хриплый, в глазах читалось запоздалое удивление. Мэттью посторонился, пропуская её внутрь. Салли протиснулась в прихожую и поставила на тумбочку тяжёлую дорожную сумку. — Потому что ты целую неделю не отвечал ни на одно моё сообщение, и я уже была на грани того, чтобы обратиться в британское консульство с просьбой тебя вызволить, — ответила Салли. Она окинула взглядом гостиную: шторы задёрнуты, сумрачно, на диване и за креслами навалена грязная одежда, повсюду валяются наполовину пустые бутылки. На заднем плане работал телевизор, показывая какое-то туристическое шоу. — Тебе необязательно было лететь сюда самой, — Мэттью потёр переносицу, яркий свет с улицы заставлял его щуриться. — Могла бы просто позвонить в местное агентство, с которым мы работаем, они бы объяснили, что я всю неделю работал из дома. — Я и сама ни разу не была в Южной Америке, — Салли развернулась к нему. — И решила заодно лично поставить тебя в известность: с сегодняшнего дня я ухожу в отпуск на два месяца. Хорошо, — без колебаний согласился Мэттью. Он бросил миску с хлопьями на журнальный столик, подошёл к бару и налил себе полстакана виски. Он поднял стакан, предлагая Салли, но она покачала головой. После посадки её всё ещё мутило, и от одного запаха алкоголя к горлу подступала тошнота. — Я уже думала, с тобой что-то случилось, — Салли скрестила руки на груди и вздохнула. С чего такие мысли? — Мэттью почесал щетинистый подбородок и сделал глоток. У Салли не было сил ходить вокруг да около:  — Ты отменил все встречи, не отвечаешь на письма, дополнительная карта заблокирована. И сейчас ты здесь совсем один и выглядишь как бомж, которого выгнали из дома, — это только подтверждает мои догадки. У тебя точно что-то стряслось с этим твоим Эдуардо. Мэттью перевёл взгляд на застеклённую лоджию:  — Я справлюсь. Салли прекрасно знала его неспособность признавать поражения: чем настойчивее он твердил «я справлюсь», тем безнадёжнее обычно было положение. — Мэттью, — решила она прибегнуть к тяжёлой артиллерии и повысила голос, — Эдуардо сидел за нападение с ножом. Как ни странно, когда она сообщила ему эту новость, он лишь развернулся к холодильнику за льдом. — Первое: Эдуардо меня не порезал, — ответил он, стоя к ней спиной, спокойным голосом. — Второе: даже если бы он и всадил в меня нож, то, скорее всего, я был бы сам виноват. И третье: откуда ты вообще знаешь, что он сидел за нападение? — Когда составляла договор, я дополнительно решила проверить его прошлое, — ответила Салли, вскинув брови чуть ли не до линии волос. — У него в деле длинный список обвинений, я удивилась, как это его выпустили уже через два года. — Это же Колумбия, — пожал плечами Мэттью с безразличным видом. — Ладно, раз уж ты проверила, почему не сказала мне? Впрочем, я же не давал тебе распоряжения проводить это расследование и не просил докладывать. — Тогда ты горел желанием потратить кучу денег, прикидываясь филантропом, а я была всего лишь помощницей за зарплату, — сказала Салли. — Меня это не касалось. Рисковал ты сам. Внезапно Мэттью, который как раз собирался щипцами положить лёд, замер, а затем бросил щипцы в сторону. — Сидел за нападение с ножом… — повторил он шёпотом, словно только до него дошёл смысл её слов, и повернулся к ней. — Да, Мэттью! Самый что ни на есть настоящий удар металлическим предметом в тело, а не какая-то уличная потасовка, — решив, что он наконец-то осознал, как ему повезло, она хлопнула в ладоши. Мэттью замер, потом изумлённо распахнул глаза и прижал ладонь ко рту. Салли подумала, что этот одержимый контролем над рисками начальник наконец-то испытал запоздалый ужас, осознав, что сам привёл волка в овчарню. Но через несколько секунд в его взгляде вместо страха появилось какое-то странное, почти облегчённое, оживление, а затем он коротко, нервно рассмеялся. — Почему ты смеёшься? — настороженно спросила Салли. — Салли… — начал он тихо, и слова его зазвучали быстрее, словно он лихорадочно просчитывал варианты. — На прошлой неделе я оскорбил его самыми гнусными словами, в лицо назвал его шлюхой. Салли передёрнуло — даже ей, привыкшей видеть его безжалостность на переговорах, была знакома его безудержная склонность к самоуничтожению. — Но, — Мэттью поднял на неё воспалённые глаза, и в его голосе появилась жутковатая, почти самолюбующаяся нотка, — если верить тебе, он такой опасный тип — кстати, я это и раньше знал. Но он меня всего лишь ударил! Он даже не разбил мне голову бутылкой с журнального столика и уж тем более не перерезал горло! Салли была ошеломлена. — О чём это говорит, Салли? — Мэттью откинулся на спинку дивана и с совершенно серьёзным видом продолжил: — Даже после всего этого он проявил невероятную сдержанность. Объяснение может быть только одно: я ему… действительно небезразличен. Салли совершенно растерялась, не зная, что сказать. За всю её карьеру это был беспрецедентный, абсурдный вызов. В телевизоре ведущий туристического шоу с восторгом рассказывал о местной кухне, и его голос резко разносился по комнате. Она смотрела на этого управленца, некогда виртуозно расправлявшегося с конкурентами, а теперь, с взлохмаченными волосами, заросшего щетиной, с совершенно серьёзным видом и с каменной уверенностью доказывающего, что глубина чувств измеряется тем, что тебя не зарезали. Салли уже не сомневалась: её босс безнадёжен. Они с Эдуардо — два сапога пара, два уникальных экземпляра. — Я нашла гостиницу, в южной части центра, говорят, там довольно безопасно, — быстро проговорила Салли, хватая свою дорожную сумку. У неё не было ни малейшего желания оставаться здесь ни секундой дольше и продолжать разговор с этим сумасшедшим. Она распахнула входную дверь:  — Приведи себя в порядок, Мэттью, — бросила она напоследок, не оборачиваясь. — Когда я вернусь через два месяца, если тебя к тому времени ещё не прирежут, тогда и поговорим о работе. Удачи. Салли ушла. Мэттью так и остался сидеть на диване — последние несколько дней он использовал его вместо кровати, потому что не мог заставить себя войти в пустую спальню. Он откинулся на подушки, слушая телевизор, который не выключался уже три дня подряд. Он дал себе пять минут, чтобы прийти в себя. Пять минут, ни секундой больше, ни секундой меньше. Когда через пять минут зазвенел будильник, он поднялся, раздвинул шторы, достал из-под кухонной мойки большой черный мешок для мусора и принялся собирать разбросанные по всему дому вещи и пустые бутылки. Он стянул с себя пропитавшуюся потом рубашку — ту самую желтую, подарок Эдуардо — и бросил её в корзину для грязного белья вместе с остальной одеждой, которую тут же загрузил в стиральную машину. Он мог бы вызвать клининг, но ему хотелось сделать все самому. Он всегда считал, что раскладывать беспорядок по местам, наводить во всем порядок — это каким-то необъяснимым образом снимает стресс. Психолог говорила, что таким образом он пытается восстановить душевное равновесие, наводя порядок в физическом пространстве. С пылесосом он зашел в спальню и заодно перебрал рубашки и брюки в гардеробной, разложив их по цветам. Перебирая вешалки, он вдруг услышал, как что-то маленькое выпало из кармана чьих-то брюк и тихо стукнулось о паркет. Мэттью выключил