Морская пена и огонь наших сердец

Следующие несколько дней Бомгю старательно избегал всего, что было связано с Енджуном. Он не ходил в те части ресторана, где мог бы с ним столкнуться, не задерживался после смен, не выходил покурить на задний двор, не подходил к окнам, выходящим на парковку. Если в зале мелькала рыжая макушка, Бомгю находил срочное дело на кухне. Если слышал знакомый смех, уходил в подсобку пересчитывать если им хватает напитков на следующую неделю. Это было не трусостью. Это было самосохранением. Воспоминания о той ночи всё ещё жгли его изнутри, стоило только закрыть глаза. Он помнил всё: вкус приторного коктейля, расплывающиеся перед глазами лица, холодный кафель туалета, чужие пальцы в его волосах, тёплую воду на лице. И унижение. Вязкое, тошнотворное унижение, которое подкатывало к горлу каждый раз, когда он думал о том, что Енджун видел его таким стоящим на коленях, беспомощным, плачущим. Он не хотел снова встречаться с ним взглядом. Не хотел видеть в этих тёмных глазах отражение своей слабости. Не хотел давать ему повод для новых шуток, новых колкостей, нового превосходства. Но самое страшное было не это. Самое страшное было в том, что Енджун не шутил. Не насмехался. Не использовал это против него. Он просто сидел рядом на песке и смотрел на море, а потом сказал — тихо, серьёзно, без привычной ядовитой ухмылки: «Я знаю, что такое быть одиноким». Бомгю не знал, что с этим делать. Он умел защищаться от насмешек, умел огрызаться, умел бить в ответ, да так, чтобы побольней. Но он совершенно не умел принимать... что? Понимание? Сочувствие? Заботу? Он сам не знал, как это назвать. Поэтому просто избегал. Карина, заметив его состояние, пару раз пыталась заговорить, но Бомгю отделывался короткими фразами и уходил. Она смотрела с беспокойством, которое Бомгю предпочитал игнорировать. Работа, дом, сон. Работа, дом, сон. Дни сливались в один бесконечный, серый поток. Лодыжка всё ещё ныла при ходьбе, но синяк постепенно сходил, превращаясь из багрового в желтовато-зелёный. Физическая боль была почти приятной — она отвлекала от той, что сидела где-то глубже, под рёбрами. В один из вечеров, возвращаясь домой после долгой смены, Бомгю решил пойти не обычным маршрутом, через узкие улочки старого города, а вдоль пляжа. Море в этот час было спокойным, почти чёрным в сгущающихся сумерках, и волны лениво накатывали на песок, оставляя после себя белую пену. В воздухе пахло солью и водорослями, а где-то вдалеке играла тихая музыка из прибрежного кафе. Бомгю снял кеды и пошёл босиком по кромке воды. Песок был прохладным после дневной жары, и каждый шаг отдавался в больной лодыжке лёгкой ноющей болью. Он смотрел на волны и думал о том, как странно устроена жизнь. Он сбежал из дома, пересёк полмира, пытаясь найти место, где сможет дышать. И нашёл. Только вот дышать всё равно было больно. Словно он сбежал с маленькой клетки, но попал в большую Он остановился у большого камня, наполовину ушедшего в песок, и присел на него, обхватив колени руками. Волны накатывали совсем близко, едва не доставая до его босых ног. Бомгю смотрел на море и чувствовал, как внутри что-то размыкается, та тугая пружина, которую он всегда держал наготове. Море напоминало ему о доме. Не о том доме, из которого он сбежал, а о том, которого у него никогда не было. Перед глазами вдруг всплыла картина — такая яркая, словно это было вчера. Ему семь лет. Он сидит на полу в гостиной их большого, идеально чистого дома, где каждая вещь знала своё место, а он сам — нет. В руках у него рисунок: кривоватый, старательно раскрашенный карандашами портрет их семьи. Мама, папа и он посередине, с широкой улыбкой до ушей. У мамы на рисунке были жёлтые волосы, у папы синие, потому что чёрный карандаш куда-то закатился, а у него самого — зелёные глаза, хотя на самом деле они карие. Но зелёные были красивее. — Мама! — звенит его детский голос. — Мама, посмотри, что я нарисовал! Он бежит в кухню, где мать говорит по телефону. Она стоит спиной к нему, и её идеально уложенные волосы блестят в свете люстры. Она не оборачивается. — Мама! — зазвенел детский голос, словно рождественская игрушка — Подожди, Бомгю, я разговариваю, — её голос ровный, холодный. Она прижимает трубку плечом и мешает что-то в кастрюле. — Иди пока в свою комнату. Я занята. — Но я хотел показать тебе рисунок... — Позже. Иди. Он стоит в дверях кухни, прижимая к груди лист бумаги. Его улыбка медленно гаснет, но он всё ещё надеется. Он разворачивается и идёт в кабинет отца. Отец сидит за столом, заваленным бумагами. Перед ним открыт ноутбук, он быстро печатает что-то, и его лицо сосредоточенное, отстранённое. Бомгю подходит тихо, стараясь не шуметь, потому что шуметь в кабинете отца нельзя. — Папа? — М-м-м? — отец не поднимает головы. — Я нарисовал нашу семью. Хочешь посмотреть? — Бомгю, я работаю. Иди поиграй сам. — Но я только на минуточку... — Я сказал, иди поиграй, — в голосе отца появляется сталь. — Ты видишь, я занят. Не мешай. Бомгю неуверенно кивает, немного испуганно, хотя отец этого не видит. Он выходит из кабинета и тихо прикрывает за собой дверь. В коридоре темно и тихо. Он садится на пол, прислоняется спиной к стене и смотрит на свой рисунок. Семья. Мама, папа и он. У всех — улыбки. Только это неправда. Настоящая мама никогда не улыбалась ему так, как на рисунке. Настоящий папа никогда не смотрел на него дольше двух секунд. Он рвёт рисунок пополам, потом ещё раз, и ещё, пока в его руках не остаются только мелкие обрывки, похожие на конфетти. Он смотрит на них, и что-то внутри него — маленькое, тёплое, ещё не успевшее окончательно погаснуть, сжимается в крошечный ледяной комок. Ему семь лет. И он уже знает, что такое одиночество.

