Бритва Оккама

1

      Если я забуксую сейчас в этой грязи в часе езды от Питера, то признаю своё решение поехать на дачу к Кошкину самым идиотским в своей жизни. Весна решила срочно прийти, снег — растаять, просёлочные дороги — раскваситься.       Не забуксовал. Посёлок нашёл. Спасибо, хоть тут догадались всё щебнем засыпать.       Улица Тюльпановая — вот. Кошкинская мазда голубой металлик — вот. Серый забор и обещанная незапертая калитка на ржавых шарнирах — тоже вот. Кажется, я и так признаю это решение самым идиотским в своей жизни.       Кошкин позвонил на днях и попросил помочь.       — Миш, тут такое дело. Я всех своих сабов собираю на общую сессию. На даче, потому что дома на всех места не хватит. Идея такая. У меня две девочки и мальчик. Мальчик новый, не очень обкатанный, но искрит идеями. Вот что предложил. Он так-то полный гомосек, женщинами не интересуется вообще. Хочет, чтобы его заставили кого-нибудь отлизать и выебать, но при этом — послушай, какой изобретательный, — при этом чтобы его еще вынуждали смотреть как два красивых мужика друг друг любят. Понимаешь, куда я клоню?       Понимаю, конечно.       — Ты поебаться со мной хочешь, что ли?       — Нет, ну ебаться не обязательно. Пососёмся, пообнимаемся. Могу тебе отсосать. Ну или ты мне. Если хочешь.       — Ага, щас.       — Хорошо, договорились. Я — тебе. Планировать ничего не надо, твоя задача — только проконтролировать.       — А чего именно я-то?       — Ты опытный. У тебя интуиция, это все знают. И с несколькими сабами одновременно ты управляешься, как божечка. Это тоже все знают. А я первый раз такое делаю. Их, блядь, трое. Вдруг я не угляжу за кем-нибудь? Вдруг мальчика затошнит? У девочек свои заморочки…       — Думаешь, девочки не справятся со своей ролью декораций в гей-фантазии?       — Да хуй его знает, в этом-то и дело. Первый раз все вместе, они ещё не знакомы. Вдруг кто-нибудь обидится, ревновать начнёт. Одна точно может. Она так-то в предпочтениях простая: связать, выпороть, выебать. Но что-то привязалась ко мне в последнее время. Вторая — опытная. Хардкор. Только анал, и обязательно бондаж груди с затягиванием. Зато часто в сабдроп уходит. Хотя, казалось бы.       Действительно, казалось бы. Вряд ли это сабдроп. Чтобы уйти в сабдроп, нужно эмоционально вовлечься, а Кошкинские сессии — это просто шапито. Я однажды краем глаза видел. Из него доминант — как из говна пуля. Но вот, три саба. И такие разные.       Решил поехать. Там действительно всё может пойти не по плану. Тем более на даче. Ну и из любопытства тоже.       За калиткой — три полудохлых яблони и останки парника торчат, как скелет динозавра. Зато сруб нормальный, и баня рядом.       Стучу в дверь. Открывает девушка в объёмном сером свитере. Брюнетка с косой, макияжа ноль, ростом мне по плечо. Смотрит на меня с подозрением. Глаза голубые, холодные.       — Я Миш… Маркиз. Я — Маркиз.       — Проходите, — равнодушно говорит она, — Жаклин.       Улыбаюсь. Вхожу. Сама она выходит, ёжась, в февральскую оттепель. В руке стакан чёрного кофе.       Кошкина замечаю через дверной проём. Он в глубине дома бьёт молотком по чему-то. Видит меня, громко приветствует. На кухне — ярко накрашенная блондинка в коротком красном платье раскладывает что-то из пакетов в холодильник.       — О, Маркиз, наконец-то! Мы уже заждались. Я — Инесса. Тебе налить чего-нибудь? Коньяк есть, водка. Соки, газировочка. Перекусить тоже есть, если надо по-быстрому перед началом.       Есть мне не хочется, но выпить после дороги чего-нибудь бодрящего не помешает.       — Кровавую Мэри можешь сделать?       — Это как?       — Берёшь стакан. Пятьдесят водки и доливаешь томатным соком, и, — табаско и вустершир у Кошкина вряд ли есть, — перца чёрного сыпани немного, и соли. И размешай.       — Будет сделано, мой Маркиз, — хихикает она.       