Отпевание

Эйвальд по обыкновению прижался к деревянной стене и, встав рядом с дверью, прикрыл глаза. Спрятав подрагивающие руки за спину, чуть ссутулился и принялся ждать свою спутницу. Через час начнется отпевание, его нелюбимая часть службы в церкви... Однако выглядел он с иголочки. Плотная траурная ряса, принадлежавшая раньше какой-то девушке, была идеально и бережно выглажена Сестрой и сидела на худом, почти феминном теле эльфа так, будто сшита точно по его меркам. Прямые персиковые волосы, чуть касающиеся плеч, были тщательно убраны в небольшой хвостик, а крестик, что висел на шее, блестел так, что отражал от себя свет разноцветной религиозной фрески, возвышающейся над с алтарем священника в главной зале церкви. Эйвальд был готов. К этим дням он всегда готовился с особой тщательностью, так, чтобы Отец был спокоен хотя бы за него. К его удивлению подобные мероприятия проходили довольно часто в их церкви: старики доживали свой недолгий, по его меркам, срок в стенах любимых изб и приносили их сюда уже в гробах ногами к алтарю. Все же это было необычное общество для лесного эльфа: в его доме эльфы практически не старели и большинство из них выглядело молодо, а в церкви частыми гостями были именно старые люди, поначалу искоса смотревшие на него время от времени, оценивая его длинные эльфийские уши с кисточками на конце и изящое юношеское лицо. Впрочем, судить он их не желал, ведь он тоже был диковинкой в обществе людей, никогда не выезжавших дальше соседнего села в которых жили такие же люди никогда не видевших прочие расы. Про это ему поведала Сестра - обходительная девушка, что служила в церкви наравне с Эйвальдом, когда он только сюда прибыл, паралелльно объясняя его обязанности и как здесь принято себя вести. За недолгую вынужденную службу он даже успел выучить молитвы, что радушно приютивший его Отец вскоре вновь будет петь во имя неизвестного ему покойного. Отпевания всегда переносили его туда, куда заглядывать хотелось меньше всего на свете. В эти моменты в церкви царила действительно унылая атмосфера и громкий бас священников, эхом раздающийся по небольшому помещению, никогда не мог заставить Эйвальда расслабиться хоть на секунду. Приходилось смотреть в пол, держа свечу у сердца и делать вид, будто ему искренне жаль покойных так же сильно, как было жаль их близким. Впрочем, это никогда не мешало эльфу поглядывать на красивую куколку в деревянной коробке и представлять совсем иные лица. Матушка и отец всегда мерещились ему, если он позволял себе поднять взгляд. Он не смог даже увидеть их трупы в тот адский день, когда ему пришлось сбежать из родного дома и не представлял живы ли они вообще. Почувствовав, что мысли заходят не туда, а сквозь прикрытые веки уже ощущаются слезы, Эйвальд тряхнул головой, чтобы сбросить наваждение. Юноша нахмурился, упершись взглядом в дверь, за которой ожидал свою соратницу. Он не помнил, чтобы хоть раз эта девчушка была готова вовремя на богослужение. Хоть они и были единственными сверстниками, дружеских отношений у них не сложилось. По крайней мере Эйвальд не воспринимал их таковыми. Девушка позволяла ему входить в свою комнату без стука, но разрешение это имели все здешние церковнослужители. Казалось, будто ей в целом плевать кто и зачем нарушает ее покой - у нее не было ни времени, ни желания следить за тем, кто и что от нее хочет. Однако Эйвальд не позволял себе грубо нарушать ее покой или чем бы она там ни занималась. Он невозмутимо ожидал выхода девушки возле двери комнаты, что была ей выделена. Но, хоть терпеливость и была его положительной чертой во многом, волнение перед тревожным событием заставило его принять хоть какие-то действия. Он аккуратно постучал три раза и, предупреждая, что