***

Бомгю моргнул, возвращаясь к реальности. Море всё так же накатывало на песок, равнодушное и вечное. Он сидел на камне и чувствовал, как по щекам текут слёзы: беззвучные, редкие, почти привычные. Он даже не заметил, когда начал плакать. Он, словно испугавшийся своей внезапно возникшей слабости, вытер лицо рукавом толстовки и глубоко вздохнул. Словно кто-то залез к нему в голову и открыл ларец с воспоминаниями, которые он бы предпочел не помнить. Вот почему он не любил, когда к нему прикасались. Вот почему каждое прикосновение ощущалось как вторжение. Вот почему он отгораживался от людей колючками и ядом, чтобы не подпускать слишком близко. Потому что близость означала боль. Потому что те, кто должен был любить его больше всего, никогда этого не делали. Потому что он вырос в доме, где его не замечали и теперь любое внимание казалось либо насмешкой, либо ловушкой, либо жалостью А Енджун... Енджун постоянно нарушал его покой. Случайно или намеренно, Бомгю не знал. Но каждый раз, когда его пальцы касались его плеча, запястья, внутри что-то замыкало. И самым страшным было то, что он не мог понять, хочет ли он, чтобы это прекратилось, или хочет, чтобы это продолжалось. Бомгю ещё посидел, понимая, что никаких мыслей кроме депрессивных он не получит, поднялся с камня, отряхнул песок с джинсов и медленно побрёл домой, желая, чтобы волны унесли все его заботы, давая вдохнуть морской воздух полной грудью

***

На следующий день Бомгю проснулся рано. Сегодня ему предстояло сделать то, чего он избегал уже три дня, навестить Лео. Он до сих пор не навестил его. Не узнал, как он. Не сказал ни слова после того, как того увезли на скорой. Стыд снова обжёг щёки. Лео был единственным человеком, который отнёсся к нему по-доброму с самого начала, без задних мыслей, без ожиданий, просто потому что так чувствовал. Он бежал за ним по ночной дороге, предлагал помощь, тащил на гонки, называл другом. А Бомгю даже не поинтересовался, жив ли он. — Придурок, — прошептал он сам себе, глядя в потолок своей комнаты— Ты конченый придурок, Бомгю. Он долго лежал в кровати, глядя в потолок и собираясь с духом, а потом решительно поднялся и оделся в первое попавшееся, свободные джинсы, простая белая футболка, лёгкая рубашка поверх. Утреннее солнце уже припекало, обещая очередной жаркий день. Больница находилась в двадцати минутах ходьбы от его дома. Небольшое белое здание с пальмами у входа и неизменным запахом антисептика внутри. Бомгю остановился у стойки регистрации, и пожилая медсестра, бросив на него оценивающий взгляд поверх очков, назвала номер палаты. Видимо, посетители к Лео уже приходили. Он поднялся на второй этаж и нашёл нужную дверь. Немного помешкал перед ней, собираясь с духом. Он понятия не имел, как Лео его встретит. Будет ли он зол? Разочарован? Может, он вообще не захочет его видеть после того, как Бомгю пропал на три дня. Стук в дверь и через секунду знакомый голос, чуть более хриплый, чем обычно, но всё такой же жизнерадостный: — Войдите! Бомгю толкнул дверь и вошёл. Палата была светлой, с большим окном, выходящим во внутренний дворик. Лео лежал на кровати, полусидя, под спиной у него было несколько подушек. Его правая рука была в гипсе и висела на специальной перевязи, плечо тоже было забинтовано. Он выглядел бледнее обычного, под глазами залегли тени, но когда он увидел Бомгю, его лицо озарилось той самой знакомой широкой улыбкой. — ¡Beomgyu, amigo mío!— воскликнул он, и в его голосе было столько искренней радости, что у Бомгю что-то болезненно сжалось в груди. — Ты пришёл! Наконец-то! Я уже думал, ты забыл про меня! — Привет, — Бомгю вошёл, прикрывая за собой дверь, и подошёл к кровати. Он чувствовал себя неловко, не зная, куда деть руки. — Как ты? — Да нормально! — Лео махнул здоровой рукой, словно сломанная ключица и рука в гипсе были сущим пустяком. — Врачи говорят, легко отделался. Ключица срослась нормально, рука заживает. Ещё неделя здесь, потом домой. Скучно только адски. Он кивнул на стул рядом с кроватью, и Бомгю сел, всё ещё чувствуя себя чужим и неуместным в этой стерильной комнате. Словно черное пятно, но идеально белом полотне — Я должен был прийти раньше, — сказал он тихо, глядя не на Лео, а на свои руки, сложенные на коленях. — Прости. — Да брось, — Лео фыркнул. — Ты работаешь, у тебя свои дела. Я всё понимаю. И вообще, ты пришёл сейчас, и это главное. Бомгю поджал губы. Он не заслуживал такого отношения. Не заслуживал этой лёгкости, этого прощения, которое ему дарили просто так, не требуя ничего взамен. Бомгю думал, что если бы у Лео была бы намного тяжелее судьба, то он бы не смог справится с этим жестоким миром и жизненными проблемами. Слишком легкий и наивный — Ты дурак, — сказал он, но без злости. — Надо было ехать аккуратнее. — Я ехал аккуратно! — возмутился Лео. — Просто на том повороте вечно какая-то хрень с покрытием. Я же говорил, старая трасса, её сто лет не ремонтировали. Но ты-то как? Я видел, как ты упал. Сильно ударился? Бомгю вспомнил боль в лодыжке, скрежет металла об асфальт, звёзды перед глазами. Но это было ничем по сравнению с тем, что случилось потом. — Ногу ушиб, — коротко ответил он. — Ничего серьёзного. Уже почти прошло. — А что было после того, как меня увезли? — Лео оживился, его глаза загорелись любопытством. — Я слышал, Енджун всё-таки выиграл гонку? Расскажи! Мне Карина только в общих чертах описала, она была здесь позавчера, но такая замотанная после смены, что почти сразу уснула в кресле. Бомгю вздрогнул при упоминании имени Енджуна, но постарался не подать виду. — Да, выиграл, — сказал он ровно. — Командный заезд. Он взял меня как талисмана, потому что Карина уехала с тобой, а правила требовали пассажира — сказал Бомгю, даже не понимая абсурдность его слов У Лео от удивления открылся рот. Он уставился на Бомгю так, словно тот сообщил, что отрастил крылья и полетел. — Ты? Был талисманом у Енджуна? — переспросил он. — Ты сейчас серьёзно или смеешься надо мной? — А что такого? — Бомгю нахмурился, не понимая друга — Да нет, ничего, просто... — Лео покачал головой, всё ещё улыбаясь, часто моргая глазами, словно пытаясь переварить информацию. — Вы же с ним... ну, не очень ладите. Мягко говоря. Я думал, ты скорее с моста спрыгнешь, чем сядешь к нему на мотоцикл. — Выбора не было, — сухо ответил Бомгю, надеясь закрыть эту тему. — Он сказал, что без талисмана его не допустят к финалу. А я был единственным вариантом. — И как? — Лео подался вперёд, насколько позволяли повязки. — Как он вёл? Бомгю помолчал. Перед глазами всплыли обрывки той поездки: рёв мотора, свист ветра, искры из-под колена, тело Енджуна под его ладонями — горячее, напряжённое, живое. — Быстро, — не найдя что лучше, сказал он наконец — Очень быстро. Лео рассмеялся, с этой простой фразы и смех этот был таким заразительным, что даже Бомгю не сдержал лёгкой усмешки. Он был словно теплое, весеннее солнышко, что давала свои лучи всем, даже те, кто этого не заслуживал Они поговорили ещё немного. Лео рассказывал о больничной еде, которую он уже ненавидел, о медсестре, которая постоянно заставляла его делать дыхательные упражнения, о том, как он хочет поскорее вернуться за руль. Бомгю слушал, иногда вставляя короткие реплики, и чувствовал, как напряжение последних дней понемногу отпускает. С Лео было легко. Слишком легко для человека, который привык всегда быть настороже. — Кстати, — вдруг сказал Лео, оглядываясь по сторонам, словно только сейчас заметил, что в палате их только двое. — А где Карина? Она разве не с тобой пришла? У неё же сегодня выходной, она говорила. Бомгю покачал головой. — У неё смена. Кто-то заболел, пришлось выйти. Она просила передать привет и сказала, что зайдёт завтра. — А, — Лео понимающе кивнул. — Ну да, она у нас ответственная. Вечно всех выручает. Он откинулся на подушки и посмотрел в потолок, о чём-то задумавшись. Он