пылесос и нагнулся. На полу лежал крошечный бумажный зонтик для коктейлей. Сердце неприятно сжалось, и он поднял его. В том баре Эдуардо украсил им бокал, который протянул ему. Даже сейчас, спустя столько времени, Мэттью казалось, что он до сих пор чувствует в ладони холод тающего льда. Он положил зонтик в ящик прикроватной тумбочки. Потом он взял длинный шланг и вышел в залитый солнцем сад полить растения, которые оставил Эдуардо. Некоторые из них, стоявшие на балконе, не получали воды несколько дней, и их листья уже поникли. Несколько кустов бугенвиллии выглядели совсем увядшими. Мэттью остановился у бассейна, глядя, как вода орошает листья. С грустью он подумал, что Эдуардо, возможно, когда-нибудь вернется, чтобы забрать все свои драгоценные растения, стерев последние следы своего присутствия здесь. В лучах солнца струи воды переливались всеми цветами радуги, создавая маленькую радугу. Мэттью подумал, что стоит позвонить Эдуардо. Прошла уже неделя, может, его гнев хоть немного утих. Он бросил шланг, быстрым шагом вернулся в гостиную и взял телефон. Затаив дыхание, он нажал кнопку вызова. Сердце колотилось где-то у горла, пока он подносил трубку к уху. Через несколько секунд механический голос оператора сообщил, что абонент не отвечает. Ожидаемо. С такими минимальными попытками он вряд ли смог бы до него дозвониться. Был уже час дня. Мэттью принял душ, сбрил щетину и переоделся в опрятную одежду. Напоследок он доел оставшийся в холодильнике безвкусный ужин на вынос, чтобы восстановить силы. Когда он снова встал перед зеркалом в полный рост, от его запойного вида не осталось и следа — в зеркале отражался вполне приличный человек. Мэттью Эллис надел непроницаемые доспехи и вернулся к жизни! Он сразу же поехал в теннисный клуб. Играть он, разумеется, не собирался — там он не появлялся больше недели. Когда Land Rover остановился у входа, он сразу заметил того самого уборщика, лысеющего мужчину средних лет, с которым говорил в свой первый приезд. Именно тогда тот подсказал ему адрес бара, где работал Эдуардо. — Извините, — Мэттью подошел к нему и спросил напрямую. — Эдуардо сегодня вышел на работу? Мужчина, опиравшийся на швабру, при этих словах растерянно замер и покачал головой:  — Эдуардо? Он давно уволился, я уже очень долгое время его не видел. Мэттью вернулся в машину. Он не стал сразу заводить двигатель, а, глядя сквозь сетчатое ограждение на залитые солнцем ярко-красные корты, словно наяву увидел Эдуардо в его смешной униформе, с большой метлой в руках, с капельками пота на лбу, стоящего у задней линии. Он закрыл глаза и с горечью понял, что Эдуардо обрубил все нити, связывавшие их. Стиснув руль, он глубоко вздохнул и решил запустить запасной план — пойти с визитом в квартиру, которую Эдуардо снимал с соседями. Сейчас в Мэттью не было и следа высокомерия. Он ехал туда не только чтобы извиниться и попытаться вернуть его. Важнее всего было убедиться, что у Эдуардо всё в порядке, что этот парень не наделал непоправимых глупостей из-за его скотского поведения. Даже если Эдуардо, открыв дверь, примется его оскорблять, даст пощёчину и тут же захлопнет дверь перед носом — Мэттью готов был смириться с чем угодно. Лишь бы увидеть своими глазами, что он жив и здоров. Он завел мотор и мысленно взмолился, чтобы эти никчемные соседи Эдуардо всё это время были рядом с ним. Когда Мэттью уже почти добрался до района, где жил Эдуардо, какая-то Tesla с калифорнийскими номерами резко перестроилась прямо перед его внедорожником и медленно покатила. Острый логотип на крышке багажника так и сверкал у него перед глазами, и в нём вскипела глухая злоба. Какой же идиот вообще таскает Tesla по Колумбии? Он яростно нажал на клаксон, и в момент обгона опустил стекло, показывая жестом неприличный жест, и на чем свет стоит обложил этого самодовольного американского придурка отборной руганью. Местной. Только после этого он нажал на газ и умчался. Только выругавшись, он осознал, что сделал это на местном языке. Он проводил взглядом Tesla в зеркале заднего вида, мысленно желая, чтобы эта жестянка разбилась на следующем же повороте. Он припарковался у небольшого магазинчика, сунул владельцу пару крупных купюр и строго-настрого наказал приглядывать за машиной. Снова войдя в подъезд с его затхлым запахом, тёмными стенами и жирной копотью, он стал подниматься по лестнице. Остановившись перед деревянной дверью, он сделал десять глубоких вдохов, привёл в порядок одежду и трижды тихо постучал. Из-за двери послышались тяжёлые шаги, и открыла Валери. Увидев, кто пришёл, она округлила свои и без того выразительные глаза.  — О боже, это ты! — Здравствуй, Валери, — выдавил из себя Мэттью. — Эдуардо дома? Валери хотела ответить, но из-за её спины вынырнул светловолосый Рафаэль и заслонил проход. — Он никого не хочет видеть. А тебя — особенно. Проваливай, — прорычал он, враждебно уставившись на Мэттью, и, схватившись за дверную ручку, попытался закрыть дверь. — Знаю, — Мэттью успел подставить руку, удерживая дверь. — У меня одна минута. Эдуардо… он… с ним всё в порядке? Наглость Мэттью, видимо, окончательно вывела Рафаэля из себя, он с раздражением нажал на дверь:  — Слушай, ты ещё смеешь здесь появляться? — Я просто хотел убедиться… — Сейчас ему лучше, — Валери выглянула из-за плеча Рафаэля и быстро вставила слово. Рафаэль обернулся и бросил на неё укоризненный взгляд за эту «измену» и мягкосердечие. Услышав это, Мэттью наконец выдохнул — всё это время у него словно был камень на душе, — плечи его опустились.  — Хорошо. — Зачем ты пришёл? — спросила она. — Я должен кое-что сказать ему. В то утро он ушёл слишком внезапно, всё вышло из-под контроля, — ответил Мэттью. — Что-то настолько важное, о чем ты вспомнил только через неделю? — Валери закатила глаза. — Я знал, что он ни за что не захочет меня видеть сразу, — Мэттью не стал оправдываться и перевёл взгляд на облупившуюся стену. — К тому же… самому признавать то, что натворил, тоже нелегко. — Наговорился? Уходи, — Рафаэль вновь попытался выпроводить гостя. Тон его хоть и оставался жёстким, но враждебности в нём явно поубавилось. Мэттью кивнул. Он убрал руку, и деревянная дверь закрылась прямо перед его носом. Он начал спускаться по лестнице, но через пару шагов замедлился — в душе поднялась волна горького несогласия. Сегодня он наконец заставил себя подняться с дивана, взять себя в руки, и он не мог смириться с тем, что его так легко выставили, даже не дав шанса добиться встречи, не говоря уже о том, чтобы попытаться всё исправить. Поэтому он уселся прямо на ступеньку лестничной клетки. На ступеньках лежал слой жирной пыли, но Мэттью был слишком измотан, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Может быть, Эдуардо всё же выйдет. Сегодня суббота, у Мэттью не было ни встреч, ни планов. Времени у него полно. Он может подождать. Через полчаса непродуваемый подъезд превратился в настоящую парную. Рубашка его давно промокла и прилипла к спине. Жильцы, то и дело проходившие мимо, косились на него с недоумением, но Мэттью, облокотившись о стену и подперев подбородок рукой, никак на это не реагировал. — Ты всё ещё здесь. Позади раздался тонкий голос Валери. Она стояла на