заходит, открыл дверь. Не успел Эйвальд войти, как раздался большой взрыв, повлекший за собой стену серого дыма. Юноша вздрогнул, чуть покашливая и нахмурился пуще прежнего, разгоняя дым рукой от своего лица. Девушка вновь занималась своими опытами, чья цель эльфу не была ясна. И вновь она забыла о том, что должна была сделать. — Клер! Я думал ты готовишься к отпеванию! – послышались нотки раздражения. Эйвальд подошел ближе и за развевающимся дымом стали показываться блики огромных круглых защитных очков. Эльф с упреком взглянул на девушку: та была одета в грязный, на три размера больше нее самой серый фартук, рукава некогда белой рубашки были небрежно завернуты до логтей, а на ногах были огромные штаны, в талии подшитые под размер хрупкой низкой девушки. В руке она держала дымящуюся колбу с какой-то субстанцией в ней. Удивительно, что она не рассыпалась на стеклянные кусочки прямо у нее в руке после такого эффектного трюка. — И вот так ты собираешься показаться Отцу? – эльф скептически выгнул бровь, скрестив руки на груди. — Упс. А который час? Я опоздала? – буднично произнезла девушка и невозмутимо поставила колбу на свой большой рабочий стол. — К твоему счастью нет. У тебя еще 40 минут. Хотя... Эйвальд оглядел последствия очередных экспериментов алхимицы. На столе царил хаос: стопки разной толщины книг небрежно лежали в разных уголках стола, парочка из которых едва не падали с его углов. Несколько других книг валялась на деревянном полу с раскрытыми страницами вверх, будто читатель разбросал их куда ни попадя и забыл про их существование. Свечи, коих было тоже немало, догорали свой срок на столе. Кажется, будто алхимия полностью увлекла исследовательницу настолько, что та напрочь забыла счет времени. — Надеюсь, что ты быстро приведешь себя в порядок, Клер... – юноша жалостливо взглянул на девушку. Проследив за направлением взгляда юноши, Клер сняла очки и стерла с лица. Посмотрев на руку и увидев копоть, девушка цокнула, осунулась и, поднимая голову вверх, протяжно простонала, выказывая свое вселенское недовольство лишними образовавшимися проблемами. — А мне точно нужно туда идти? – с едва уловимым раздражением и большим нетерпением спросила Клер. Так же как и Эйвальд она ненавидела все, что связано со службами. Но, в отличие от него, упорно их избегала, если могла. — Нужно, Клер. Ты должна быть благодарна за то, что Отец подарил тебе возможность заниматься этим, так сказать... – Эйвальд пренебрежительно глянул на стол, неопределенно махнув рукой, задумываясь как оценить род деятельности алхимицы, — Безобразием... Которому ты сейчас предпочитаешь службу. — А ты вообще кто, чтобы мне нотации читать? Клер отвернулась к чану с водой, стоящим позади нее и принялась умывать следы своих опытов. В ее голосе не слышалось злости, напротив, девушка была спокойна, но Эйвальд все равно почувствовал укол совести. Воспринимая ее сейчас как недальновидного ребенка, за которого он несет ответственность перед Отцом, он все же решил поторопить: — Ты же знаешь, Отец рассчитывает на нас, Клер, – эльф встал по стойке смирно, убрав руки за спину и напыщенно подняв подбородок вверх, чтобы придать серьезность своих намерений. — Не хочу туда, – поза эльфа на девушку не произвела никакого впечатления, — Это же бессмысленно. Тебе самому там не нравится, я же вижу. Зачем ходишь тогда? Я не слышала, чтобы Отец заставлял нас ходить на службу насильно, – девушка вытерла лицо о хлопковую пожелтевшую ткань и, надев привычные небольшие круглые очки, что лежали на столе рядом с книгами, взглянула на юношу, скептично выгнув бровь. — Потому что... – Эйвальд замялся. Клер была права: Отец был слишком добродушен чтобы отдавать приказы детям. Тем более детям, пережившим