выглядел немного грустным, словно и правда ждал прихода девушки. Бомгю воспользовался паузой, чтобы задать вопрос, который крутился в его голове с того самого момента, как он переступил порог палаты. — Слушай, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более небрежно, — а кто-нибудь ещё заходил тебя проверить? Ну, кроме Карины и меня. Лео повернул голову и посмотрел на него с лёгким удивлением, но ответил без колебаний. — Да, заходили. Пару друзей, что наблюдали за гонками, — он призадумался на несколько секунд, а потом вдруг, вспомнив, сказал: — Енджун заходил. Почти каждый день. Но он всегда приходит под вечер, после шести где-то. Мы с ним болтаем, он рассказывает, что там на трассе, какие новости. Даже приносит нормальную еду иногда, потому что знает, что местная кормёжка — дерьмо. Бомгю почувствовал, как что-то внутри него, какой-то туго натянутый узел начал медленно ослабевать. Под вечер. Енджун приходит под вечер. Сейчас только начало дня. Значит, он не столкнётся с ним. Значит, можно выдохнуть, можно расслабиться, можно не бояться, что дверь откроется и... — Лео, я тебе здесь принес... — О, кстати! — Лео оживился, глядя куда-то за плечо Бомгю. — А вот и он! Бомгю замер. Холодная волна прошла от затылка до самых пяток. Он медленно, как в кошмарном сне, повернул голову к двери. В дверном проёме стоял Енджун. Он выглядел так, словно вылез с какого-то гламурного журнала: в бежевой рубашке с закатанными до локтей рукавами и светлых джинсах. В руке он держал бумажный пакет, из которого доносился вкусный запах. Его волосы, всё такие же огненно-рыжие, были слегка прилизаны, словно у него была какая-то встреча. Выглядел словно с иголочки. Он замер в дверях, увидев Бомгю, и в его глазах мелькнуло удивление, а потом... что-то ещё. Что-то, чему Бомгю не мог подобрать названия. Пауза затянулась. Они смотрели друг на друга, и воздух в палате вдруг стал плотным, вязким, как перед грозой. — Енджун! — Лео, казалось, не замечал этого напряжения. — Ты сегодня рано! Что случилось? Енджун отмер. Он отвёл взгляд от Бомгю и посмотрел на Лео с лёгкой, почти незаметной заминкой, которая, впрочем, не укрылась от внимательного взгляда голубоволосого парня. — У меня дела вечером, — сказал он, проходя в палату и ставя пакет на прикроватную тумбочку. — Поэтому решил прийти раньше. Не хотел пропускать. — Ого, у самого Енджуна дела, — Лео усмехнулся. — Не иначе как очередная гонка? — Нет, на этот раз другое, — Енджун улыбнулся и подмигнул Лео, и тот сразу понял намёк на то, что вечер мужчина проведёт явно не один. Бомгю всё ещё сидел на стуле, прямой как струна, вцепившись пальцами в собственные колени. Он физически чувствовал на себе этот взгляд — изучающий, цепкий, от которого хотелось поёжиться. Воспоминания о той ночи нахлынули с новой силой: пальцы в его волосах, мокрая ткань на лице, слова, сказанные тихим голосом у кромки воды. «Я знаю, что такое быть одиноким». А теперь и собственное детство — то, о чём он вспоминал только в самые тёмные моменты, снова напомнило о себе. — Не ожидал тебя здесь увидеть, — сказал Енджун, и его голос прозвучал ровно, почти нейтрально. Но в глазах зажёгся тот самый опасный огонёк, который Бомгю уже научился распознавать. Бомгю поднял голову и встретился с ним взглядом. Он хотел, чтобы его голос звучал безразлично, но внутри всё кипело. Смесь стыда, злости и чего-то ещё, чего он отказывался признавать. — Да, я здесь, — сказал он, делая акцент на каждом слове. — Но я уже ухожу. Он поднялся со стула резко, почти рывком, и Лео наконец заметил, что что-то не так. Его взгляд заметался между ними. — Подожди, Бомгю, ты же только пришёл! — воскликнул он. — Посиди ещё, у нас только-только разговор завязался. — Нет, мне пора, — Бомгю уже взял со спинки стула свою лёгкую рубашку и перекинул её через руку. Лео нахмурился, открыл рот, чтобы возразить, но Бомгю уже развернулся и направился к двери, быстро, решительно, не оставляя себе времени на сомнения. Ему нужно было пройти мимо Енджуна. Всего полтора метра до двери, и он будет свободен. Но когда он поравнялся с ним, его движение вдруг остановилось. Чужая рука, твёрдая, горячая перегородила ему путь, словно шлагбаум. Бомгю по инерции упёрся грудью в этот неожиданный барьер и в ту же секунду пальцы Енджуна сомкнулись на его плече, прижимая ближе к себе. Бомгю замер. Его сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле гулко, часто, оглушительно. Он медленно поднял голову и встретился с глазами Енджуна. Тот смотрел на него сверху вниз, у него было преимущество в росте, и сейчас, когда они стояли так близко, Бомгю чувствовал это особенно остро. В тёмных глазах Енджуна плясали искры, а на губах играла та самая улыбка: лёгкая, почти ленивая, от которой у Бомгю всегда сводило скулы от желания врезать по этому красивому лицу. — Ты ведь ещё не насиделся с Лео, — сказал Енджун, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Он скучает по тебе. И по нормальному общению. А я только что пришёл, и ты уже убегаешь? — Я не убегаю, — сказал Бомгю, чувствуя, как его лицо начинает гореть. — Просто появились дела. Он попытался убрать руку Енджуна со своего плеча, но пальцы рыжеволосого держали крепко, не грубо, но настойчиво. Бомгю чувствовал, как от этого прикосновения по коже бегут мурашки. Он ненавидел это. Ненавидел то, как его тело реагировало на этого человека, помимо воли, помимо разума, помимо всего, что он сам себе приказывал. Это напоминало ему о том, что он чувствовал в детстве, ту же беспомощность, ту же невозможность контролировать происходящее. Только теперь к этому примешивалось что-то ещё. Что-то, от чего сердце билось быстрее не только от страха. — Мне кажется, тебе стоит ещё ненадолго остаться, — продолжил Енджун, и теперь он смотрел прямо в глаза Бомгю, не мигая, с тем самым выражением, которое говорило: «я знаю, почему ты бежишь, и я не дам тебе этого сделать». — Дела подождут. Ради друга. — Да, Бомгю, пожалуйста! — захныкал Лео с кровати, и в его голосе звучала такая искренняя, почти детская мольба, что у Бомгю что-то дрогнуло внутри. — Останься ещё ненадолго! Вы оба только пришли, а уже расходитесь. Ну что вы как неродные, честное слово! Бомгю перевёл взгляд с Енджуна на Лео и обратно. Он оказался в ловушке. С одной стороны — умоляющие глаза друга, отказать которому было выше его сил. С другой — эта рука на его плече, этот взгляд, эта ухмылка, от которых внутри всё переворачивалось. — Ладно, — выдавил он сквозь зубы. Он резким движением сбросил руку Енджуна со своего плеча, развернулся и, не глядя на рыжеволосого, вернулся к койке Лео. Бросил рубашку обратно на спинку стула, с силой отодвинул стул так, что тот издал громкий, пронзительный скрежет по больничному линолеуму и сел, сложив руки на груди. Его лицо было мрачнее тучи. Лео поморщился от звука, но тут же просиял, видя, что Бомгю всё-таки остался. — Вот и отлично! — воскликнул он. — Прямо как в старые добрые! Ну, то есть, не то чтобы старые, мы недолго знакомы, но всё равно. Енджун, ты чего застыл в дверях? Проходи, садись Енджун усмехнулся, глядя на демонстративно надувшегося Бомгю, и прошёл в палату, пододвигая и занимая второй стул, на этот раз на почтительном расстоянии, но его глаза всё равно то и дело возвращались к голубоволосому парню, который сидел, уставившись в стену, и делал вид, что его здесь нет. — Ну, рассказывайте! — потребовал Лео, как только Енджун вытащил из пакета несколько контейнеров с едой и принялся расставлять их на тумбочке. Запах жареного мяса и специй мгновенно заполнил палату. — Я тут с ума схожу от скуки, а вы там, наверное, отжигали на всю катушку. Как прошла вечеринка? Бомгю напрягся. Он надеялся, что эта тема не всплывёт, но Лео есть Лео, он никогда не забывал то, что было ему интересно. А сейчас он лежал в больнице уже четвёртый день, изнывая от безделья, и новости с воли были