Мальчик — звезда мероприятия — скромно сидит на кровати и наблюдает за столярными экспериментами Кошкина. Выглядит юно. Пухленький, похож на плюшевого медведя. И милый в той же мере. Замечает меня, хлопает длинными ресницами, здоровается, но, растерянно взглянув на Кошкина, уводит взгляд в пол.       — Мы ещё не начали, — говорю ему, — можно смотреть в глаза.       Он поднимает взгляд и улыбается смущённо.       — Как тебя зовут? — спрашиваю.       — Лёша. Ой, то есть Леон.       — И сколько же тебе лет, милый Леон.       — Двадцать один.       — Окей.       Выглядит моложе.       — А вам сколько?       — Тридцать.       — Прикольно, — удовлетворённо кивает.       — Любишь мужчин постарше?       Краснеет моментально и снова кивает, теперь уже отводя глаза.       Кошкину, кажется, тридцать пять, если не больше. Выглядит он объективно хорошо, и это, по моему мнению, единственная причина, по которой у него целых три саба. Молодого Ланового напоминает. Не мой типаж, правда. Хотя я даже не уверен, что у меня есть типаж.       — Я закончил, — подаёт голос Кошкин. — Можем приступать.       — А вот и ваш заказ, — возникает за плечом Инесса со стаканом кровавой жижи.       Посреди комнаты — две деревянные лавки, которые Кошкин на скорую руку обил дерматином со стекловатной подложкой. Очумелые ручки. Ощупываю, чтобы гвозди нигде не торчали. Нормально. Тут справился.       Отхлёбываю из стакана. Глаза вылазят. Перца она не пожалела.       Через несколько минут шторы задёрнуты, свечи зажжены, голые сабы в ошейниках выстроились в ряд, опустив глаза. Мы с Кошкиным босиком и с голыми торсами. Он — в джинсах, я — в кожаных штанах. У него за поясом семихвостка, у меня — стек. Верёвки и лубрикант ждут своей очереди на столе.       Инесса собрала волосы, стоит прямо, спокойно. Жаклин вся в мурашках — то ли замёрзла, то ли нервничает. У мальчика уже стоит. Кошкин, я уверен, даже не предполагает, какое у него в руках сокровище.       — Леон, — рычит Кошкин, — подойди сюда и встань на колени!       Мальчик подходит к нам, и, опускаясь на пол, трепетно произносит:       — Да, Мастер.       Кошкин поднимает его лицо за подбородок и просовывает большой палец в рот.       — Мне доложили, что ты был пойман за просмотром отвратительных фильмов. Тебе разве не говорили, что содомия противоречит законам природы? А с природой не шутят. Ты должен понести наказание. На четвереньки!       Мальчик следует приказу. Кошкин мнёт ему булки, и мы порем его вдвоём, каждый своим любимым инструментом. Мальчик стонет. Нежная белая задница быстро краснеет. Останавливаемся.       — А теперь, — уже мягко говорит Кошкин, почёсывая мальчику затылок, — когда наказание тебя настигло, ты подвергнешься перевоспитанию. Тебя ожидают две прекрасные женщины. Ты должен доставить им удовольствие. Но пока ты будешь это делать, дьявол будет посылать тебе искушения. Тебе нужно будет довести этих красавиц до экстаза, невзирая ни на что! Встань на колени лицом в угол и жди дальнейший приказаний.       Пока мальчик стоит и терпеливо ждет, мы готовим девчонок. Кошкин шепчет мне:       — Сиськи перевяжи, пожалуйста.       Я беру верёвку и отправляюсь к Инессе, пытаясь прикинуть, как лучше сделать это на её небольшой груди. На её спокойном лице бровь вдруг ползёт вверх.       — Нееет, — кричит мне шёпотом Кошкин, — вторая!       Я поворачиваюсь к Жаклин. Она, до сих пор вся в мурашках, смотрит на меня снизу вверх с каким-то испугом. Я внезапно соображаю, что очень сильно проебался, даже не уточнив, у кого именно какие предпочтения. Положился на дурацкие стереотипы. Пить не стоило. «Это твой хюбрис», — слышу в голове голос Мистера Икс, — «а хюбрис наказуем.» Он бы на мне живого места не оставил за такое. Ещё и Жаклин не отводит пристального взгляда. Васильковые глаза в обрамлении тёмных ресниц засасывают, и обдают льдом, которого у неё внутри явно с избытком. На секунду мне кажется, что это я здесь саб.       