не одну смерть своих близких. Он никогда не заставлял ни Клер, ни Эйвальда, стоять там и слушать молитвы. Не заставлял их шептать, как это делал эльф каждый раз, внимая каждому неразборчивому, но громкому слову Отца. Не заставлял готовиться с особой тщательностью. И все же Эйвальда не покидало ощущение, что свой кров и еду нужно отрабатывать. Или, может, дело было в другом?.. — Тебе стоит ответственнее подходить к этому, – сбросив в себя ненужные сейчас мысли, эльф сосредоточился на главной задаче. — Все ради вас, принц, – саркастично сделав реверанс, девушка отправилась за ширму, не смущаясь присутствия парня в своей комнате. Впрочем, Эйвальду тоже было плевать. Он сел на стул рядом с дверью и снова принялся ждать. Благо, девушка быстро накинула на себя все нужное, сбросив прошлую одежду на пол, с чего Эйвальд поморщился – полы ведь грязные! – и с распущенными волосами вышла из-за ширмы. — Поможешь с прической? Девушка протянула парню черный платок и такого же цвета ленту, чтобы завязать волосы. Эйвальд молча взял из ее рук все нужное и принялся расчесывать золотые локоны гребнем, лежавшем на полке рядом с какими-то книгами. Монотонность этого действия слегка докучала и эльф то и дело поглядывал в разные уголки помещения. Казалось, будто он знает эту комнату больше, чем свою. Иногда он приходил сюда просто чтобы почитать одну из ее многочисленных книг. Ее коллекция действительно восхищала: живя при церкви дольше чем эльф, Клер успела натаскать внушительное количество литературы и занималась этим уже на протяжении нескольких лет. Из-за этого образовалось некое подобие небольшой библиотеки прямо в личной комнате девушки. Чаще всего, конечно же, встречались книги по алхимии, религии и истории, но также можно было найти и точные науки или толстые корешки неизвестных Эйвальду романов. Так же повсюду были разбросаны пергаменты и конверты с письмами. Хотя едва ли Клер могла бы хоть кому-то написать. Эльф знал, что ее родные тоже мертвы, но, к сожалению, о большем ее расспросить не удавалось: девушка грубо сходила с этой темы. Он ее понимал, как никто другой, ведь говорить о смерти близких было не самой приятной темой для обоих, отчего и не настаивал. Закончив с волосами, Эйвальд развернул девушку к себе и взглянул: черный платок покрывал ее голову, а сзади висел милый аккуратный пучок волос, в обычное время небрежно собранных в хвост. Юноша удовлетворительно улыбнулся своим стараниям. Волосы были почти что прилизаны и, нахмурившись, девушка пальцем вытянула прядку под бровью, скинув ее на лоб. Вздохнув и сдавшись внутренней борьбе сделать идеально, Эйвальд смягчился. — Тебе хоть когда-нибудь нравилось это место? — Нет. От него несёт смертью, как бы сильно здешние ни молились своим богам о здоровье. — Ты не сильно любишь религию, да? — Она мне омерзительна, – девушка поморщилась этому вопросу. — Почему тогда не уходишь? — Здесь... Ну... – взглянув через плечо на свой рабочий стол, указала на свои обожаемые эксперименты, молчаливо ответила на вопрос. Сделав паузу, продолжила: — А еще тут кормят. И я не знаю куда мне еще пойти. Как-то и случая не представилось. Звон колокола раздался точно тогда, когда эльф хотел открыть рот. Он встрепенулся и посмотрел на дверь, ласково произнеся "пойдем", взял девушку за руку и направился на выход. Та с неохотой, но все же поплелась за ним. К удивлению обоих в церкви образовалось большое количество человек. Эйвальд оглядел толпу: здесь были и молодые и старые, дети и их родители. Обычно на отпевание детей не приглашали, а молодые люди были редкими гостями. Неужели умер кто-то важный? Эльф не торопился выходить в середину, боялся нарушить особенно скорбящую гул народа и одинокий, чуть ли не оглушающий звон