для него дороже любого лекарства. Енджун, раскладывающий пластиковые вилки, хмыкнул. Он бросил короткий взгляд на Бомгю — быстрый, острый, как укол иглы и снова отвернулся к своим контейнерам. — Да скучно было, если честно, — сказал он небрежно, пожимая плечами. — Без тебя вообще не то. Ты же у нас душа компании. Половина народа спрашивала, где ты, вторая половина делала вид, что им весело, но я-то видел, никто не орал твои дурацкие песни в караоке, никто не пытался танцевать на барной стойке... — Эй! — Лео возмущённо ткнул в него вилкой. — Один раз! Я один раз танцевал на барной стойке, и это был мой день рождения! — Один раз, который мы вспоминаем уже третий год, — парировал Енджун с улыбкой. — Так что да, без тебя всё было прилично и чинно. До тошноты. — Ну хоть что-то интересное было? — не унимался Лео. — Я слышал, Дамиан опять чудил? При упоминании этого имени Бомгю почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, ледяной ком. Пальцы, лежавшие на коленях, незаметно сжались в кулаки. — Дамиан? — Енджун хмыкнул, и его лицо на секунду стало жёстким. — А, этот. Да, было дело. Мы с ним немного... поговорили. — Поговорили? — Лео прищурился. — Что-то мне подсказывает, что твой кулак тоже участвовал в разговоре. У тебя костяшки до сих пор сбиты. Он кивнул на руку Енджуна, и Бомгю невольно опустил взгляд. Действительно — на костяшках правой руки Енджуна виднелись свежие ссадины, уже подживающие, но всё ещё заметные. — Ну, знаешь, — Енджун лениво повертел руку, разглядывая собственные костяшки с видом художника, оценивающего свою работу, — этому придурку давно надо было объяснить, что не все в этом мире созданы для его развлечений. Особенно те, кто послабее. У нас одного человека так споили, что я думал, что придется к тебе в больницу везти У Бомгю всё внутри оборвалось. Сердце рухнуло куда-то в пятки, а потом забилось с утроенной скоростью — гулко, панически, оглушительно. Вот оно. Сейчас. Сейчас Енджун расскажет всё. Как Бомгю стоял на коленях, как блевал, как плакал, как его, униженного и жалкого, пришлось отмывать над раковиной. Он обещал молчать, но кто поверит обещаниям человека, для которого чужие слабости, лишь повод для шуток? — Кто это был? — Лео подался вперёд, забыв о еде. Глаза его горели праведным гневом. — Кто так напился? С ним всё в порядке? — Да, уже в порядке, — Енджун отмахнулся, но его взгляд на долю секунды метнулся к Бомгю — колючий, смеющийся, откровенно наслаждающийся его паникой. Бомгю резко подался вперёд, чуть не опрокинув стул. Кровь бросилась ему в лицо, а потом так же резко отхлынула, оставив после себя мертвенную бледность. — Я думаю, не стоит вдаваться в такие подробности, — выпалил он, и его голос прозвучал слишком громко, слишком резко для этой маленькой палаты. — Лео сейчас ест вообще-то, а ты тут рассказываешь про... про такое. Лео замер с вилкой в руке и удивлённо уставился на него. — Бомгю, я в больнице, — сказал он медленно, словно объясняя очевидное. — Ты думаешь, меня можно смутить рассказами про рвоту? Я тут такое видел в первые два дня, что тебе и не снилось. Продолжай, Енджун. — Я просто говорю, что это лишние детали, — Бомгю снова перебил, уже понимал, что загнал себя в угол, но остановиться не мог. Слова лились из него помимо воли, быстрые, сбивчивые, отчаянные. — Ну, подумаешь, тошнило человека. С кем не бывает? Всех тошнило. Меня тоже как-то тошнило. В старшей школе. Съел плохой рамён. Ничего такого, о чём стоило бы рассказывать! В палате повисла звенящая тишина. Лео смотрел на него с откровенным недоумением, забыв про свою вилку. Его брови поднялись так высоко, что почти исчезли под растрёпанной чёлкой. — Я спросил, кто напился до беспамятства, — медленно, почти по слогам произнёс он. — А ты мне рассказываешь про свой рамён в старшей школе? Бомгю замер. Медленно, мучительно медленно до него начал доходить смысл слов Лео. Рамён. Он только что рассказал про рамён. Никто не спрашивал его про рамён. Никто не спрашивал его ни про что, он сам, добровольно, вскочил и начал оправдываться за то, о чём его никто не спрашивал. Он перевёл взгляд на Енджуна и увидел то, чего боялся больше всего. Енджун смотрел на него с выражением абсолютного, безмятежного торжества. Его глаза сияли тем самым опасным, кошачьим весельем, которое появлялось у него каждый раз, когда ему удавалось загнать Бомгю в угол. Он сидел, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди, и улыбался — широко, открыто, совершенно по-хулигански. Ему даже не нужно было ничего говорить. Вся его поза кричала: «Попался». — Ну так что, Енджун? — Лео перевёл взгляд на друга. — Кто это был? Енджун сделал театральную паузу, проводя задумчиво по своему подбородку и не сводя глаз с Бомгю, который ушёл под землю, наконец ответил: — Лилиана. — Лилиана?! — Лео чуть не подпрыгнул на кровати и тут же сморщился от боли в плече. — Та самая Лилиана, которая за тобой бегает? Да ладно! — Представь себе, — Енджун покачал головой с видом трагического героя. — Она пришла на вечеринку, а меня там нет, ну, то есть я был, но не в её распоряжении. Я как раз был с одной горячей цыпочкой, ты бы выдел её формы — с эмоциями рассказывал Енджун, показывая в воздухе соответственные очертания и проложил — Она расстроилась, пошла к бару, а там один ублюдок уже крутился. Споил её. Хорошо, что я заметил, как она слишком быстро поплыла, и успел перехватить её до того, как этот гад уволок её к машине. — Вот же мразь, — выдохнул Лео, сжимая вилку с такой силой, что побелели костяшки. — Я всегда знал, что мужики козлы, но чтобы настолько... С ней всё в порядке? — Да, дал ей воду, вызвал такси. Она, конечно, устроила мне потом истерику по телефону, мол, я её бросил, не остался с ней, бессердечная сволочь, — Енджун усмехнулся, словно много раз то слышал. — Но лучше пусть считает меня сволочью, чем... ну, ты понимаешь. — Понимаю, — Лео мрачно кивнул. — Ты правильно сделал. Бомгю сидел, не в силах пошевелиться. Осознание накрывало его волнами — горячими, удушающими. Лилиана. Енджун говорил о Лилиане. Не о нём. Всё это время — не о нём. А он... Он только что вскочил, начал оправдываться, рассказал про какой-то дурацкий рамён из старшей школы и всё это на абсолютно ровном месте. Никто его не обвинял. Никто про него не спрашивал. А он уже развёл тут целый театр одного актёра. Краска горячая, обжигающая залила его лицо, шею, даже кончики ушей. Он чувствовал себя так, словно только что прилюдно разделся, а потом понял, что никто не просил его этого делать. Стыд был настолько сильным, что ему физически захотелось исчезнуть, провалиться сквозь этот больничный линолеум, раствориться в воздухе, стать невидимым. Енджун, внимательно наблюдавший за этой сменой эмоций на его лице, не выдержал и коротко хмыкнул. Он смотрел, как Бомгю мечется, как его глаза бегают по комнате в поисках спасения, как краснеют его щёки, как дрожат пальцы и это доставляло ему отдельное, почти садистское удовольствие. — А ты, я смотрю, очень впечатлительный, — заметил он негромко, но так, чтобы Бомгю услышал. В его голосе звучала неприкрытая насмешка, но в глубине, где-то на самом дне, пряталось что-то ещё — что-то похожее на нежность, которую он сам себе не хотел признавать. — У тебя вся жизнь на лице написана. Сначала побледнел, потом покраснел, потом чуть стул не опрокинул. Целая драма в трёх актах. — Заткнись, — прошипел Бомгю, отворачиваясь. Ему хотелось провалиться сквозь землю. — Я просто... мне просто показалось, что ты говоришь о ком-то другом. — О ком же? — Енджун склонил голову набок, и его улыбка стала ещё шире. — Уж не о себе ли ты подумал? А с чего бы? С тобой-то ничего такого не случалось, правда? Он растягивал слова, смаковал их, как дорогое вино. И Бомгю видел — видел по его глазам, по этой дурацкой довольной ухмылке, что Енджун наслаждается каждым мгновением его замешательства. Он играл с