Грудь у неё крупная, размера четвёртого. Принимаюсь за обвязку, переживая, что мои холодные пальцы добавляют ей дискомфорта, но она стойко всё терпит. Закончив, автоматически нежно веду пальцем от верха левой груди до соска, и она грозно шепчет:       — Рафаэлло!       Её стоп-слово. Да. Точно. Только пытки, никаких ласк груди. Блин, что же за день-то такой, Миш? Сосредоточься! А ещё она продолжает меня прожигать взглядом, хотя смотреть в глаза можно только по приказу. Придётся наказывать. Кто будет? Я или Кошкин? Подхожу к нему. Он как раз заканчивает привязывать Инессу к скамейке. Она лежит головой к кровати, руки прицеплены к ошейнику, ноги разведены, полностью открывая доступ.       — Жаклин на меня смотрела, — шепчу ему. — Ты накажешь? Или мне?       — Забей, — шепчет он в ответ.       Такое у него отношение к правилам, значит. Ну что ж. Он тем временем встаёт, подходит к Жаклин и проверяет обвязку.       — Сильнее надо, — шепчет мне. Разрезает верёвку и перевязывает заново, затягивая груди так, что они теперь торчат шариками на ножках.       Жаклин даже не меняется в лице, хотя это явно слишком туго. Смотрю на свои часы, чтобы засечь время и вовремя снять верёвки. Кошкин ставит её на четвереньки на скамейку и привязывает за лодыжки и запястья.       — Зад ей подготовь, — шепчет мне, суя бутылку лубриканта в руку.       Я обхожу её и останавливаюсь в шоке. Когда Кошкин упомянул «только анал», он не шутил. Каждая из её внешних губ проколота в четырёх местах, и четыре кольца соединяют их между собой, закрывая вход во влагалище.       Я приступаю к растяжке и смазыванию, а Кошкин в это время, взяв Инессу за учебное пособие, цветисто объясняет мальчику подробности женской анатомии. Как только мальчик по его приказу опускается на колени и касается губами лобка, Кошкин подходит ко мне и уводит за руку к кровати, где мальчик может нас видеть. Он кладёт руку на мою шею и засасывает меня без предупреждения. Второй рукой гладит по плечам и груди. Целуется он терпимо. Соски крутит неприятно. Но я терплю — ради шоу.       Кошкин уже самозабвенно закрыл глаза, а я одним продолжаю следить, что происходит. Инесса постанывает, но мальчик, глядя на нас, начинает отвлекаться. Я тут же кладу руку на стек и разрываю поцелуй, грозно глядя на него. Мальчик возвращается к работе с показным рвением. Инесса издаёт звуки, достойные порнофильма. Жаклин, ожидая своей очереди, равнодушно смотрит в пустоту, но взгляд её иногда блуждает и останавливается на нас с Кошкиным.       А тот завалил меня на кровать, и мы лежим боком к происходящему. Он покрывает слюнявыми поцелуями мою грудь и уже расстёгивает ширинку, когда Инесса кончает с писклявым «Ааа».       — Подожди тут, — шепчет мне Кошкин, а сам встаёт и подходит к мальчику. — Молодец, Леон. Ты храбро справился с первым испытанием. За это ты получишь поощрение. Ты сможешь удовлетворить женщину так, как сделал бы это с юношей.       Воспользовавшись паузой, я дрочу себе, потому что сомневаюсь, что Кошкин как-то умудрится меня возбудить. А мы договорились, что я кончу в финале.       Он тем временем подводит мальчика к ягодицам Жаклин, которые как раз на уровне его члена. Достаёт презерватив, надевает его на мальчика, а потом, вижу, вставляет свой палец ему в задницу. Мальчик ойкает и не может сдержать хихиканье. Кошкин, конечно, ему не подходит. Ему нужен кто-то, кто заставит трепетать и чувствовать каждую клетку своего тела, а не вот эти смехуёчки и пиздахаханьки. Кошкин мнёт ему яйца и говорит:       — Вот так, Леон, вот так, только используй свой собственный жезл. Ты ведь настоящий мужчина, не так ли?       Жезл, мать вашу. Нефритовый. Палочка эбонитовая. Огненный столп. Одноглазый Змей-искуситель.       