верхней площадке с пакетом мусора в руках. Она взглянула на его растрёпанный вид и вздохнула. Поставив пакет на пол, она опустилась рядом с ним на ступеньку. — Эдуардо… когда он вернулся, он был в ужасном состоянии, — тихо начала она, глядя на свои блестящие босоножки. — Я никогда не видела его таким, мы оба испугались. — У него… — Мэттью запнулся, осторожно подбирая слова, — он запирался в ванной и подолгу не выходил? — Только в первые пару дней. Ты же знаешь, когда ему совсем плохо, он… — Валери озабоченно нахмурилась, теребя прядь волос. — Боже, мы просто не знали, что с ним делать. Она выглядела такой же измученной и подавленной. Ей нужна была благодарность и признание. — Спасибо вам, — Мэттью серьёзно посмотрел на неё. — Спасибо, что были с ним все эти дни, что заботились о нём. Вы и так сделали всё, что могли. Услышав это, Валери с удивлением взглянула на него. Она покрутила прядь волос, окинула взглядом его мокрую от пота и измождённую фигуру. — На самом деле он тебе небезразличен, да? — тихо спросила она. — Судя по тому, как ты сам выглядишь, тебе тоже несладко. Мэттью промолчал, что означало согласие. — Я думаю, ему нужно поставить точку, — немного помолчав, сказала Валери с видом человека, повидавшего жизнь. — Я же вижу, что вы расстались нехорошо. Вам обоим нужно официально во всём разобраться — помиритесь вы или разойдётесь. Так будет лучше для вас обоих. Мэттью кивнул. — Он отдохнул несколько дней, самое страшное позади. Через три дня он выйдет на работу в свой бар, — Валери поднялась, отряхивая пыль с джинсов. — Ты сам подумай, что ему скажешь, и приходи. Она взяла пакет с мусором и, остановившись, строго нахмурилась:  — Слушай, британская задница. Если ты ещё раз посмеешь сказать ему какую-нибудь гадость, то ты придешь не извиняться, а добивать, — серьёзно предупредила она. — Если такое повторится, мы разнесём твою роскошную виллу в щепки. Я не шучу. Мэттью тоже поднялся. — Спасибо, Валери, — искренне пообещал он. — Я всё улажу. — Удачи, Papito. Она, наконец, улыбнулась и, напевая что-то себе под нос, скрылась за поворотом лестницы. На следующий день в обед Мэттью заехал в ресторан, где они с Эдуардо иногда бывали. Он заказал то же, что всегда. Слишком знакомый, чуть избыточный привкус тмина резко ударил в нос. Он тут же отложил приборы и сделал глоток ледяной воды. Официант, подливавший воду, заметил его замешательство и обеспокоенно спросил:  — Сеньор, вам не нравится еда? — Очень вкусно, — ответил Мэттью. — Просто кое-что вспомнилось. Вернувшись в пустую виллу, он остановился у входа в сад и вдруг вспомнил то, что было совсем недавно. Раньше, когда он возвращался из города после встреч или по делам, Эдуардо всегда был там. Иногда он лежал у бассейна, иногда сворачивался клубком на диване в гостиной. Он всегда делал вид, что ему совершенно всё равно, что Мэттью вернулся, — притворялся, что занят тем, что задерживает дыхание под водой, или что целиком поглощён трансляцией по телевизору. Но язык его тела выдавал. Каждый раз, когда внедорожник Мэттью замирал во дворе и двигатель замолкал, Эдуардо украдкой бросал взгляд в сторону ворот. А когда Мэттью открывал дверь и ловил этот полный надежды взгляд, Эдуардо тут же отводил глаза, делая вид, что ничего не случилось. Потом они сидели в саду, делили банку холодного пива и неторопливо рассказывали друг другу, что случилось за день. Мэттью знал: Эдуардо на самом деле всё это время ждал его возвращения. Мэттью закрыл глаза и вошёл в кабинет. Он опустился на ковёр и продолжил разбирать бумаги в коробке для хранения. Хотя сейчас большинство документов хранится в электронном виде, Мэттью по-прежнему имел привычку распечатывать важные бумаги и раскладывать их в алфавитном порядке. Он наткнулся на папку, отмеченную маркером, — это был его договор с Эдуардо. Он вытащил её и, пройдя в гостевую спальню, сел на кровать. Белые листы были безупречно чистыми, два экземпляра — один на английском, другой на испанском. В правом нижнем углу последней страницы стояла неловкая подпись Эдуардо. В тот день он, наверное, не понимал и половины английских слов, и никакой юрист не объяснял ему значение каждого пункта — но он всё равно подписал. Тогда Мэттью казалось, что он поступил очень умно. Всё, что он не мог контролировать — чувства, ожидания, границы, — он превратил в пункты. Чёрным по белому, стоимость услуг указана, обе стороны согласны, все счастливы. Ему казалось, что он никого не эксплуатирует, что это честная система для обеих сторон, и он даже испытывал некое самодовольство от собственной щедрости. Теперь, глядя на этот договор, его мутило от самого себя. Он вспомнил, как ему было чуть за тридцать, и его друзья один за другим женились, заводили детей. Те, кто раньше всех мог пить и гулять, вдруг начинали постить в соцсетях фото младенцев, обсуждать школы, марки подгузников и детское питание. Мэттью искренне недоумевал: куда делись эти люди? Что превратило их в одинаковые винтики семейной системы? Про себя он считал это неким коллективным духовным увяданием, капитуляцией перед житейским давлением. Он поклялся себе, что с ним такого не случится. Никогда. А потом он встретил Шарлотту. Он до сих пор помнил ту ночь, когда увидел её впервые. Она небрежно обронила какую-то фразу — он давно забыл, о чём именно шла речь, — но запомнил это странное чувство: будто почва впервые за тридцать с лишним лет ушла из-под ног — ощущение свободного падения, не имеющее аналогов в его прошлом. Вскоре после этого он начал понимать своих друзей. Не потому, что он пришёл к какому-то логическому выводу, а потому что его вдруг накрыло этим чувством, которое заставило его пересмотреть всё — и прошлое, и будущее. Он захотел дом. Не просто адрес, не просто недвижимость, а место, где его ждут. Он захотел иметь с ней ребёнка. Он захотел вить гнездо. Он захотел всей той обыденности, над которой когда-то смеялся. Это желание пришло откуда-то из животной глубины, оно было настолько первобытным, словно в нём проснулось что-то, долго дремавшее. Он не сопротивлялся. Ему даже стало легче. Оказывается, и у него это есть. В конце концов, он ничем не отличается от других. Однажды в юности он спросил у матери — женщины, которая всегда была опустошена и флиртовала с разными мужчинами на побережье Андалусии. Он всегда считал, что они с матерью — из одного теста. С обидой в голосе он спросил:  — Если ты так любишь свободу и эти эфемерные ощущения, зачем ты вышла замуж? Зачем родила меня? Мать тогда долго смотрела на него и наконец сказала:  — Когда придёт время — поймёшь. Тогда ему показалось, что она просто отделывается от него, говоря очевидные вещи в ответ на глупый вопрос. Но позже он всё чаще думал, что это, пожалуй, были самые искренние слова, которые когда-либо произносила эта взбалмошная женщина. С тех пор он думал, что знает, как это выглядит. Он опустил взгляд на договор в руках. Он вспомнил, как Эдуардо назвал его на корте «чёртовым туристом» и развернулся, чтобы уйти. Вспомнил, как, когда он отказался от двадцати долларов, Мэттью испытал не смущение, а что-то другое, чему тогда не мог подобрать названия. Вспомнил жёлтый бумажный зонтик, воткнутый в край бокала и пододвинутый