ним, как кошка с мышью, и даже не пытался это скрыть. — Ничего не случалось, — выдавил Бомгю, но голос его прозвучал жалко, неубедительно, как у ребёнка, застигнутого за враньём. — Ну вот и славно, — Енджун хлопнул в ладоши и повернулся к Лео, который всё ещё переваривал историю про Лилиану. — Короче, Лео, вечеринка была так себе. Победил я, с этим всё понятно. Дамиан получил по заслугам. Лилиана в безопасности. А самое интересное случилось уже после, но об этом как-нибудь в другой раз. Он подмигнул Бомгю, быстро, почти незаметно, но тот поймал это движение и сжал зубы до скрежета. Этот рыжий ублюдок умудрился не сказать ни слова неправды и при этом выставить Бомгю полным идиотом. Формально он сдержал обещание. Формально он не рассказал ничего такого, что могло бы навредить Бомгю. Но он заставил его метаться, паниковать, оправдываться и всё это на пустом месте, просто ради собственного развлечения. И всё же, всё же где-то глубоко внутри, под слоями стыда и злости, Бомгю чувствовал странное облегчение. Енджун не рассказал. Он действительно сдержал слово. Даже сейчас, когда у него была идеальная возможность высмеять Бомгю перед Лео, он этого не сделал. Он просто... подразнил. Поиграл. Но не предал. Эта мысль сбивала с толку. Она не вязалась с тем образом самовлюблённого манипулятора, который Бомгю старательно выстраивал в своей голове. И от этого становилось только хуже. — Ладно, — сказал Лео, нарушая затянувшуюся паузу. Он уже доел свою порцию и теперь откинулся на подушки с видом сытого и довольного человека. — Раз уж мы все здесь собрались, у меня есть предложение. — Если ты опять предложишь сбежать из больницы, то нет, — Енджун покачал головой. — Прошлый раз тебя вернули через два часа, и мне пришлось врать медсёстрам, что у тебя временное помешательство. — Никакого помешательства! — возмутился Лео. — Я просто хотел нормального кофе, а не ту бурду, которую здесь подают. — Ты был с капельницей. — Я отсоединил её. Аккуратно. — Тебя искали всем этажом. — И что? Нашли же! — Лео усмехнулся, явно гордясь своим маленьким бунтом. — Но сейчас я серьёзно. Когда меня выпишут, а это будет через неделю, врачи сказали, — давайте пойдём куда-нибудь и отметим. В бар, например. Бомгю внутренне напрягся. После всего, что случилось, идея идти в бар вызывала у него не самые приятные ассоциации. Тем более, идти с Енджуном. Кто знает, вдруг его моральные ценности, не сильно отличаются от тех, что были о Дамиана. Может захочет прибить его или завезти на край географии — Я знаю отличное место в центре, — продолжал Лео, не замечая его состояния — Там живая музыка, офигенные закуски и никаких сомнительных личностей. Проверено. Мы с Кариной там были пару раз, очень душевно. И никаких Дамианов и прочей шушеры, туда ходят только нормальные люди. — А тебе можно будет пить? — с сомнением спросил Бомгю, радуясь смене темы. — Мне будет можно всё, — отрезал Лео. — Я четыре дня провалялся в этой койке, жрал больничную еду и слушал, как старушка за стеной жалуется на жизнь. Я заслужил нормальный вечер — Я не особо хочу пить, — сказал Бомгю, глядя в окно. — Да ладно тебе! — Лео умоляюще сложил руки на груди, насколько позволял гипс. — Один вечер! Ты же не можешь вечно сидеть дома и хмуриться. Это вредно для здоровья. Врачи подтвердят. — Врачи подтвердят что угодно, если им заплатить, — буркнул Бомгю. — Бомгю, ну пожалуйста! — Лео сделал самое жалобное выражение лица, на которое был способен, и оно, в сочетании с гипсом и больничной пижамой, выглядело настолько комично, что даже Бомгю не сдержал усмешки. — Слушай, — вставил Енджун, и его голос звучал подчёркнуто небрежно, но Бомгю уже научился распознавать в этом небрежном тоне скрытую насмешку, — а у тебя ведь хорошо получается. Быть в баре, в центре внимания, ловить на себе взгляды... Я видел тебя на вечеринке, ты вполне освоился. Почему бы не повторить? Бомгю медленно повернул голову и посмотрел на Енджуна — долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось всё, что он думает о его шуточках. Его губы сжались в тонкую линию, а в глазах зажёгся холодный, колючий огонёк. — Забыл спросить у тебя по этому поводу, — сказал он с убийственным сарказмом, растягивая слова так, чтобы каждое из них достигло цели. — В следующий раз, когда мне понадобится твоё мнение о моих способностях, я обязательно его спрошу. Можешь не сомневаться. Енджун улыбнулся — широко, открыто, ничуть не задетый этой колкостью. Напротив, казалось, она доставила ему удовольствие. — Буду ждать с нетерпением, — ответил он, и его колено под столом чуть качнулось, задевая колено Бомгю. Случайно? Намеренно? Бомгю не знал, но отдёрнул ногу так резко, что стул скрипнул. — Короче! — Лео хлопнул здоровой ладонью по кровати, привлекая внимание. — Я хочу напиться. По-нормальному, по-человечески. Чтобы музыка, чтобы люди, чтобы забыть про эту чёртову больницу. Енджун, ты со мной? — Спрашиваешь, — Енджун усмехнулся. — Ты же знаешь, я не могу напиться в одиночестве. Это скучно. — Вот именно! — Лео просиял и снова повернулся к Бомгю, активно жестикулия здоровой рукой с таким энтузиазмом. Стакан покачнулся и начал заваливаться на бок. Бомгю дёрнулся вперёд, чтобы поймать его, но его пальцы сомкнулись не на стакане, а на чужой руке — тёплой, твёрдой, уже сжимавшей стакан. Рука Енджуна. Он среагировал быстрее. Стакан был в безопасности, вода не пролилась, но пальцы Бомгю всё ещё лежали поверх пальцев Енджуна — тонкие, прохладные, замершие от неожиданности. На секунду время остановилось. Бомгю поднял глаза и встретился с Енджуном взглядом. Тот смотрел на него — не насмешливо, не торжествующе, а как-то иначе. С любопытством. С интересом. Его пальцы чуть шевельнулись под ладонью Бомгю, и это движение было почти... ласковым? Бомгю отдёрнул руку, как от огня. Он отвёл взгляд и принялся сосредоточенно потирать собственный затылок, делая вид, что его очень интересует пейзаж за окном. Енджун молча поставил стакан обратно на тумбочку, и на его губах играла та самая улыбка — лёгкая, едва заметная, но от этого не менее опасная. Лео, кажется, даже не заметил этой маленькой сцены. — Ну же, Бомгю — Его глаза тёплые, карие, полные искренней надежды, смотрели на Бомгю с тем самым выражением, против которого невозможно было устоять. — Пожалуйста. Я правда хочу, чтобы мы все собрались. Ты, я, Карина, вот этот рыжий засранец. Как нормальные друзья. Слово «друзья» резануло Бомгю по самому сердцу. Оно было чужим, непривычным — как одежда с чужого плеча. У него никогда не было друзей. Были знакомые, были одноклассники, были соседи, были коллеги. Но друзей — настоящих, тех, кто звонит просто так, кто зовёт в бар отмечать выписку, кто смотрит с надеждой и ждёт ответа — не было. И сейчас, глядя в эти карие глаза, Бомгю вдруг понял, что не может сказать «нет». Бомгю переводил взгляд с одного на другого. Лео смотрел с надеждой, почти щенячьей, и отказать ему было просто невозможно — этот парень, казалось, вообще не принимал отрицательных ответов. Енджун смотрел с вызовом, и в его глазах читалось: «Ну же, трусишь?». И этот вызов, Бомгю знал, что это ловушка, и всё равно не мог на него не ответить. — Ладно, — выдохнул он наконец, чувствуя себя так, словно подписывает контракт с дьяволом. — Я приду. Но пить не буду. — Договорились! — Лео просиял. — Ты будешь нашим трезвым свидетелем. Будешь рассказывать нам потом, что мы творили в неадеквате. — И желательно с подробностями, — добавил Енджун. — Особенно про Лео. У него всегда самые эпичные пьяные выходки. — Эй! Пока они снова начали препираться, Бомгю откинулся на спинку стула и поймал себя на мысли, что ему... интересно? Они заспорили с таким увлечением, что Бомгю невольно почувствовал, как напряжение внутри него понемногу ослабевает. Лео и Енджун пикировались, как старые друзья — легко, весело, беззлобно и в их перепалке было что-то успокаивающее. Что-то