Мальчик краснеет и кивает. Кошкин стоит рядом, направляя его, когда тот входит в Жаклин, которая чуть вздрагивает и закатывает глаза. Затем возвращается ко мне и продолжает. Когда Кошкин всасывает меня, я на секунду запрокидываю голову, теряя обзор. Когда возвращаюсь, ловлю на себе пристальный и какой-то изучающий взгляд Жаклин. Но хотя бы она не страдает, судя по её лицу, пока мальчик, с открытым ртом глядя на нас двоих, ритмично её ебёт. Спустя несколько минут стонет в оргазме. Выходит. Кошкин, услышав это, отрывается от меня, встаёт, берёт мальчика за ошейник и подтаскивает к кровати, где ставит его на колени. Просит меня подняться, ставит мальчика передо мной и дрочит мне над его открытым ртом. Рука Кошкина меня не возбуждает, зато раскрасневшееся лицо мальчика и его пухлые губы — вполне. Я смотрю на остальных. Инесса, всё ещё привязанная, продолжает лежать на скамейке. Она разглядывает ногти на своих руках. Жаклин же смотрит на нас. Её грудная клетка вздымается, она поджимает пальцы ног, а руками вцепилась в скамейку до побелевших костяшек. По её щеке течёт слеза. Я кончаю.       Кошкин обнимает мальчика и, собирая с его лица мою сперму и засовывая ему в рот, выдает очередной высер о том, что он теперь настоящий мужчина. Затем они вдвоём идут отвязывать Инессу. Я подхожу к Жаклин, освобождаю её руки и ноги. Она садится на скамейку, потирая запястья, пока я разрезаю верёвки на её багровой ледяной груди. Рефлекторно касаюсь её, чтобы помассировать, и слышу недовольное шипение: «Рафаэлло, блядь!»       — Ну что, я шашлычки ставлю? — раздаётся голос Кошкина. — Баню топлю?       — Я думала, это всё, — недовольно говорит Жаклин. — Мне вообще-то домой надо.       — Так я же говорил: сессия, а потом продолжение банкета.       — Ни хера ты не говорил, Кошкин. Я на такое не рассчитывала. У меня дела сегодня.       Усмехаюсь. Обожаю сабов, которые вне сессий вот так дерзят.       — Какие дела, Алиш, — ноет Кошкин, — суббота же.       — У меня есть жизнь помимо тебя, Кошкин, прикинь.       — Я еду домой, — встреваю в разговор, — могу тебя подвезти.       — А я думала, вы с нами останетесь, Маркиз, — томно смотрит на меня Инесса.       — И я… — хлопает ресницами мальчик.       — У меня тоже дела, — твёрдо говорю им и смотрю на Жаклин.       Она улыбается впервые за всё это время.       — Окей, спасибо.       — Куда тебе? — спрашиваю, когда она застёгивает ремень безопасности.       — На Петроградку.       Какое совпадение.       — Мне тоже.       — Надо же, — равнодушно отвечает она.       Из посёлка выруливаю молча, сосредоточившись на объезде опасной грязи. Как только выбираемся на ровное шоссе, спрашиваю:       — Ты, значит, Алина?       — Типа да. Но я предпочитаю Жаклин, когда, — машет рукой неопределённо назад, — вот так. В обычной жизни — можно Джеки. А ты, значит, просто Миша?       — Есть такое. А можно спросить, почему «Рафаэлло»?       — Ненавижу кокосы. И миндаль этот ещё. Внезапный. Прячется. Бррр.       — Ха. Забавно. А чем ты занимаешься?       — Помимо этого всего?       — Ну да. Работаешь где-то?       — В службе поддержки.       — Психологической?       — Нет. Клиентов услуг сотовой связи. На звонки отвечаю. Говорю «Ах простите, у вас долг, ничего вам не восстановим, пока не заплатите».       — А. А по образованию кто?       — Недоискусствовед. Бросила.       — Почему?       — Родители погибли в аварии, пришлось пойти работать.       — Прости.       — Да похуй, уже столько времени прошло.       — Сколько?       — Пять лет.       — Ммм. А ты работаешь что ли сегодня вечером?       — Нет.       — А, я подумал…       — Я просто не хотела там оставаться. Кошкин упоминал, на самом деле, про шашлыки и баню, но я же знаю, что в итоге он хочет чтобы мы с Инессой поебались, пока он будет смотреть. А я не хочу. Но даже если я откажусь, Кошкин скажет «окей», а потом продолжит на мозги капать. Проще наврать и поставить перед фактом. Спасибо, что увёз меня, а то пришлось бы попутки ловить. Они там и без нас отлично справятся. Лёшика жалко только. Он ещё не понял, куда попал.       — Раз ты всё понимаешь, зачем ты с Кошкиным это делаешь?       — Хороший вопрос. Не знаю. Привыкла уже. — Она замолкает, а потом спрашивает. — А ты чем занимаешься? Или ты хранишь анонимность, загадочный Маркиз? Если да, то можешь не отвечать.       — Да какая анонимность в нашей клоаке, я тебя умоляю. Я архитектор.       — Ух ты. А где работаешь?       — У меня своя студия.       — И что вы проектируете? Что-нибудь известное?       — Нет. Виллы депутатам. Один был так рад, что пропихнул нас по блату отреставрировать пару исторических домов в центре. А это то, о чём я мечтал. Так что жизнь удалась.       — Круто.       Включаю радио. Попадаю на «Русское», играет «За пивом». Хочу переключиться, но она останавливает меня и начинает громко, слегка фальшивя, подпевать. Это смешно. Присоединяюсь, и мы орём бешеными голосами в открытые окна: «Тра-ла-ла-ла!». Песня заканчивается, и Дима Билан заводит «Невозможное возможно». Она замолкает.       — Можешь переключать.       Нахожу «Наше», а там Лагутенко мурлычет «Я к тебе прорвусь, мон ами». Она хмурится, ковыряет свои ногти.       — А можно ещё вопрос? — интересуюсь, убавляя звук. — Тоже можешь не отвечать. Почему ты заплакала под конец?       — От красоты.       — Серьёзно?       — Да. Ты красиво кончаешь. Лицом. Ну и простыни эти черные с красным, блики от свечей в полумраке… По-библейски живописно вышло. Возвращение блудного Лёшика, короче.       — Вау…       Других слов не нахожу.       «Предлагаю не прятать и, уж точно, не прятаться», — поёт из динамиков Земфира, когда я прибавляю звук обратно.       — Джеки, слушай, раз у тебя нет планов, может, в кафе посидим?       Она застенчиво улыбается.       — Давай.

2

      Жизнь с Джеки — это американские горки.       С одной стороны — взрыв веселья, приключений и удовольствий. С другой — какая-то необъяснимая тяжесть и печаль.       На нашей свадьбе гуляла вся тусовка. После загса, куда мы пришли чуть ли не домашних тапках, мы отправились — кто бы мог подумать — на дачу к Кошкину. За два года он построил там скрытый от глаз соседей «сад земных наслаждений», где теперь постоянно устраивает оргии.       Там нас ждала музыка, гости, устланная цветами дорожка и подобие алтаря, где Кошкин в рясе священника с присущим ему пафосом провел нашу настоящую церемонию. Лёшик, в кошачьих ушках на голове и пробке с хвостом, держал блюдце с кольцами.       Я впервые в жизни надел белые брюки — и больше ничего, если не считать браслета с белой розой на руке, а на ней был только белый корсет, вжимающий грудь так, что её практически не было видно. Она долго не могла придумать, что надеть ниже пояса. Варианты с юбками любой длины и чулками ей совершенно не нравились. Она остановилась на тяжелых высоких армейских ботинках — и ничего кроме них. Когда я увидел её в этом наряде в тот день, у меня дыхание спёрло от этого невозможного сочетания грубости, нежности, бондажа и свободы.       Нам повезло с погодой. Питерские дождь и холод решили подождать, пока мы отпразднуем этот день. Когда я надевал кольцо на безымянный палец самого любимого мной в этом мире человека, я знал, что мы будем вместе навсегда, и ничто и никто не посмеет встать между нами. Кажется, циник во мне окончательно умер.       Но даже в нашу первую брачную ночь она так и не позволила мне подарить ей оргазм.       Она никогда не кончает со мной. Доступ закрыт не только к её вагине, но и к клитору. Она утверждает, что кончает, но сама и не при мне. У неё для этого есть вибратор. Он длинный и тонкий, как будто она хочет минимизировать любой телесный контакт в этом районе и ограничить его маленьким силиконовым наконечником, едва касающимся её.       