к нему. Вспомнил, как Эдуардо молча обрабатывал рану у него на виске при свете складских ламп. Вспомнил, как Эдуардо сказал: «Ты заставил меня чувствовать себя дешёвкой!» — и тяжесть этих слов. Он тогда воспринял это как эмоциональный инцидент, который нужно уладить, сменил тему, сказал, что просто не выносит, когда обижают его сотрудников, — и инцидент был исчерпан. Ему казалось, он был очень спокоен и безупречен. Теперь он знал, что делал на самом деле. Он узнал это чувство, чтобы очертить его границы, запереть в управляемой клетке. Чтобы оно не распространялось, чтобы вновь не лишило его контроля над собственной жизнью. Потому что, если превратить человека в пункты договора, а отношения — в сделку, ни один живой человек не сможет застать тебя врасплох. По-настоящему спокойному человеку не нужно прилагать усилий, чтобы сохранять спокойствие. Мэттью смотрел на договор и понимал всю правду: он составил этот договор не для того, чтобы создать честную систему, защищающую обе стороны. Он нуждался в нём, потому что чувствовал опасность. Он был настолько слаб, что не хотел вновь испытать то чувство падения, и поэтому достал ручку с бумагой, пытаясь загнать то, что уже начало происходить, в подконтрольную ему конструкцию. Как если бы он пытался остановить падающий самолёт или ждал поезд, который никогда не отправится. Мэттью сидел на краю кровати, сжимая в руке договор, и слышал, как за окном ветер шевелит листья растений у бассейна. Конечно, это не сработало. Договор ничему не помешал. Эдуардо с первого дня постоянно выходил за рамки этих пунктов: он отказывался от подачек, он увёз его в приморский городок, он готовил, поливал цветы, тихо говорил «спасибо», он рассказывал о своём тёмном прошлом и касался лбом его лба, оставляя серый след… Он всегда был живым человеком, со своими ранами и тревогами. Просто Мэттью предпочитал делать вид, что не замечает этого. А потом, в какой-то момент, который он даже не отследил, Эдуардо уже проник во все уголки его жизни и изменил её. Мэттью не знал, можно ли назвать это «любовью». Факт оставался фактом: он сидел здесь, в руках у него был договор, который он составил, чтобы предотвратить именно то, что случилось, а сам он все эти дни не мог войти в спальню, поливал чужие растения, звонил по номеру, зная, что никто не ответит, и просидел целый день на лестнице в доме Эдуардо, только чтобы увидеть его. Этот договор с самого начала был насмешкой. Мэттью разжал пальцы, сложил бумагу в несколько раз и сунул в самый дальний угол прикроватной тумбочки. В понедельник Мэттью вышел из затянувшегося домашнего затворничества и наконец появился в офисе. Во вторник утром молодой подчинённый, получив подпись, замялся у его кабинета и осторожно поинтересовался: не случилось ли у него каких неприятностей в жизни? Мэттью, который перед выходом из дома тщательно проверил себя — чисто выбрит, костюм безупречен, вид совершенно нормальный, — нахмурился и спросил, с чего тот это взял. Подчинённый ответил, что он уже два дня подряд носит один и тот же галстук. В тот же вечер Мэттью отправился в бар, где работал Эдуардо. Валери не обманула — Эдуардо вышел на смену. Он долго сидел в машине, так до конца и не решив, что скажет. На этот раз он не стал готовить речь заранее, не стал обдумывать каждое слово, как бывало прежде — он уже понял, что это бесполезно. Когда он увидит Эдуардо, он поймёт, как поступить. Бар только начинал оживать, половина кабинок была занята подвыпившими посетителями. Мэттью постоял у входа несколько секунд и двинулся внутрь. Ещё издалека он заметил знакомый силуэт, от которого участилось сердцебиение. Эдуардо стоял за стойкой, как в тот день, когда Мэттью впервые увидел его, — занятый, смешивая коктейли для гостей. Он не заметил его прихода. Мэттью сразу увидел, что Эдуардо не в форме: он похудел, под глазами залегли тени, он был в рубашке с длинным рукавом, скрывавшей руки. Но он работал, двигался, не сломался. Мэттью утешал себя тем, что это хороший знак. Эдуардо нагнулся, чтобы достать из шкафа чистые стаканы, и, подняв голову, увидел Мэттью, стоявшего прямо перед стойкой. В баре играла старая песня, которую они когда-то вместе слушали в машине. В полумраке, под приглушённый шум голосов Мэттью смотрел на парня, стоявшего напротив. Никто не двигался, никто не произносил ни слова. Ворот рубашки Эдуардо был расстёгнут, и под ключицей блестела в свете ламп подвеска, которую Мэттью когда-то подарил ему. Он всё ещё носил её. Эдуардо перевёл взгляд, развернулся и равнодушно отошёл обслуживать гостей на другом конце стойки. Словно Мэттью был одним из множества незнакомых посетителей, заглянувших в этот вечер в бар. Вскоре все места за стойкой заняли. Мэттью не стал настаивать. Он отошёл в угол, выбрал самый тёмный столик и попросил у другого бармена стакан. Он не пил, просто поставил перед собой. В баре то прибывала, то убывала публика, одна песня сменяла другую. Он слушал, как вокруг него люди болтают и смеются, но, возможно, мрачная аура, исходившая от него, была настолько сильна, что никто не решался к нему подойти. Время от времени Эдуардо проходил мимо, разнося заказы, тихо переговариваясь с гостями, и ни разу не взглянул в его сторону. Мэттью смотрел на свой стакан, где напиток постепенно нагревался, и в голове у него было пусто. В два часа ночи в баре зажгли свет, последние посетители начали расходиться. Эдуардо вышел из подсобки и принялся мыть посуду, стоя к нему спиной. Он так и не обернулся. Мэттью поднялся и замер на месте. Какой-то бармен, которого он раньше не видел, подошёл к нему с настороженным видом и попросил покинуть заведение. — Хорошо, — ответил Мэттью. — Я ухожу. Он остановился у выхода и бросил последний взгляд назад. Эдуардо по-прежнему не оборачивался, его руки продолжали размеренно протирать стаканы. Мэттью толкнул дверь и вышел на ночной воздух. В среду утром в коридоре офиса тот самый молодой подчинённый поравнялся с Мэттью, взглянул на его лицо и осторожно спросил: — Вчера… не повезло? Мэттью покачал головой. Вечером в среду он снова пришёл в бар в то же время. Бармены, казалось, уже узнали посетителя, просидевшего здесь всю прошлую ночь. Увидев Мэттью, один из них многозначительно посмотрел в сторону Эдуардо, но не стал его задерживать. Как и вчера, Эдуардо делал вид, что его не существует. И, как и вчера, в два часа ночи Мэттью отправился домой один. В четверг утром молодой подчинённый, снова увидев Мэттью, ничего не спрашивал, лишь сочувственно покачал головой. Наступила уже третья ночь. Мэттью всегда придерживался правила «с третьего раза хватит»: если после трёх попыток вложиться или исправить что-либо он не получал никакой положительной отдачи, он был обязан остановиться. Если сегодня вечером Эдуардо по-прежнему останется равнодушен к его униженным взглядам, если в его поведении не наметится смягчения… возможно, Мэттью навсегда упустил свой шанс. В делах сердечных, в бизнесе, в любом деле, в которое стоит вкладываться, всё обстоит так. Безвозвратные потери — самая глупая одержимость, он больше не мог позволить себе влачить жалкое существование в безнадёжной войне на истощение. Он сел на своё обычное место в углу и заказал