нормальное. Что-то, чего Бомгю был лишён большую часть своей жизни. — Значит, решено, — подвёл итог Лео, который, кажется, был единственным, кто не чувствовал этого напряжения. — Через неделю идём в «Старый сапог». Я закажу нам лучший столик у окна. Будет музыка, будет нормальная еда, будет хорошая компания. И никаких драк, никаких придурков, только мы. — Звучит почти как нормальная жизнь, — заметил Енджун. — А мы и есть нормальные, — Лео улыбнулся. — Просто каждый по-своему. Бомгю ничего не ответил. Он смотрел в окно, на пальмы, качающиеся под тёплым ветром, на безоблачное испанское небо, и думал о том, что «нормальная жизнь» — это то, чего у него никогда не было. Может быть, пришло время попробовать? Они пробыли у Лео ещё около часа. Разговор тёк легко и непринуждённо — Лео травил больничные байки, Енджун вставлял едкие комментарии, от которых даже Бомгю пару раз не сдержал короткого смешка, а потом снова мрачнел, словно злясь на себя за эту несдержанность. Енджун за это время успел ещё несколько раз коснуться Бомгю — то передавая ему стаканчик с водой, от которого тот отказался, то случайно задевая его локоть, когда тянулся за салфеткой, то поправляя край одеяла на кровати Лео и как бы невзначай касаясь плечом плеча Бомгю. Каждое прикосновение было мимолётным, почти невесомым, но Бомгю чувствовал их все — как маленькие разряды тока, от которых кожа покрывалась мурашками. Наконец, когда солнце за окном начало клониться к закату, а Лео начал зевать чаще, чем говорить, Енджун поднялся со стула и потянулся, разминая затёкшие плечи. — Ладно, герой трассы, нам пора, — сказал он, собирая пустые контейнеры в пакет. — — Вы просто бросаете меня здесь одного. Опять. Останьтесь еще ненадолго — умоляюще пролепетал Лео Бомгю, наблюдавший за ними, покачал головой и тоже поднялся. Он чувствовал странную смесь облегчения и сожаления. Облегчения — потому что ещё немного, и он сбежал бы из этой палаты сам, лишь бы не чувствовать на себе эти прикосновения, эти взгляды, эту непонятную игру, в которую Енджун играл с таким удовольствием. Сожаления — потому что с Лео было на удивление легко, и уходить от этой лёгкости в свою пустую квартиру не хотелось. — Выздоравливай, — сказал он коротко, останавливаясь у двери. — И постарайся больше не падать. — Постараюсь, — Лео улыбнулся. — Но ничего не обещаю. Вы тоже не убейте друг друга по дороге, ладно? Это было бы очень неудобно — планировать вечеринку, пока вы оба в тюрьме. — Не дождёшься, — хором ответили Бомгю и Енджун. Они переглянулись. Лео расхохотался, а Бомгю, стиснув зубы, вышел в коридор первым, не дожидаясь Енджуна. Они шли по больничному коридору молча. Их шаги — быстрые, лёгкие у Бомгю и чуть более тяжёлые, размеренные у Енджуна — эхом разносились по пустому переходу. Бомгю смотрел прямо перед собой, засунув руки в карманы, и делал вид, что очень интересуется указателями на стенах. Енджун шёл чуть позади, и Бомгю спиной чувствовал его взгляд — прожигающий, изучающий, от которого хотелось то ли ускорить шаг, то ли развернуться и потребовать объяснений. Молчание затянулось. Они миновали регистратуру, где пожилая медсестра проводила их равнодушным взглядом, толкнули стеклянные двери и вышли на больничное крыльцо. Вечерний воздух ударил в лицо — тёплый, пропитанный запахом моря и цветущих апельсиновых деревьев. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в персиковые тона, и пальмы у входа отбрасывали длинные причудливые тени на потрескавшийся асфальт. Где-то вдалеке слышался шум прибоя, смешанный с городским гулом, сигналами машин, обрывками музыки, чьим-то смехом. Бомгю остановился на крыльце, глубоко вдыхая этот воздух. После стерильной больничной атмосферы он казался почти пьянящим. Енджун остановился рядом — слишком близко, как всегда. — И что за дела у тебя вечером? — спросил Бомгю, не поворачивая головы. Его голос прозвучал ровно, почти безразлично, но в нём слышался едва заметный вызов. Енджун сунул руки в карманы джинсов и пожал плечами. — Да так, мелочи. Ничего интересного. — Ничего интересного, — повторил Бомгю, и теперь в его голосе прорезалась та самая колкость, которую Енджун уже хорошо знал — А что? Я обязан отчитываться? — с этими словами Енджун сделал шаг вперёд: плавный, кошачий, почти ленивый Внезапно оказался так близко, что Бомгю пришлось закинуть голову назад, чтобы не уткнуться носом в его грудь. Рыжеволосый нависал над ним, используя преимущество в росте, и расстояние между ними сократилось до неприличного. Бомгю чувствовал тепло его тела, запах его геля для душа, видел каждую ресницу в этих тёмных, смеющихся глазах. Он не отступил. Только выгнул бровь вверх — холодно, надменно, пытаясь сохранить лицо, хотя сердце уже забилось где-то в горле. — Да нет, не обязан, — медленно произнёс Бомгю, и каждое его слово падало тяжело, как капли расплавленного свинца. — Просто занятно выходит. Ты, который ездил к Лео каждый день поздно вечером, вдруг решил приехать рано днём. Словно по стечению странных обстоятельств. Енджун посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом его плечи чуть дёрнулись в лёгком, скучающем пожатии. — Птичка нашептала, — сказал он с таким сарказмом, что Бомгю мысленно заскрежетал зубами. Улыбка, растянувшая губы Енджуна, была медленной и до отвращения довольной. Он смотрел на Бомгю сверху вниз и явно наслаждался тем, что видел. А видел он многое: неестественно прямую спину, вздёрнутый подбородок, поджатые губы — вся поза Бомгю кричала о спокойствии и контроле. Но глаза выдавали его с головой. В них уже собирался шторм — тёмный, тяжёлый, готовый вот-вот разразиться молниями. — Не говори, что ты всё это время приходил к Лео, пытаясь напороться на меня, — произнёс Бомгю, и его голос был тихим, но в нём звенела сталь. Это был не вопрос. Это было обвинение. Енджун поднял руки вверх в жесте шутовской капитуляции. Его глаза всё ещё смеялись. — Ну что ты из меня изверга делаешь? — протянул он с притворной обидой. — Я просто сегодня заглянул к вам в ресторан. Думал спросить, как ты себя чувствуешь. После той... бурной ночки. Последние два слова он произнёс с особым, интимным нажимом — медленно, почти по слогам, словно смакуя их на языке. И эффект не заставил себя ждать. Бомгю скривился так, будто съел целый лимон. По его телу прошла едва заметная дрожь, отвращение пополам со смущением. Фраза прозвучала до ужаса двусмысленно, и он точно знал, что Енджун выбрал эти слова намеренно. В оборонительном жесте Бомгю сложил руки на груди — плотно, закрываясь, словно пытаясь выстроить невидимую стену между ними. Его поза кричала: «Не подходи. Не трогай. Не смей». Но Енджуна это только забавляло. Он упивался каждой секундой, каждой молнией, вспыхивающей в глазах Бомгю. Это было лучше любого алкоголя — видеть, как этот холодный, колючий парень теряет самообладание. — Но тебя там не оказалось, — продолжил он, и его голос звучал почти задумчиво, как у человека, который рассказывает забавную историю. — Я, честно говоря, немного опешил. Ты ведь всегда на работе. Как часы. А тут — нет тебя. Пусто. Я даже в подсобку заглянул. Бомгю молчал, но его челюсти сжались так сильно, что на скулах заиграли желваки. — Ну я и решил спросить твою коллегу по работе, — Енджун растягивал слова, наслаждаясь моментом. — Такую милую девушку. Как там её… Карина, кажется? В голове Бомгю пронеслось мысленное «Карина» — такое яростное, такое полное предательства, что, будь она сейчас рядом, он бы, наверное, испепелил её взглядом. Конечно. Конечно, это была она. Долгий язык, помноженный на неспособность устоять перед обаянием рыжего лиса. Он точно её прибьёт. Медленно и мучительно. — Она была такая разговорчивая, — Енджун сделал небольшую паузу, и его улыбка стала ещё шире. — Всё-всё мне рассказала. Что ты не на смене. Что взял выходной. Что ушёл ещё утром. И что она точно знает: ты здесь, в больнице, у Лео. Очень любезная девушка. Он вдруг поднял руку — медленно, плавно, давая Бомгю время отследить движение — и коснулся края его рубашки возле ключицы. Поправил несуществующую складку. Его пальцы едва коснулись кожи, но Бомгю почувствовал это прикосновение всем телом — как ожог, как удар током, как всё сразу. — Хотя, в принципе, — Енджун наконец поднял глаза от воротника рубашки, и их взгляды встретились, — уметь разговорить — это мой главный талант. Он склонил голову набок, улыбаясь одной стороной рта. Его лицо было совсем близко, Бомгю мог разглядеть оранжеватые островки в его темно-карих глазах, которые раньше не замечал. В закатном свете рыжие волосы Енджуна горели, как пламя, и он был до отвращения, до зубного скрежета красивым в этот момент. А Бомгю всё так же холодно смотрел на него и не шевелился. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он стоял, как статуя — прекрасная, мраморная, абсолютно неподвижная и только шторм в его глазах становился всё темнее. А потом он наконец-то пошевелился. Его рука взметнулась вверх и схватила Енджуна за плечо — крепко, до побелевших костяшек, впиваясь пальцами тонкую рубашку и в мышцы под ней. Это не было дружеским похлопыванием. Это было предупреждение. — Енджун, — голос Бомгю прозвучал низко, почти угрожающе, — не советую играть со мной в игры. Скажи сейчас, что тебе нужно, или не лезь вовсе ко мне. Енджун опустил взгляд на его руку, всё ещё сжимавшую плечо, потом снова поднял глаза к лицу Бомгю. Уголки его губ всё ещё подрагивали в усмешке, но в глазах появилось что-то новое — интерес, смешанный с осторожностью. Как у человека, который понял, что загнал дикого зверя в угол и теперь не знает, чего ожидать. — Полегче, Белоснежка, — протянул он, и его голос звучал всё так же насмешливо, но теперь в нём появилась едва заметная хрипотца. — Не стоит так усердствовать с силой. Я всего лишь хочу найти общий язык. — Сказал тот, кто в первую нашу встречу меня чуть не сбил, а после назвал уличной шавкой? — Бомгю горько усмехнулся и эта усмешка была острее ножа. — Ты, наверное, совсем спятил, Енджун. С этими словами он оттолкнул Енджуна от себя. Не грубо, но достаточно ощутимо, чтобы тот сделал шаг назад. Его рука упала и он снова скрестил руки на груди, отгораживаясь. Енджун, впрочем, даже не пошатнулся. Он просто отступил на шаг, сунул руки в карманы и посмотрел на Бомгю с новым выражением — не насмешливым, а скорее оценивающим. Как будто он впервые увидел перед собой не просто забавную игрушку, а нечто более серьёзное. — Не могу сказать, что наше знакомство было идеальным, — признал он, и в его голосе впервые за весь разговор не было сарказма. — Именно поэтому я и хочу его наладить. Я и ты дружим с Лео. Неужели ты хочешь испортить его вечеринку своей кислой миной и ненавистью ко мне? Он сделал паузу, и его глаза блеснули в закатном свете. — Я вообще-то умею дружить. И я ведь не спал с Лео, так что ты можешь быть спокоен за свою душу. Хорошо проведём время, выпьем. — Мне плевать на ваши игры, — вдруг вырвалось у Бомгю, и эти слова прозвучали резче, чем он хотел. Громче, чем было нужно. — И плевать, что думает Лео. Это была ложь, и они оба это знали. Лео был единственным человеком, чьё мнение Бомгю действительно волновало. Лео был единственным, кто пробился через его защиту без боя, просто потому что даже не пытался её сломать. Он просто был рядом, тёплый и искренний, и говорил «друг» так, словно это было самым естественным словом в мире. И Енджун это знал. — Неужели? — игриво протянул рыжеволосый, приподнимая брови в преувеличенном удивлении. Его улыбка стала совсем откровенной, почти нахальной. Он смотрел на Бомгю так, словно видел его насквозь — все его защиты, все его стены, все его тщательно спрятанные слабости. И это знание явно доставляло ему удовольствие. Бомгю стиснул зубы. Он ненавидел этот взгляд. Ненавидел то, как Енджун смотрел на него. Словно уже знал все ответы, словно игра была окончена, а Бомгю ещё даже не сделал своего хода. Он понимал, что Енджун не самый ужасный человек на свете — после той ночи на пляже, после спасения от Дамиана, после того, как он держал его волосы и не сказал ни слова насмешки, он не мог этого не признать. Но он был далеко не ангелом. И этот хищный огонь в его глазах, эта вечная ухмылка, эти постоянные прикосновения, всё это кричало об опасности громче любых слов. Дружить с Енджуном? Это всё равно что добровольно пойти в логово хищника и надеяться, что он не голоден. — Даже если и так, — сказал Бомгю наконец, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо, как приговор, это ничего не меняет. Ты не тот человек, с которым я хотел бы иметь что-то общее. И твои попытки «наладить знакомство», просто очередная игра, в которую я не собираюсь играть. Он развернулся и пошёл прочь — быстро, решительно, не оборачиваясь. Его спина была прямой, как струна, а шаги чёткими, словно он маршировал на плацу. Закатное солнце золотило его тёмные волосы, и в этом свете он действительно был похож на Белоснежку, бледный, прекрасный, неприступный. Енджун остался стоять на больничном крыльце, провожая его взглядом. — Может, я просто хочу, чтобы ты перестал смотреть на меня как на врага, — сказал он негромко, но достаточно для того, чтобы Бомгю услышал. — Может, я просто устал от того, что ты шарахаешься от меня при каждой встрече. Может, я хочу доказать, что ты ошибаешься. Бомгю остановился. Он не обернулся, но и не пошёл дальше. Просто стоял, замерев на полушаге, и Енджун видел, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки в карманах. — Тебе нечего мне доказывать, — ответил он, не оборачиваясь. — И нам нечего налаживать. — Это мы ещё посмотрим, Белоснежка, — Енджун усмехнулся, и в его голосе снова зазвучал вызов. — Увидимся через неделю. И постарайся не хмуриться до этого, а то лицо треснет. Бомгю фыркнул, коротко, резко, почти как рассерженный кот и больше не говоря ни слова, зашагал прочь, быстро, пока Енджун не сказал что-то ещё более глупое. Но судьба, кажется, сегодня была не на его стороне. На абсолютно ровном месте, где не было ни камней, ни трещин в асфальте, ни предательски торчащих корней пальм, его нога вдруг подвернулась. Бомгю покачнулся, взмахнул руками, на секунду потерял равновесие и тут же выровнялся, устояв на ногах каким-то чудом. Енджун дёрнулся вперёд инстинктивно, уже протягивая руки, чтобы подхватить его, — но Бомгю уже стоял ровно, и только лёгкий румянец на его щеках выдавал смущение. Повисла секундная пауза. А потом Енджун расхохотался. Громко, заливисто, на всю парковку. Он смеялся так, что у него на глазах выступили слёзы, и ему пришлось опереться о фонарный столб, чтобы не упасть самому. — Боже, — выдавил он сквозь смех, вытирая глаза, — ты только что споткнулся на абсолютно ровном месте! Ты! Который ходит так, будто проглотил аршин! Это... это лучшее, что я видел за последнюю неделю! Бомгю стоял, сжимая кулаки, и чувствовал, как краска заливает его лицо. Он хотел провалиться сквозь землю. Хотел испепелить Енджуна взглядом. Хотел сказать что-то язвительное, колкое, убийственное, но слова застряли где-то в горле, потому что Енджун смеялся так заразительно, что даже ему самому пришлось приложить усилие, чтобы не улыбнуться. — Заткнись, — буркнул он наконец, поправляя рубашку. — Это просто... асфальт неровный. — Асфальт идеально ровный! — Енджун всё ещё смеялся. — Я специально посмотрел! — Это ты виноват, — Бомгю ткнул в него пальцем. — Ты меня... отвлёк. Своими дурацкими разговорами. — Ах, я тебя отвлёк? — Енджун наконец отсмеялся и выпрямился, но его глаза всё ещё сияли. — Ну, значит, я всё-таки имею на тебя какое-то влияние. — Никакого влияния, — отрезал Бомгю, разворачиваясь и снова направляясь к выходу, на этот раз гораздо осторожнее и внимательно глядя под ноги. — Ты просто... раздражающий фактор. — Раздражающий