При этом она совершенно не избегает секса. Нимфоманкой её не назовёшь, но она редко отказывается от него. Мы трахаемся всегда и везде. Теперь, когда меня зовут на чужие сессии, её приглашают тоже. Она с радостью присоединяется, когда не занята.       К нам тоже иногда кто-нибудь приходит. В последнее время это, в основном, Лёшик. Мы увели его у Кошкина, чем того сильно поначалу разозлили. Вскоре он сам сдался под натиском Инессиной любви, и в матримониальном счастье забыл все обиды. Они поженились вскоре после нас. Свои собственные доминаторские потуги Кошкин забросил и открыл онлайн-магазин секс-игрушек.       А Лёшик за это время похорошел. Его детский жирок сошёл, скулы стали острее, тело приобрело мужественные очертания. Его понесло в доминирование, и он, честно говоря, со своей изобретательностью, совсем в этом неплох. Его ждёт большое будущее. У нас он пока в статусе свитча. Подстраховывает в сложных бондаж-сессиях и учится здоровому садизму. А потом подчиняется. Как я и думал, он чувственный и отдаётся без остатка. Может кончить даже от щекотки. Джеки обожает смотреть, как я его истязаю. Она всегда подползает и рассматривает вблизи, когда я заставляю его брать меня в рот. Однажды она спросила, может ли отсосать ему, когда я его ебу. Он не был против. Сказал: «Вы такие классные. Я с вами становлюсь би. Больше ни с кем такого не бывает.»       Девушки тоже постоянно просятся к нам в качестве третьей. Джеки против. Я бы объяснил это ревностью, но ей совершенно не мешает, когда я один хожу на сессии к другим, и там есть женщины.       А потом наступает ПМС. За ним приходят месячные.       Тогда она берёт больничный, запирается в спальне, не подпускает меня к себе и просто воет.       В эти дни ей приходится снимать кольца, чтобы следить за гигиеной, а потом надевать обратно. Самой ей сложно их вставлять, и она вынуждена просить меня о помощи. Когда я касаюсь её в этом месте, я вижу, как она сжимается в комок и еле сдерживает слёзы.       Я пытался понять, что происходит. Самым очевидным было бы предположить, что её когда-то изнасиловали. Но она клянётся, что у неё было тепличное детство, полное любви, и первый половой контакт — в двадцать один год и по желанию. Правда, пришлось напиться почти до беспамятства, потому что она уже тогда знала, что любые прикосновения к вагине ей неприятны до слёз. Новые попытки, другие мужчины, больше алкоголя — ничего не помогало. Даже к гинекологу ходить до сих пор нормально не может.       При этом сам секс, весь процесс, контакт, слияние тел ей нравятся и нравились всегда. Анально — пожалуйста, и алкоголь не нужен. Проблема была лишь в том, чтоб объяснить свои особенности потенциальным партнёрам.       — Ванильные мальчики — это ужас, — смеётся она. — Они вечно пытались убедить меня, что я глупенькая, и мужика у меня нормального не было, и вот сейчас они мне откроют дивный новый мир. Лезут своими шаловливыми ручками. Я иногда сдавалась, они принимались за дело, и меня тут же скручивало так, что они пугались. Ну или я снова напивалась перед этим. Потом поняла, что не стоит столько бухать. Ну а потом обнаружила БДСМ со всеми правилами, и поняла, что мне такое подходит. Не то чтобы среди нас все без исключения понимают слово «нельзя». Кошкин тот же. Так что просто поставила замок. Его видят — и сразу знают, что со мной шутить не стоит.       Я постоянно пытаюсь представить, что Мистер Икс сказал бы о ней. Сам он утверждал: «Чем жёстче границы, тем безграничнее свобода». Наверное, они нашли бы общий язык.       Но ещё он говорил: «Если тебе кажется, что с сабом что-то не так, то тебе не кажется. С ним точно что-то не так.» Но она уверяет, что всё в порядке. Просто вот такая она. Мистер Икс тоже мог ошибаться.