одинокого колокола. Эйвальд заметил, как сжал руку Клер сильнее только тогда, когда она попыталась ее вырвать. Оглянувшись на девушку, та смотрела на него с укором. — Ты чего? Больно ведь, – прошипела она, потирая руку. — Прости. Просто тут так много людей... Я не ожидал, – Эйвальд подошел к Клер вплотную, шепча еще тише, почти на ухо. — Да уж... Я тоже не в восторге. Мне все еще нужно здесь быть?.. — Клер... – эльф с мольбой взглянул ей в глаза. Она легко вздохнула и перестала препираться. Чуть протиснувшись сквозь толпу и встав спереди, Эйвальд и Клер заняли свои места спереди кольца людей. Эльф осмотрел прихожан: скорбящие лица в этот день были еще более трагичные, чем обычно. Все были в черных одеждах, девушки и бабушки были в платках, а старики кривились над тростью. Кто-то прижимал к себе авоськи, а кто-то прятал за спину детей, не понимающих зачем их сюда привели, что искоса поглядывали на эльфа, видимо видя впервые такое странное в их глазах создание. Эйвальду в очередной раз стало неловко за то, что он выделялся своими необычными длинными ушами и слишком аристократичным бледным лицом, несвойственным здешним грубым и крепким чертам, привыкшим к тяжелому физическому труду на палящем солнце. Впрочем, искусство тяжелого труда Эйвальду тоже пришлось освоить: практически постоянно он мыл полы в конце дня и протирал поверхности от пыли, заменял догорающие свечи, носил ящики с провинцией для бедствующих, занимался местным огородом... Он отвел взгляд, стараясь об этом не думать, и принялся оглядывать завораживающее каждый раз своим видом помещение. Оно не было слишком большим, напротив, сюда легко могло вместиться сборище деревенских жителей в особенные, важные для набожных людей дни. А в обычные, скучные деньки тут было до того просторно, что даже затхлый запах свечей и гнилой древесины никогда никого не смущал. В церкви был полумрак, ведь единственным источником освещения, не считая мелкие свечки, в главном помещении было разрисованное цветастой фреской большое окно, возвышающееся аж до потолка. Однако и оно едва пропускало чистый свет, играя своими разноцветными лучиками даже в столь мрачный день. На фреске удивительной красоты была изображена девушка в белом легком платье, прижимающая к себе ягненка. "Агнец" – так называли это произведение искусства. Под ней стоял алтарь с деревянной кафедрой, парочкой канделябров на нем, стоящими по бокам от священной книги посередине. Именно с этого стола и читали молитвы, что звучали в церкви не прекращаясь, день изо дня то утихая, то вновь звуча так громко, что отскакивали от стен, словно пытаясь поймать друг друга. На стенах висело множество икон со святыми людьми и ангелами, к которым приходили молиться жители деревни. К некоторым иконам, выделяющимся из множества других мелких, были приставлены таблички с именами. Ни одно не говорило Эйвальду ни о чем, но ему всегда было интересно узнать, кто на них изображен и к чему взывают люди, молясь им. К стенам так же были приставлены длинные скамьи, чтобы прихожане смогли перевести на них дух. Хотя обычно люди предпочитали стоять, отчего скамьи не пользовались особой популярностью. Несмотря на то, что обычно помещение было просторным, сегодня людям даже приходилось стоять на улице, еле протискиваясь, чтобы войти внутрь. Но, когда колокол вновь подал свой голос, люди, все как один, расступились, пропуская внутрь гробоносцев. Эйвальд застыл в тревожном предвкушении: скорбь по неизвестным ему умершим притупилась со временем, а вот любопытство, направленное на гроб, стало новым чувством. Юноша нахмурился своим мыслям. Интерес – явно не то, что стоит испытывать нормальному члену общества на похоронах. Но разве он уже когда-то станет нормальным после