выпить. Эдуардо за стойкой не смотрел на него, он явно решил сделать вид, что его не существует. Мэттью смотрел на его хлопотливую фигуру и чувствовал, как в груди разрастается что-то, с чем он не мог совладать. Он допил свой стакан и заказал ещё один. Он прекрасно понимал, что делает. В глубине души он думал, что чем жалче он будет выглядеть, тем скорее ледяная броня Эдуардо даст трещину и тот не выдержит, подойдёт и скажет хоть слово — заберёт стакан, скажет не позориться здесь, пошлёт его куда подальше. Лишь бы Эдуардо заговорил, тогда появится хоть маленькая щёлочка, чтобы заставить его передумать. Он знал, насколько нелеп этот спектакль с самоистязанием. Всё равно он осушил третий стакан. Наступил час ночи, посетители разошлись, и яркий свет над головой не оставлял Мэттью места, чтобы спрятаться. Он опустил взгляд на пустой стакан и почувствовал, что пол под ним слегка покачивается. — Вам не стоило так много пить. Это был бармен, стоявший рядом. Он обратился к нему на английском с заметным акцентом, и в его взгляде смешались сочувствие и раздражение. Мэттью медленно поднялся, поднял голову и обвёл взглядом зал. За стойкой Эдуардо уже не было. Он не заметил, когда тот исчез в подсобке, и не знал, обернулся ли он хоть раз за этот вечер. — Знаю, — сказал Мэттью, опираясь на край стола. Он отказался от помощи и направился к выходу. В закрывающемся баре несколько сотрудников убирали со столов, никто не удостоил жалкого пьяного посетителя и взглядом. В переулке за баром народу уже не было, только вдалеке, на перекрёстке, горел одинокий фонарь. Ветер доносил запах сырой листвы. Он пошёл по переулку в сторону главной улицы, глядя на свою шатающуюся тень под фонарём. С каждым шагом хмель, смешавшись со свежим воздухом, ударял в голову всё сильнее, он потерял твёрдость походки, а в голове крутились мысли, которые он не мог остановить. В нормальном состоянии он непременно услышал бы тихие шаги за спиной и заметил бы тень, замершую в мёртвой зоне фонаря, а потом начавшую красться за ним. Но сейчас он ничего не замечал. Они вышли из-за спины и преградили ему путь, когда он уже зашёл в самую тёмную часть переулка. Двое парней. Свет уличного фонаря падал на их лица, они выглядели едва достигшими совершеннолетия, а может, и нет. Один сунул руку в карман и вытащил складной нож. Движение было ловким, привычным, словно делал он это далеко не в первый раз. Мэттью остановился, посмотрел на их напряжённые лица, затем на нож, направленный на него. Благодаря выпитому и своему и без того нарушенному восприятию риска он оставался абсолютно спокоен. Второй что-то сказал на испанском, его взгляд скользил между часами на запястье Мэттью и карманом его пиджака. Мэттью опустил глаза на свои часы, затем на уголок телефона, торчавший из кармана, и понял, что им нужно. Он нагнулся, чтобы достать бумажник, но пальцы его не слушались. Он вытащил две двадцатидолларовые купюры и протянул им. — Забирайте и катитесь, — сказал Мэттью по-испански. Парень с ножом покачал головой и остриём указал на его запястье и карман. Очевидно, они настаивали на том, чтобы заполучить его Patek Philippe, телефон и всё содержимое бумажника. Мэттью убрал купюры обратно и посмотрел на эти две наглые, не знающие страха юные физиономии. В нём, сквозь алкоголь, поднялось непозволительное высокомерие. Десять с лишним лет назад в армии он видел вещи куда опаснее. Двое пацанов, только научившихся держать нож, — он справится. Он сделал полшага вперёд, пытаясь обойти лезвие и перехватить горло, но движения его были слишком медленными. Остриё мгновенно упёрлось ему под рёбра, прорезав ткань рубашки. Мэттью отшатнулся, потерял равновесие, наступил на скользкий мох, затылком ударился о кирпичную стену и сполз по ней на землю. Мелкий подонок проворно набросился на него, обшаривая карманы, срывая с запястья часы, выхватывая бумажник целиком. Второй стоял на шухере. Мэттью попытался подняться, опираясь на локти, но почувствовал острую боль в ладони — среди битого кирпича на земле валялись осколки стекла, и одно вонзилось в руку. Что-то — возможно, рукоятка ножа, возможно, подошва ботинка — ударило его по лицу, из уголка губ потекла кровь, сладковатая, с металлическим привкусом. Потом шаги стихли, и переулок снова погрузился в тишину. Мэттью не пытался встать. Он так и остался лежать на земле, прижимаясь спиной к сырым камням, глядя вверх. Над головой между двумя домами были натянуты верёвки для белья, на них висела яркая одежда, колыхавшаяся на ночном ветру. Выше, в небе, быстро неслись облака, то открывая, то закрывая несколько звёзд. Во рту был привкус крови, саднило висок и рёбра. Он ждал, что его накроет реакция — сердце забьётся чаще, адреналин хлынет в кровь, мозг начнёт лихорадочно искать выход и решение вызвать полицию. Но ничего этого не было. Он просто лежал, чувствуя необыкновенную ясность, словно его окунули с головой в воду и вытащили обратно — хмель отступил, и всё стало кристально чётким. Первая мысль, пришедшая ему в голову, была об Эдуардо. Эдуардо живёт в таких переулках. Он живёт не в фешенебельном районе с виллами и бассейнами, а среди таких вот подворотен, в ночах, полных опасности, лицом к лицу с угрозами, которые могут вынырнуть из темноты в любую минуту. В пятнадцать он сбежал из приюта, выживал в диком, жестоком городе, ввязался в банду, сел в тюрьму, вышел, имея за плечами долги, с которыми не расплатится и за полжизни, и каждый вечер он продолжает жить и двигаться сквозь эту тьму. Это мир, с которым Эдуардо сталкивается каждый день. Мэттью Эллис всего лишь дал ему на несколько месяцев виллу, внедорожник и кредитку без лимита, а сам сидел в ярко освещённой гостиной и с высоты своего положения поучал: тебе нравятся только эти удобства. Я тебе не нравлюсь, тебе нравится чувство безопасности. Он всегда думал, что видит насквозь мотивы Эдуардо, анализировал утилитарную составляющую в его чувствах и считал себя правым, найдя истинную подоплёку этого «нравится». Он защищал себя этой системой анализа, кичился своей трезвостью и рациональностью, не позволяя никому использовать несуществующие чувства, чтобы извлечь из него выгоду. Но теперь, лёжа в этом забытом переулке, чувствуя на губах кровь, а под спиной холодный камень, он наконец понял, в чём был его главный просчёт. Эдуардо был рядом вовсе не ради его денег. Эдуардо, в мире, полном жестокости и случайностей, выбрал его, чтобы довериться. В его жизни, где доверие даётся так тяжело, что становится почти роскошью и слабостью, он выбрал Мэттью Эллиса, «не такого уж плохого парня», чужестранца. А Мэттью прописал цену этому доверию в договоре, а потом в ссоре сказал ему в лицо, что его чувства ничего не стоят, что он «гребаная шлюха». Где-то вдалеке послышался шум машины, ветер снова шевельнул одежду на верёвках. Это озарение пришло внезапно и ушло бы так же быстро — оба грабителя ещё не успели уйти далеко. В этот момент из темноты переулка, знакомая до боли, вынырнула тень. Она бесшумно пробежала, скользнула вдоль стены, подхватила валявшийся на земле кусок кирпича и, не издав ни звука, подкралась сзади к тому, кто всё ещё пересчитывал содержимое бумажника. Эдуардо занёс кирпич и со всей