3

      У неё уплотнение в груди. Воспалённое, и выглядит невыносимо болезненным. Я не могу смотреть на него без слёз. И на неё не могу.       Завтра она идёт к врачу, а я тем временем не ем и не сплю. Это как гром среди ясного неба, особенно сейчас, когда всё пошло в гору.       Два года назад её взяли на работу в айти, а в прошлом месяце она получила повышение. Должность, зарплата, командировки, респект и уважуха.       Мы наконец-то закончили ремонт мечты в нашей квартире. У нас уже всё готово для поездки по Южной Америке через два месяца…       И ей всего двадцать девять.       Я говорил ей, что постоянное перевязывание груди ни к чему хорошему не приведёт. Говорил, а она не слушала. Надо было стоять на своём. Простите меня, Мистер Икс. Я разочаровал бы вас… Но я, похоже, не способен оставаться с холодной головой, когда она рядом…       А она… Она в каком-то отрицании. Поёт сейчас в кухне что-то весёлое. Танцует. Как будто у неё ничего не болит. Как будто она этому рада.

4

      Мастит. Просто мастит.       Холодные компрессы и антибиотики.       Теперь я готов петь и танцевать, а Джеки почему-то лежит в кровати и не хочет со мной даже разговаривать.       Наверное, стресс и перепады кортизола сделали своё дело.       Зато у неё на работе скоро ожидается костюмированный новогодний корпоратив. С мужьями и жёнами. Пожалуй, мы впервые идём вместе на вечеринку, которая никак не связана с БДСМ. Но тема у неё имеется и тоже аббревиатурная. МТВ.       Мы решили пойти как «Академия». Я, конечно же, Лолита. У меня будет шикарное чёрное декольтированное платье с пайетками.       А для неё, хоть я и был послан на пятьсот хуёв, сижу и ушиваю свой строгий костюм. Вечером ко мне зайдёт знакомая гримёрша и принесет усы и бороду как у Цекало. Обещает, что выглядеть будет максимально натурально.       Это должно её взбодрить.

5

      Айтишники, оказывается, тоже умеют веселиться.       Мы отрывались вчера на корпоративе, как ненормальные, и произвели фурор. Получили первое место за костюм и даже танцевали на сцене медляк под «Ту-Ту-Ту На-На-На».       Когда я просыпаюсь с лёгкого похмелья в девятом часу от странного запаха, вижу, что Джеки не в кровати.       Я нахожу её на кухне. Перед ней полная пепельница. Это не похоже на неё. Она может выкурить пару сигарет под бокал вина, но это не так часто случается.       — Что с тобой? — спрашиваю.       — Миш, — достаёт она из пачки ещё одну дрожащими пальцами, — я сейчас скажу тебе очень странную вещь. И ты мне, наверное, ответишь, что у меня совсем отлетела крыша.       — Что случилось? — пододвигаю табуретку поближе к ней и сажусь.       Она молчит, затягивается несколько раз, прежде чем снова начинает говорить.       — Миш, мне кажется, мне выдали неправильное тело.       — В смысле, выдали?       — При рождении.       — Не понял.       — Оно должно было быть мужское, Миш.       — Джеки. У тебя ПМС начинается?       — Нет, Миш, ты послушай. Ты знаешь, что у меня никогда не было сильных кровотечений?       — Не было? Я думал, из тебя хлещет каждый раз. Тебе так плохо.       — Нет. У меня одна прокладка в день уходит в самые сильные дни. А у моих знакомых — может быть по три-четыре. Но никто из них даже в самых тяжелых случаях не хочет выдрать из себя матку голыми руками. А я хочу, Миш. Я и в обычные дни хочу, просто мне чуть легче об этом забыть, когда из меня кровь не льётся. А так я мечтаю вырезать всё оттуда и зашить… Я просто не понимала, что это значит. А вчера… Я вчера весь день смотрела на себя в зеркало, и впервые в жизни мне не было страшно туда смотреть. Я как будто увидела себя настоящую. То есть… не увидела. Увидел. Настоящего. Понимаешь, Миш?       Я прогоняю эти слова в своей голове несколько раз, прежде чем всё внезапно встаёт на свои места.       Как я не догадался?       Если тебе кажется, то тебе не кажется.       — Как мне тебя называть?       Он смотрит на меня, и его глаза моментально краснеют.       — Джек. Я думаю, просто Джек.       — Хорошо, Джек, — я встаю на колени рядом с ним и беру его за руку. — Ты кофе пил уже?       Он обнимает меня, прижавшись всем телом.       — Ты не думаешь, что я псих?       — Нет.       — Что нам дальше делать?       — Разберёмся.