всего, что с ним произошло?.. Клер, все это время скучающе отбивающая глухой ритм по деревянному полу за невозможностью сделать что-то еще, подала Эйвальду охапку свечей. Слегка встрепенувшись, вырываясь из собственных мыслей, оставил себе одну и быстро передал ту же охапку другим людям. Хотя, кажется, будто этого и не хватит на всех... Внимание снова было приковано к медленно идущим людям с гробом в руках. Гробоносцы были одеты в красно-черные робы, такие же, как и Отец, замыкающий небольшую процессию. Послышались шепотки людей рядом, до этого стоявшие тише воды. "Он был таким славным!", "Мне так жаль его мать...", "Дети не должны так быстро умирать.". Дети? Эйвальд нахмурился. Детей же не отпевают? Или это был какой-то особенный ребенок? ...Вот почему собралось так много людей: в их церковь никогда не приносили детей. По крайней мере с тех пор, как пришел Эйвальд. Обычно родные предпочитают совершать все похоронные ритуалы у себя дома, подальше от глаз, переваривая горе наедине с близкими. Здесь принято приносить людей, что успели послужить во благо поселения. Гроб поставили на небольшой катафалк, выглядящий как обычный стол с белоснежной потертой скатертью. Толпа, держущая уже откуда-то заженные свечи под сердцем, вновь сгустилась вокруг гроба, окружая его со свех сторон. Двое священников стояли по бокам, а Отец встал у ног покойного, сжимая в одной руке бронзовое кадило, а в другой специальную книгу для молитв. Он даже не взглянул на Эйвальда. Впрочем, все внимание юноши и без того было приковано к лицу умершего. С секунду он не поднимал на того взгляд, но когда любопытство полностью им овладело, эльф застыл, вперев в него взгляд. То был юноша лет четырнадцати на вид, чьи каштановые кудри, словно натянутые пружинки, застыли, будто вот-вот выпрямятся и отпрыгнут прямо в лицо. Его выражение было столь безмятежным, нежным... Знакомым... Эйвальда затошнило. Это не может быть он. — Харви? – голос Эйвальда сделался абсолютно безжизненным. Он произнес это так трепетно и глухо, что даже Клер, стоящая практически вплотную, не услышала бы, но ему показалось, будто он крикнул это так громко, что сорвал голос. Ноги сами потащили юношу встать ближе. Рассмотреть... Убедиться... В этот момент он не думал о приличии, не думал о традициях. Не думал о том, как выглядит со стороны. Руками вцепился с деревянную поверхность, не обращая внимания на упавшую потухшую свечу из рук, да так сильно вцепился, что даже не заметил, как трухлявые доски вонзили мелкие заносы ему в пальцы. Это не было важно сейчас. В горле застрял ком. Это не может быть его Харви. Его Харви умер три года назад, вместе с матушкой и отцом, вместе с братьями и сестрами. Его Харви сгорел в том пожаре вместе с любовью и надеждами на светлое будущее, что они звонко обсуждали в бесконечном цветущем саду особняка семьи эльфа. Его не могли хоронить сейчас, прошло так много времени!.. Взгляд никак не мог сфокусироваться на лице, не мог рассмотреть его черты. Обиднее всего было то, что глаза мальчика в гробу были закрыты. Ему бы так хотелось заглянуть в них вновь и увидеть этот родной детский огонек любимых изумрудных глаз. Плеча коснулась чья-то тяжелая рука, возвращая в реальность. Эйвальд проморгался, не заметив, как слезы сами ручьем уже текли из глаз. Наспех вытерев их рукой, эльф внимательнее всмотрелся в лицо. Длинный, даже для детского лица, нос, впалые, не одаренные очаровательными веснушками, щеки, длинные толстые потрескавшиеся губы и широкий подбородок. Это не был его Харви. Полная противоположность. На миг лицо Эйвальда тронула истеричная облегченная улыбка, так скорбно и безнадежно, что тут же пропала, не в силах больше держаться. Руки дрожали так же сильно как колени. Эйвальд не