силы обрушил его на затылок парня. Глухой удар и истошный вопль — парень с ножом рухнул лицом вниз. Нож выпал у него из рук, и Эдуардо одним движением ноги отшвырнул его в грязную воду сточной канавы. Второй попытался оказать сопротивление, судорожно ощупывая себя в поисках оружия. Но, взглянув на окровавленный кирпич в руке Эдуардо и его ледяное, ничего не выражающее лицо, он замер, не смея вздохнуть. А через несколько секунд бросился прочь, в другой конец переулка. Мэттью повидал на своём веку немало, но этот нефильтрованный, первобытный облик Эдуардо заставил волосы на его руках встать дыбом, но в то же время перехватил горло и бросил в жар. Это было совершенно необъяснимо. Должно быть, он действительно сильно ударился головой. Фигура беглеца растворилась в темноте переулка. Эдуардо отбросил кирпич, присел на корточки и быстрым движением обшарил лежащего без сознания парня, извлекая добычу. Затем своей характерной расслабленной походкой он направился к Мэттью. Он стоял спиной к фонарю, и его лицо было в тени. Сверху вниз он смотрел на Мэттью, всё ещё сидевшего на земле, и протянул ему часы, бумажник и телефон. Мэттью долго не двигался с места, моргая и пытаясь понять, не привиделось ли ему это в агонии после удара. Но Эдуардо стоял перед ним во плоти, а галлюцинации не могут быть такими реальными. — Ты как здесь оказался? — спросил Мэттью. Эдуардо отвернулся в сторону облупившейся кирпичной стены:  — Я был на складе, услышал шум. — Спасибо, — с усилием проговорил Мэттью, протягивая израненную руку, чтобы забрать свои вещи. Ночь стала ещё тише, где-то вдалеке залаяла собака. Мэттью, превозмогая боль в ладони, пересчитывал и раскладывал свои вещи. Эдуардо стоял рядом, молча глядя на него. Их молчание нарушал лишь бездыханный человек, лежавший позади. Эдуардо подошёл к нему, наклонился и проверил пульс на шее. — Живой, — сказал Эдуардо, вытирая кровь о подол рубашки, и тихо добавил: — Тебе стоило быть осторожнее. А если бы я его насмерть забил? Что тогда? Мэттью неожиданно ухмыльнулся — на губах проступила кровавая полоска. — Ничего страшного, — он посмотрел на Эдуардо. — В моём внедорожнике большой багажник. Найдём живописный обрыв и сбросим его вместе. Эдуардо не ответил. Но Мэттью явно заметил, как уголок его губ дёрнулся вверх, прежде чем он снова заставил себя нахмуриться. — Ты сошёл с ума, Мэттью Эллис, — покачал головой Эдуардо и закурил. Огонёк сигареты мерцал в темноте. Мэттью сидел на холодной, пропитанной грязью земле, тело его ныло от боли, лоб был рассечён, и, скорее всего, у него было лёгкое сотрясение. Но если ради того, чтобы Эдуардо предстал перед ним и у них появился шанс заново заговорить, нужно было получить по лицу, он считал эту сделку чертовски выгодной. Эдуардо выкурил полсигареты, затушил её и наконец произнёс: — Чего ты, чёрт возьми, добиваешься? — Я хочу с тобой поговорить, — немедленно ответил Мэттью. — Говори. Мэттью огляделся вокруг — этот переулок с мусором и кровью, и лежащий без сознания человек. — Не здесь, — сказал он. Эдуардо некоторое время смотрел на него, уперев руки в бока, словно в нём шла внутренняя борьба. Его взгляд упал на изрезанную стеклом руку Мэттью и окровавленный висок:  — Сможешь идти? — Попробую. Мэттью попытался подняться, напрягая ноги. Он переоценил своё равновесие: после двух попыток колени подогнулись, и он едва не рухнул в грязную лужу. Эдуардо вздохнул, схватил его за руку, перекинул её себе через шею, затем обхватил его за плечи и талию, помогая подняться с земли. Мэттью привалился к его не слишком широкому, но надёжному плечу. Ночь уже набрала прохладу. Эдуардо, полуволоча, полуобнимая его, повёл в маленькую подсобку за баром. Тесная подсобка всё так же была заставлена ящиками с алкоголем и бутылками с чистящими средствами. Эдуардо усадил Мэттью на белый пластиковый стул, а сам сел напротив и принялся рыться в ящике стола в поисках аптечки. Он начал с того, что принялся извлекать осколки стекла из ладони Мэттью. Пинцетом, зажав ватный тампон, пропитанный йодом, он осторожно убирал мелкие частицы, застрявшие в коже. Одной рукой он придерживал дрожащую руку Мэттью, и от него всё так же пахло знакомым до боли запахом — табаком, лаймом и лёгкой испариной. Эдуардо сосредоточенно обрабатывал рану, опустив глаза, не глядя на Мэттью. — Ты снова залечиваешь раны клиенту, который вляпался в неприятности, — сказал Мэттью. Эдуардо проигнорировал его. Убрав крупные осколки с поверхности, он принялся вытаскивать пинцетом крошечные стеклянные занозы, впившиеся в кожу. Рукав его рубашки был закатан, и под светом люминесцентных ламп Мэттью увидел несколько розовых полос — свежих, уже успевших покрыться тонкой корочкой царапин. Он не удержался и свободной рукой потянулся к ним, застыв на мгновение у самого края. — Ещё больно? — спросил он. Эдуардо замер в тот же миг, когда пальцы Мэттью почти коснулись его. Он отдёрнул руку, покачал головой, бросил пинцет на стол и вместе со стулом отодвинулся на полшага назад. — О чём ты хотел поговорить? — спросил Эдуардо. Мэттью понимал, что в таком виде просить о чём-то — верх наглости, но чувствовал он себя отвратительно: его мутило, одежда была в грязи, голова всё ещё кружилась — то ли от выпитого, то ли от удара, то ли от того, что человек, о котором он думал дни и ночи, сидел сейчас напротив него. — Можно мне сначала воды? — тихо попросил он. Эдуардо нахмурился с видом человека, которого отвлекают от важного дела, но всё же вышел. Вернулся он почти сразу, поставив перед Мэттью стакан с такой силой, что тот едва не опрокинулся. Мэттью сделал глоток ледяной воды, чувствуя, как она гасит жжение в желудке и возвращает ему способность говорить. — Прежде всего, я хочу извиниться, — начал он. — С чего ты взял, что мне ещё нужны твои извинения? — спросил Эдуардо. — Ты до сих пор не забрал свои растения, — сказал Мэттью. — Я думаю, в глубине души ты всё ещё надеешься когда-нибудь вернуться. — На самом деле я уже договорился, завтра их заберут, — ответил Эдуардо. — Ты всё ещё носишь подвеску, которую я тебе подарил, — Мэттью перевёл взгляд на расстёгнутый воротник. — Это между мной и тобой, придурок. К подвеске-то какие претензии? — сказал Эдуардо. — Я наговорил тебе таких жестоких, грязных слов, а ты всего лишь дал мне пощёчину, — продолжал Мэттью. — Ты мог бы ударить сильнее. — Верь или нет, но я вообще-то не из тех, кто решает проблемы насилием, — Эдуардо упёр руки в бока. — Да ну? А тот парень в переулке? — Он первый напал на тебя с ножом, — парировал Эдуардо. И вот оно, уязвимое место. — Ты заступился за меня. Это доказывает, что я тебе небезразличен, — указал на это Мэттью, но в голосе его не было и тени самодовольства. Эдуардо замолчал, понимая, что попался в ловушку собственной логики. — Ладно, — сдался он наконец. — Ты мне небезразличен, чёрт возьми. Потому что ты настоящий подонок, который жестоко со мной обошелся. Я не могу сделать вид, что ничего не было. Я только-только начал приходить в себя, а ты снова лезешь… Тебе мало? Ты хочешь унизить меня ещё сильнее? В его словах уже почти не было злости — не потому, что гнев угас, просто усталость взяла верх. — Прости, что причинил тебе боль. Не один