6

      В первое время становится только хуже. Он больше не может смотреть на себя в зеркало без мужской одежды и утягивания груди. Но на работу ему приходится продолжать одеваться как раньше, и каждое утро он нервный, хлопает дверьми, огрызается на меня. Месячные становятся для него ещё большим адом, чем раньше.       К психиатру он идти боится. Боится услышать, что он всё придумал.       В итоге я сам нахожу специалиста и ставлю Джека перед фактом в день консультации.       После диагноза становится легче: он убеждается, что не сошёл с ума.       Зато от уколов тестостерона настроение снова ломается, и теперь уже он орёт на меня по поводу и без повода. Иногда мне обидно до слёз, но я напоминаю себе, что это временно.       Проходит полгода. За это время у него прекращаются месячные, начинает ломаться голос, а волосы на лице становятся заметней. Он успокаивается, пусть ему и приходится продолжать притворяться женщиной каждый день на работе.       Он постоянно хочет трахаться. Я, в один прекрасный день устав от его ненасытности, предлагаю позвать Лёшика. Джек вдруг замирает и бормочет:       — Нет, не надо Лёшика… Я не смогу… Он не как ты… Он не увидит меня, как ты…       Приходится его успокаивать. После этого он уже не так напирает, и просто ходит с вибратором в другую комнату по мере надобности.       Однажды вечером я захожу домой и слышу:       — Миш, подойди, пожалуйста!       Я пугаюсь и спешу в спальню. Джек сидит на кровати, раздвинув ноги, без трусов.       — Миш, смотри… — он поднимает взгляд на меня. На его лице широченная улыбка. — Он вырос… Подойди…       Он показывает на свой клитор. Я приглядываюсь. Он действительно вытянулся и теперь, с оттянутым вверх капюшоном, похож на маленький член.       — Потрогай… — говорит он.       У Джека раскрасневшиеся щёки и он часто дышит.       Я касаюсь его члена кончиком пальца. Он вздрагивает, и я тут же убираю руку, но он хватает меня за запястье.       — Миш, — шепчет он, восторженно глядя прямо в мои глаза, — сделай мне минет.       Через неделю ему назначают дату мастэктомии. А ещё через месяц его заставляют уволиться. Сначала находят дурацкий дисциплинарный предлог и дают предупреждение, а потом по офису начинают гулять его старые фотографии с какой-то древней кинки-вечеринки. Он уходит сам. Но мы понимаем: они просто не знали, как относиться к непонятным изменениям в его внешности, а региональный закон о пропаганде развязал им руки.       Когда закон начинают пытаться ввести на федеральном уровне, я говорю Джеку:       — Давай уедем.

7

      Мы несколько месяцев ищем работу в Европе, и в это время я берусь за проект виллы для одного из топивших за этот блядский закон депутатов. Это наипошлейший псевдо-Петергоф, за который я требую — и получаю — гонорар в разы больше разумного и проектирую его с несколькими дефектами, от которых незаметно будет течь крыша, постепенно разрушая всё к чертям. Когда стройка уже идёт, я приезжаю туда в день установки теплоизоляции, и раскладываю по укромным дырам несколько тряпок с чёрной плесенью.       Джек в основном сидит дома, избегая людей. Но иногда у меня получается вытащить его на прогулку. В один из таких непривычно солнечных дней мы сталкиваемся на улице с Лёшиком. Он смотрит на Джека удивлённо, очевидно не решаясь спросить, почему он выглядит по-другому, и почему у него такой голос. Джек решает признаться сам.       — Значит, я всё-таки совсем-совсем гей, — улыбается Лёшик, и они обнимаются.       Кошкин звонит этим же вечером. У Лёшика язык необузданный во всех смыслах.       — Надо же, — говорит Кошкин, — не было же никаких признаков.       «Не волнуйся, Кошкин», — думаю я, — «даже я здесь оказался бестолковым».       — Спасибо, — говорю ему.       — За что?       — За всё, Кошкин, за всё.       Меня принимают в архитектурную компанию в Утрехте. Свою фирму я продаю, а вскоре нахожу покупателя и на нашу квартиру. Ту самую, с ремонтом мечты. И почему-то нам очень легко с ней расставаться.       В день, когда депутат заезжает в свой новый дом, мы с двумя чемоданами улетаем в новую жизнь.