обращал внимания ни на что больше, пораженный резко нахлынувшими чувствами и воспоминаниями, что, казалось, зарылись так глубоко, что сам он не смог бы их раскопать. Но раскопать их смог чей-то чужой детский гробик. В этот же момент пожелал лишь одного: провалиться сквозь землю, закопаться поглубже, туда, где его больше никогда не настигнут воспоминания, больше никто не посмеет потревожить его покой. Он хотел сбежать так далеко, где никто не станет искать. Пошатываясь, оттолкнулся от гроба, так резко, будто ему была омерзительна сама мысль о том, что Его Харви может лежать там. Последние силы ушли на то, чтобы растолкать сборище людей и выбежать из церкви. Единственное, что он запомнил – девичий выкрик его имени. Эйвальд не знал куда бежит. Эйвальд не знал бежит ли он вообще или уже покоится в высокой зеленой траве бесконечного поля. А может он все еще в церкви, стоит там, как вкопанный мертвец и испепеляет взглядом лицо незнакомого ему парня, показавшегося таким до боли в груди родным. Как он вообще мог допустить мысль о том, что это его Харви? Эйвальду показалось это до боли в животе смешно настолько, что он пришел в себя только когда услышал свой истеричный смех, смешавшийся с льющимися горькими слезами. Эльф остервенело вцепился в свои уши, притягивая их вниз, пытаясь заглушить душевную боль физической. Эйвальд помнил, насколько больно было смотреть как горит все, что было ему так дорого. Эйвальд помнил, как больно было убегать куда глаза глядят, с застывшим перед глазами образами горящих трупов любимых ему созданий, которое воображение живо дорисовывало взамен на то, чего увидеть ему, к счастью или к сожалению, не удалось. Эйвальд помнил кошмары, преследующие его каждую ночь на протяжении года, внезапно пропавшие в один день. Казалось, что теперь он наконец-то может вздохнуть полной грудью. Эйвальд помнил, насколько тяжело было снова жить жизнь. Без родителей, без дома, без надежды на будущее и без смысла жизни. Эйвальд помнил, как тяжело было жить без Харви. Харви был лучиком света в его жизни, озаряющем все вокруг. Именно таким он берег его образ, словно зеницу ока, пока делать это не стало до того больно, что хотелось вырвать сердце. Он был как нежный ласковый кот, который ляжет к тебе на грудь и заберет все беспокойства себе, спокойно мурлыкая, оставляя за собой лишь счастье и бесконечную безмятежность. Эйвальду пришлось рано вырасти из-за навалившейся на детские плечи ответственности Принца лесных эльфов, коим наделял его статус сына Короля. Он много тренировался, учил, зубрил. Проваливал тесты, выслушивал упреки, осуждения, терпел наказания. А потом приходил к Харви и все его тревоги и беспокойства стирались в мгновение ока - такой способностью обладал его бесконечно драгоценный особенный друг. Несмотря на все плохое, Эйвальд не запомнил свое детство таковым. В его детстве всегда был Харви, значит, оно не могло быть плохим. Юноша не понял как уже наступили сумерки. Заметил, как сидит в высокой траве, ежась то ли от холода, то ли от страха, взявшись за голову, и сидя качаясь из стороны в сторону, словно младенец, пытающийся себя успокоить, за неимением рядом ласковой мамы, способной убаюкать и забрать все тревоги. Воспоминания нахлынули резко, прокручивались с такой бешеной скоростью, что сложно было зацепиться хоть за одно. Судя по всему, провел он так внушительное количество часов. Эйвальд ощущал, что готов упасть в обморок, если попытается встать, поэтому принял решение лечь и переключить внимание на что-то вне своих мыслей. Невыносимо было в них находиться и дальше. Прикрыв глаза, эльф прислушался, отчаянно цепляясь за любой звук, способный его отвлечь. Рваное дыхание перекрикивали звуки сверчков. Вороны в небе