раз, — сказал Мэттью, опуская взгляд на очищенную ладонь. — Я не должен был этого говорить. За эти дни я много думал, я не имел в виду то, что сказал. — Но когда ты это говорил — что я с тобой только ради денег и когда называл меня шлюхой — ты выглядел чертовски убедительно. — Я не умею обращаться с чувствами, Эдуардо, — с трудом проговорил Мэттью. — Поэтому, когда ты сказал, как много я для тебя значу, моей первой реакцией было бежать. Я самовольно объявил твои чувства ничего не стоящими, думая, что так смогу избежать того, что чувствовал сам. Эдуардо молчал, и Мэттью продолжил: — Боже… да даже мой договор был всего лишь попыткой избежать правды. Это было так несправедливо по отношению к тебе. Я загнал тебя в рамки, которые сам придумал, и каждый раз, когда ситуация выходила из-под контроля, я прятался за этот договор. Я надевал его, как броню, потому что боялся увидеть себя настоящего. — Ты сказал, что избегал правды, — спросил Эдуардо. — Мэттью, от какой правды ты бежал? — Эдуардо, — Мэттью посмотрел ему в глаза. — Ты мне нравишься. Мне кажется, я понял это ещё на теннисном корте, когда впервые тебя увидел. Эдуардо сглотнул и быстро опустил ресницы. Мэттью признавался, как подросток, набравшийся смелости, чтобы открыться своему капитану баскетбольной команды, который всегда был так добр к нему:  — Ты мне нравишься. То, что между нами, не должно быть сделкой. Ты не моя собственность, не моё вложение, не мой работник. Ты — это ты. И я люблю просто тебя. Он вздохнул, плечи его опустились:  — Но я уже причинил тебе боль. Я могу лишь умолять тебя о прощении. Простить или нет — решать тебе, но я должен извиниться. И за то утро тоже — что оставил тебя одного в доме… это было безответственно. Я должен был остаться с тобой… — Мэттью, — перебил его Эдуардо, и голос его звучал хрипло. — Это не твоя вина. Я иногда довожу людей до бешенства. Со мной бывает трудно. — Нет, — возразил Мэттью. — Это не так. Каждый имеет право на слабость. На самом деле, Эдуардо, из нас двоих смелее — ты. Если бы не ты, у меня никогда бы не хватило смелости сказать то, что я чувствую. Эдуардо сидел на стуле, обхватив голову руками и нервно теребя волосы. Наконец он поднял глаза и встретился взглядом с Мэттью. — Я не должен был обвинять тебя в связи с Мисти, — тихо пробормотал он. — И бить тебя тоже не стоило. Это было слишком. — Пощёчину я заслужил, — сказал Мэттью. — И я видел, что ты не хотел. — Мэттью, — тихо позвал Эдуардо. — Тогда у меня в голове всё смешалось. Я был не в себе. Я испугался, что договор закончится, я боялся, что ты уйдёшь, как мой отец… Я тайком смотрел фотографии твоей бывшей жены — не для того, чтобы следить за ней, я просто хотел понять твоё прошлое, а ты ничего мне не рассказывал. При этих словах у Мэттью защипало в уголках глаз, и дело тут было явно не в ноющей ране на виске. — На самом деле, — сказал Мэттью, шмыгнув носом, — когда мы расставались с бывшей женой, она сказала, что я не умею любить. Недавно я понял, что она была права. Я правда не умею. Но я могу научиться. Я очень хочу научиться. Он смотрел на сидевшего перед ним парня почти с благоговением и спросил: — Эдуардо, ты дашь мне ещё один шанс? Эдуардо смотрел на него. — Ты останешься со мной? Если ты этого хочешь. Я тоже останусь с тобой. Если ты этого хочешь. Я буду рядом столько, сколько ты мне позволишь. Произнося эти слова, Мэттью понимал, что у него больше нет козырей. Он отказался от всех путей к отступлению, и всё, что у него осталось, — это искреннее сердце. Он протягивал его парню и ждал, примет тот его или нет. — Эдуардо, не заставляй меня умолять, потому что я действительно буду умолять, — сказал он наконец. — Дай мне ещё один шанс. На этот раз я всё сделаю правильно. В подсобке воцарилось долгое молчание. Часто молчание становится началом обвала переговорных позиций. Но это были не переговоры, у Мэттью не было никаких позиций — он просто сказал правду и теперь готов был принять любое решение Эдуардо. Каждая секунда ожидания была пыткой. — Я подумаю, — наконец сказал Эдуардо, отводя взгляд. — Хорошо, — Мэттью облегчённо выдохнул. — Ты знаешь, где меня найти. Я всегда буду ждать тебя дома. Он улыбнулся, опираясь здоровой рукой о колено, и собрался встать. — Сиди. Эдуардо остановил его, надавив на плечо, и усадил обратно на стул.  — Я ещё не обработал твой висок. Спустя полмесяца Мэттью решил выкупить виллу, которую они снимали. Владелец как раз был не прочь продать недвижимость, а у Мэттью сейчас недостатка в решимости остаться в Колумбии не было. Поскольку Салли всё ещё была в отпуске, ему пришлось лично вести переговоры с пронырливым риелтором, мотаться по банкам и государственным учреждениям, собирая все эти бесконечные и нудные справки. Эдуардо совершенно не разбирался в подобных бюрократических процедурах и бумажной волоките. Парень мог лишь изредка помочь сбегать по делам да разобрать документы. Но Мэттью больше не выходил из себя от «низкой эффективности» — стоило ему поднять голову и увидеть Эдуардо, сидящего рядом, грызущего колпачок ручки и сражающегося с контрактами, как все эти бюрократические сложности начинали казаться вполне сносными. Вечером того дня, когда договор купли-продажи был наконец подписан, Мэттью стоял на террасе с банкой пива и, повинуясь внезапному порыву, набрал номер матери. В последний раз они по-настоящему разговаривали на похоронах отца. — Как там Испания? — спросил Мэттью, глядя на огни вдалеке. — Ты же знаешь, это Испания, — голос матери звучал отстранённо и сдержанно. — Тепло, сухо. Мэттью, ты звонишь не просто так? Я же знаю, ты не звонишь, чтобы поговорить о погоде. — Я только что купил дом в Медельине, — сказал Мэттью. — Вот как? Я слышала, ты уехал в Колумбию. Как там жизнь? — Меня всё устраивает, — ответил он. — Отлично. Их разговоры с матерью всегда были такими. Они никогда не вдавались в подробности жизни, и спустя десятилетия между ними остались лишь редкие холодно-вежливые звонки. Как дела? Хорошо. Мэттью поднял голову, глядя на звёзды, мерцающие сквозь облака. — Недавно я вспомнил свой давний вопрос. Я спросил тебя тогда: зачем ты вышла замуж? Зачем родила меня? В трубке послышался смешок. — Что же я тебе ответила? — Ты сказала: «Когда придёт время — поймёшь». В трубке повисло молчание, нарушаемое лишь слабым электрическим шумом. — Похоже на меня, — наконец произнесла мать, и в её голосе всё ещё слышалась та привычная, небрежная усмешка. Мэттью был её сыном, поэтому он знал: она помнит свой ответ. Её напускное «забыла» было всего лишь привычным приёмом, чтобы скрыть свои настоящие чувства. — Кажется, я недавно начал понимать, что ты тогда имела в виду, — сказал Мэттью. — Что ж, это радует, — ответила она. — Могла бы иногда приезжать в Колумбию на каникулы, — пошутил Мэттью. — Но предупреждаю сразу: жить у меня ты не будешь, я этого не вынесу. — Спасибо, Мэттью, — в этот раз в её смехе послышалась искренняя нотка. — Слишком далеко. Ты же знаешь, как я ненавижу долгие перелёты. Она была его матерью, а значит, страдала той же традиционной британской болезнью — аллергией на проявление искренних чувств и близости. Они обменялись ещё парой ничего не значащих фраз и попрощались. После