гаркали, пытаясь привлечь внимание своих собратьев. "Только посмотрите на него, снова он рыдает как маленькая девочка! Гар-гар!". Эйвальд впервые хоть и вымученно, но улыбнулся. Показалось забавным то, что он выбежал из церкви, расталкивая всех вокруг, утопая в собственном горе, в то время как прихожане проживали свое. Как эгоистично. Стоит вернуться и извиниться за такую оплошность хотя бы перед Отцом. Интересно, хватит ли его благодушия простить ему такой проступок? Эйвальд попытался встать. Сердце все еще горело от бесконечной горечи, а слезы бесконтрольно лились из глаз, но эльф упорно пытался проглотить эти чувства, как делал всегда. Опершись руками о траву, почувствовал, как под весом тела руки задрожали. Не обращая внимание на это, попытался встать и тут же ощутил сильный укол рези в голове. Сильно зажмурился, но, казалось, это только усугубило боль. Теперь придется разбирать последствия своих выпущенных чувств, что столь долго держались на прочном замке. Эйвальд ударился о землю, свернулся калачиком и сдался, вновь тихо заплакав. Не заметив, как уснул, проснулся от интенсивного тормошения его безжизненной тушки. Слух позволил сфокусироваться только через пару мгновений и девичий голос снова пронзил его голову, сокрушаясь, словно гром. — Эйвальд! Боже, Эйвальд! Проснись же, ну! Ты там сдох что ли, я не пойму? – голос Клер звучал до непривычного звонко и встревоженно. Понадобилась пара секунд, чтобы понять смысл сказанного, как воспоминания о прошедших часах нахлынули тоскливой волной так резко, что снова захотелось плакать. Эйвальд пересилил себя, чтобы не дать слабину перед посторонним человеком. Не хотелось это обсуждать, не хотелось объясняться. Впрочем, Клер и не поинтересовалась, что же с ним случилось. Грубо схватила Эйвальда под руки и заставила хотя бы сесть. А когда не увидела осмысленный взгляд в его глазах, дала пощечину. Она мгновенно привела в чувства, Эйвальд заморгал так часто, как вообще мог это сделать, а на глаза выступили слезы, но слезы не горечи, а слезы недоумения от резкой боли. С возмущением взглянул на девушку, наконец полностью осознавая, что он и где он. В небе стояла уже густая ночь, а в руке девушки нервно горела лампадка со свечой внутри. Она так долго его искала?.. — Ты знаешь, что ты, идиота кусок, наделал? – слова были агрессивными, но интонация едва скрывала беспокойство. Эйвальд еще раз проморгался, теперь точно приходя в себя. Щека все еще горела от боли. Прикоснувшись к ней, потер место удара и злобно взглянул на девушку, что светила эльфу прямо в лицо. — Ты можешь хотя бы опустить лампаду? – с раздражением произнес эльф, сразу же пожалев о своих словах. Она ведь искала, волновалась... Волновалась? Их отношения не были настолько близки, чтобы девушка вообще выражала хоть какие-то глубокие чувства по отношению к эльфу. С чего это в ее голосе звучало беспокойство? Может, Отец впервые разозлился и Клер огребла вместо потерянного эльфа? Да и, в конце концов, она смогла заставить его переключиться со своих чувств... Эльф благодарно улыбнулся ей. — Всю ночь проревел, а теперь улыбаешься? – Клер опустила лампадку так, чтобы она освещала лица обоих. Выгнутая бровь точно не говорила о радушных чувствах касательно его эмоций. — Сильно заметно? – Эйвальд устало потер глаза, неосознанно закрывая их от взора своей сомнительной спасительницы. Которая, к слову, выгнула бровь еще сильнее, будто человек вообще способен настолько явно выражать свой скептицизм. — Ты в церкви такое представление устроил, что даже Отец опешил. Даже не смотря на твое опухшее лицо, могу предположить, что плачь – это еще самое малое, что ты испытал, – в голосе девушки не слышалась ни единая нотка осуждения, за что эльф был ей безмерно благодарен. Устало вздохнув, юноша спросил: — Он сильно зол? — Без понятия. Вместе узнаем. Я тебя несколько часов искала, даже не представляю каким образом ты здесь оказался. Побежала за тобой практически сразу как ты сам сбежал, – Клер нахмурилась, но сразу же ехидно улыбнулась, сбрасывая прошлые эмоции. — Впрочем, спасибо за то, что избавил меня от участи топтаться целый час на месте и проникаться траурной атмосферой. Бегать за принцем – это то, о чем я мечтала! – саркастично произнесла девушка. Неестественно живой голос обычно флегматичной Клер смущал. — Почему ты вообще побежала за мной? – Эйвальд заметил, с каким упреком на мгновение посмотрела на него девушка. — Не хотела чувствовать на себе гнев божий, – она ухмыльнулась. — Думаешь, Отец разгневается? — Едва ли. Чем быстрее придем обратно – тем раньше узнаем. Если, конечно, ты не хочешь отморозить себе все конечности и остаться здесь навсегда, – Эйвальд прикоснулся ладонями к губам. Действительно холодно. — Прости, теплый плащик нашей лесной принцессе я не взяла. Придется мерзнуть. — Это не самая большая плата за мою ошибку, – Эйвальд устало улыбнулся, покачав головой. Клер поднялась на ноги, возвышаясь над эльфом, и протянула ему руку. На ее лице вновь застыла привычная юноше эмоция полного безразличия, но протянутая рука говорила о желании помочь. Эйвальд без слов протянул руку в ответ и, чуть пошатнувшись, выпрямился. Резь в голове сменилась на стабильную раскалывающуюся боль по всему лбу. Снова его будут преследовать мигрени... Эльф отряхнулся, под светом лампадки разглядел, насколько сильно была испачкана его ряса, но не заострил на этом внимания. Потерев лоб рукой, слегка нахмурился, приготовившись вновь вернуться в жизнь без цели. Он понимал, что вновь открывшиеся в нем чувства не закроются снова, ведь тюрьму для них, что он строил так долго, вновь починить уже не получится. Не получится просто приложить подорожник к гноящейся, открытой ране, в надежде, что она перестанет кровоточить. Эйвальд даже успел позабыть, что чувства могут быть настолько сильными. Каков глупец. Как же он мог допустить мысль, что сможет жить как раньше? Почему вообще позволил себе заключить эту боль за решетку, почему выбрал самый большой замок, если даже он смог разбиться в мгновение ока о такую мелочь? Это его чувства и теперь Эйвальд никогда не сможет избавиться от них. Он и раньше не мог, лишь повернулся к ним спиной, думая, что не видя монстра, он исчезнет. Он закрыл глаза, когда стало очень страшно и позабыл, что тьма дышит в его спину. А открыв их вновь, она поглотила его с еще большей силой. И впредь будет забирать свое и дальше. Из мыслей его вновь вырвала рука Клер, что схватила его, словно котенка за шкирку, и потащила за собой, лампадкой освещая свой проделанный ранее путь. Эйвальд отрешенно взглянул в спину своей спутницы. Она была молчалива, словно понимала, что слышать что-то сейчас хочется меньше всего на свете. И все же, вырывая его каждый раз будто из кошмара, она помогала ему оставаться на плаву тогда, когда сделать сам этого эльф не мог. Словно взглянув на нее другим, благодарным до глубины души взглядом, он решил высказать ей свои чувства лаконичным: — Спасибо, Клер. Я не знаю, что делал бы без тебя. Правда. Он действительно был ей благодарен. За то, что не задавала лишних вопросов. За то, что заставила улыбнуться, когда хотелось сгинуть. За то, что не бросила его одного. Его, практически чужого ей эльфа. — Должен еще будешь, – не всерьез бросила Клер. Они прошли до самой церкви в тишине. Тишина эта не угнетала, напротив, она была приятной, ведь, словно тряпичная кукла, Эйвальд мог доверить свою сохранность человеку, которому было не плевать. И это успокаивало больше, чем слова.