покупки дома Эдуардо заявил, что отделка главной спальни его не устраивает — он захотел поменять цвет обоев на тёплый, жизнерадостный, травянисто-зелёный. Мэттью, к тому же, приобрёл за немалые деньги несколько абстрактных картин бывшего соседа Эдуардо, Рафаэля, и повесил их в коридоре. В тон новым обоям Мэттью нанял дизайнера, чтобы тот заново продумал всё мягкое оформление дома. Он был совершенно уверен, что дизайнер, сговорившись со строительной компанией, решил его ободрать как липку. Мэттью, в свою очередь, проявил твёрдость характера: он сел сверять смету, пункт за пунктом, и в итоге добился устраивавшей его цены. Немалую роль в этом сыграл и Эдуардо, стоявший за его спиной всё это время, скрестив руки на груди и глядя на подрядчиков взглядом, от которого у них кровь стыла в жилах. Одно его присутствие избавило Мэттью от лишних споров. За несколько дней до начала работ они вместе с Эдуардо устроили разбор вещей в спальне. Когда они, перебрав последнюю коробку и усевшись на ковёр, решали, что оставить, а что выбросить, среди вороха бумаг, старых коробок и просроченных квитанций они наткнулись на тот самый первый договор. Оба на мгновение замерли, глядя на сложенный в несколько раз лист. Мэттью повернул голову и встретился взглядом с Эдуардо. Они переглянулись и одновременно улыбнулись, не сказав ни слова. Мэттью небрежно взмахнул рукой, и контракт полетел в коробку с мусором. Спустя месяц в Медельине стояло яркое, залитое солнцем утро. Мэттью развалился в шезлонге у бассейна и созванивался по видео с Шарлоттой. В Париже как раз наступило время послеобеденного кофе. — У твоего нового дома отличный вид, — улыбнулась Шарлотта. На заднем плане слышалось жужжание кофемашины. — Вы с Адель всегда можете приехать отдохнуть. Я тут приглядываюсь к местным международным школам. Если она захочет сменить обстановку и немного поучиться в Южной Америке — без проблем, — вспомнил кое-что Мэттью. — Да, кстати, как там твоего нового парня зовут? — Исаак! — Ну да, Исаак. Если он захочет приехать… У меня, в конце концов, две гостевые спальни, — Мэттью потянулся. Он переложил книгу, которую держал в руках, и слегка изменил угол телефона. В кадр попал Эдуардо — босиком на траве, со шлангом в руках, он поливал растения. — Это Эдуардо? Передай привет, Мэттью! — крикнула Шарлотта. Услышав своё имя, Эдуардо обернулся, увидел телефон в руке Мэттью и, не выпуская шланга, небрежно махнул рукой в сторону камеры, после чего вернулся к своим растениям. Шарлотта посмотрела на экран и на мгновение замолчала. — Ты выглядишь очень хорошо. Честно, — улыбнулась она. — Я знаю, — Мэттью поднял глаза от экрана и посмотрел на Эдуардо, сновавшего между горшками с растениями. У современного общества есть один общий недуг: люди хотят вложить минимум усилий и сразу получить результат. Но на самом деле всё по-настоящему важное может расцвести и принести плоды только спустя долгое время. Они с Эдуардо по-прежнему, как и все пары, спорили, ссорились, неизбежно разбивали друг другу сердца, а потом снова мирились. Просто Эдуардо больше никогда не брался за лезвие. Шарлотта когда-то сказала, что он не умеет любить. Теперь Мэттью думал, что она была не права: он действительно любил её, и он действительно любит Эдуардо. Хотя, возможно, она была не совсем не права — у него есть способность любить, но когда-то его способ выражать любовь был ужасен. Теперь он наконец начал понимать, что любовь — это не только «обеспечивать» и «защищать». Есть ещё вещи, которые у него никогда не получались: быть рядом, слушать, позволять другому причинять тебе боль и не отвечать тем же. Он ещё не научился этому полностью, но он уже на пути. Когда-то Мэттью говорил, что он существо, привязанное к смене сезонов. Ему нужны были отчётливые четыре времени года, нужны были осязаемые временные метки: осенью — опавшие листья, зимой — иней, первый весенний дождь, барабанящий по тротуарам, возвещающий, что новый год начался. Ему казалось, что в тропиках этого нет. В тропиках нет места меланхолии, там каждый день повторяется одно и то же солнце, и поэтому люди там теряют чувство времени. Теперь он понимает, каким высокомерным было это утверждение. У тропиков есть своё время, просто оно течёт в ином ритме. Мартовские дожди здесь не похожи ни на какие другие. В Медельине каждый день ровно во второй половине дня начинался ливень — он яростно хлестал двадцать минут, а затем так же внезапно прекращался, оставляя после себя густой запах, смесь земли, растений и горячего асфальта. Сначала Мэттью носил с собой зонт, но потом заметил, что местные никогда этого не делают: идёт дождь — значит, промокнешь. Он постепенно тоже перестал брать зонт. В апреле-мае воздух стал ещё более влажным, рубашки прилипали к телу, и казалось, что этот дикий город оставляет свой отпечаток прямо на его коже. Он не мог сказать, с какого именно дня перестал чувствовать дискомфорт. Как не мог сказать, с какого дня научился, взглянув на облака во второй половине дня, понимать, когда начнётся ливень. Он начал различать птичьи голоса. Каждое утро в дереве у двора раздавалась трель, похожая на звук переливающейся жидкости в стеклянном стакане. Он выяснил, что это птица желтуха, обычная для здешних мест. Местные даже не обращают внимания на её пение, как лондонцы не вслушиваются специально в воркование голубей на Трафальгарской площади. Он вспомнил, как в конце февраля они с Эдуардо шли по улице, и тот внезапно остановился, подняв голову. Всё дерево гуаякана взорвалось густыми жёлтыми цветами, лепестки усыпали тротуар. Мэттью тогда бросил лишь небрежное «красиво» и поторопил его идти дальше. Он не знал тогда, что это перелистывалась страница тропического сезона. Он всё ещё думал, что он здесь всего лишь проездом. За это время Эдуардо на скопленные деньги арендовал помещение и открыл автомастерскую. Он даже позвал тех друзей из приморского городка, которые тоже хотели попробовать свои силы в Медельине. Он по-своему укоренился в городе заново, протянув свои корни обратно в то место, которое когда-то дало ему приют. Спустя два месяца, однажды вечером, Мэттью ждал Эдуардо в его мастерской. Сидя на перепачканном маслом стуле, он разбирал рабочую почту. В мастерскую зашёл клиент за машиной и перекинулся парой слов с Эдуардо. — А этот белый что тут делает? — клиент заметил Мэттью в углу и с интересом оглядел его дорогую, пусть и неформальную одежду. — Турист неудачливый, машина сломалась? — Я здесь живу, — ответил Мэттью на испанском, вежливо поднимая голову. Клиент пожал плечами и продолжил обсуждать с Эдуардо детали ремонта. В этот момент в почтовом ящике Мэттью появилось письмо от Салли. — Я выхожу на работу, — лаконично сообщила она. Мэттью осознал, что два месяца отпуска Салли подошли к концу. Незаметно для него прошло полгода с того дня, как он впервые ступил на землю Колумбии. — Ты обещал вернуться в Гонконг через полгода. Какие теперь планы? — следом пришло второе письмо. Мэттью слушал, как Эдуардо торгуется с клиентом. На щеке парня темнели две масляные полосы. Он едва заметно улыбнулся и набрал на экране: — Я не собираюсь возвращаться. Отправив сообщение, Мэттью нажал кнопку блокировки и погасил экран.