фактор, — повторил Енджун задумчиво, всё ещё улыбаясь. — Звучит почти как комплимент. Для начала сойдёт. Бомгю не ответил. Он шёл прочь, и его спина была всё такой же прямой, но теперь в его походке появилось что-то новое — какая-то почти неуловимая расслабленность, словно смех Енджуна пробил крошечную брешь в той стене, которую он так старательно выстраивал. Енджун смотрел вслед удаляющейся фигуре Бомгю и всё ещё улыбался — широко, открыто, с той самой мальчишеской искренностью, которая появлялась у него только в moments, когда он забывал притворяться. Этот дурацкий спотык на ровном месте, этот гордый взгляд, который Бомгю бросил через плечо, прежде чем скрыться за поворотом, — всё это было до странности... милым. Енджун даже поймал себя на мысли, что хочет пойти за ним — догнать, сказать что-то ещё, увидеть, как эти тёмные глаза снова вспыхнут раздражением. Он уже сделал шаг вперёд, уже открыл рот, чтобы крикнуть очередную шутку, но в кармане завибрировал телефон. Енджун машинально вытащил его, бросил взгляд на экран и его улыбка погасла. Мгновенно. Словно кто-то щёлкнул выключателем. С лица исчезло всё: и веселье, и озорство, и этот тёплый огонёк в глазах. Осталось только что-то холодное, тяжёлое, застывшее. Он знал этот номер. Знал слишком хорошо. Секунду он просто смотрел на экран, и его пальцы, державшие телефон, чуть сжались. Потом он провёл по экрану и поднёс трубку к уху. — Господин Енджун, — раздался сухой, официальный голос секретаря. — Господин Хуан ожидает вас. Он просил передать, чтобы вы не опаздывали. Енджун ничего не ответил. Просто слушал этот бесцветный голос и чувствовал, как внутри что-то медленно сжимается — туго, больно, привычно. Как старая рана, которая никогда не заживала до конца. — Я понял, — сказал он коротко и сбросил вызов. Несколько секунд он стоял неподвижно, глядя на погасший экран. Потом сунул телефон обратно в карман и достал ключи от машины. Щелчок, фары его автомобиля мигнули на парковке, приветствуя хозяина. Он сел за руль, завёл мотор и выехал с больничной парковки. Его лицо, ещё минуту назад такое живое, теперь напоминало маску — красивую, безупречную, но абсолютно неподвижную. Только пальцы, сжимавшие руль, побелели от напряжения. Дорога заняла около получаса. Он ехал через город, мимо пальм и белых вилл, мимо туристов и уличных музыкантов, и с каждым километром его спина становилась всё прямее, а взгляд всё холоднее. Он въехал в деловой район, где стеклянные небоскрёбы отражали закатное солнце, и припарковался у высокого здания с лаконичной вывеской «Huang Holdings». Внутри было прохладно и стерильно. Девушка на ресепшене, увидев его, тут же подобралась и натянула дежурную улыбку. — Господин Енджун, ваш отец ожидает вас в кабинете, — сказала она, и в её голосе слышалось плохо скрытое напряжение. Все в этом здании знали: когда вызывают Енджуна, ничего хорошего это не сулит. Он кивнул, даже не взглянув на неё, и направился к лифту. Поднялся на последний этаж, прошёл по длинному коридору с идеально белыми стенами и остановился перед массивной дверью из тёмного дерева. На табличке значилось: «Хуан Моралес, генеральный директор». Енджун постучал — два коротких, чётких удара. — Войдите, — раздался из-за двери низкий, властный голос. Он толкнул дверь и вошёл. Кабинет отца был огромным, с панорамными окнами во всю стену, из которых открывался вид на море и порт. Вдоль стен стояли книжные шкафы с кожаными корешками книг, которые никто никогда не читал. В центре — массивный письменный стол из красного дерева, а за ним, в высоком кожаном кресле, сидел человек, которого Енджун называл отцом только формально. Хуан Моралес был мужчиной лет пятидесяти пяти, с грубыми, словно высеченными из камня чертами лица. Его тёмные волосы уже тронула седина на висках, а глубокие морщины вокруг рта говорили о привычке поджимать губы в неодобрении. Он был одет в безупречно сидящий серый костюм, и весь его вид излучал власть — холодную, непоколебимую, не терпящую возражений. Когда Енджун вошёл, Хуан поднял голову от документов и посмотрел на сына. В его взгляде не было ни тепла, ни радости от встречи, только холодная, оценивающая пристальность. Так смотрят на инвестицию, которая не оправдала ожиданий. Енджун, в свою очередь, вошёл с привычной расслабленной грацией. Он опустился в кресло напротив отца, закинул ногу на ногу и откинулся на спинку, всем своим видом демонстрируя скуку. Его лицо выражало вежливое безразличие — маска, которую он отточил до совершенства за годы таких встреч. — Ты хотел меня видеть, — сказал он ровно, без эмоций. Это был не вопрос. Хуан не ответил сразу. Он отложил ручку, снял очки и потёр переносицу — жест, который Енджун видел сотни раз и который всегда предвещал неприятный разговор. — Я, по-моему, говорил, чтобы ты избавился от того, что у тебя на волосах, — произнёс он наконец, и каждое его слово было тяжёлым, как удар молотка. Он смотрел на ярко-рыжие волосы сына с тем особенным выражением брезгливого раздражения, которое обычно приберегал для всего, что не соответствовало его стандартам. Енджун даже не моргнул. Его губы растянулись в лёгкой, ленивой усмешке — той самой, которая так бесила отца. — Мы не так часто видимся. Думаю, пять минут ты переживёшь меня как бельмо на глазу. — Может, ты и бельмо, — Хуан откинулся в кресле, и его глаза сузились, — но ты будущий наследник. И вести, и выглядеть ты должен подобающе. Я назначил тебе встречу с одной прекрасной молодой дамой. Она из успешной семьи, и думаю, будет хорошей партией для тебя. Енджун почувствовал, как внутри что-то дёрнулось — резко, болезненно. Но внешне он остался всё тем же: скучающий взгляд, лёгкая усмешка, пальцы, небрежно постукивающие по подлокотнику кресла. — Что, если я не хочу с ней видеться? — спросил он, и его голос звучал всё так же лениво, но в нём появилась едва заметная трещина. — Придётся. Енджун выдержал паузу. Он смотрел на отца — на этого чужого человека, который дал ему жизнь, но никогда не давал ничего больше, и чувствовал, как знакомая горечь поднимается откуда-то из глубины. — А как же искренняя любовь? — спросил он, и теперь в его голосе послышалась сталь. — Мне казалось, что когда ты женился на моей маме, она не была какой-то супербогатой влиятельной женщиной. В кабинете повисла тишина — тяжёлая, вязкая, как воздух перед грозой. Хуан смотрел на сына долгим, непроницаемым взглядом, и что-то в его лице дрогнуло — какая-то тень, промелькнувшая и исчезнувшая. — Да, — сказал он наконец, и его голос прозвучал глухо, почти без интонаций, — и это была моя главная ошибка. Енджун замер. — Не упоминай её в стенах этого дома, — продолжил Хуан, и каждое его слово падало, как камень в воду. — Твоя мать теперь — Маргарита. Что-то внутри Енджуна оборвалось. Лицо его изменилось мгновенно — от скучающей расслабленности не осталось и следа. Глаза вспыхнули опасным, тёмным огнём, желваки заиграли на скулах так сильно, что казалось — ещё немного, и он разнесёт этот идеальный кабинет в щепки. — Она никогда не будет мне матерью, — процедил он сквозь зубы, и каждое слово было пропитано ядом. Он оскалился, как загнанный в угол зверь, и в этот момент он был совсем не похож на того ленивого, насмешливого Енджуна, которого знали все остальные. Это был кто-то другой — более тёмный, более сломанный, более настоящий. Хуан даже не поморщился. Он смотрел на сына с тем же холодным выражением, что и всегда. Человек, который так и не дал ему свою фамилию. Человек, который смотрел на своего первенца и видел только напоминание о женщине, которую сам же когда-то называл своей судьбой — а теперь называл ошибкой. Енджун носил фамилию матери. Чхве. Чхве Енджун. Потому что даже в этом отец отказал ему — в праве носить его имя. — Ты единственный наследник, — произнёс Хуан, и его голос звучал так же ровно, как если бы он зачитывал квартальный отчёт. — Будь добр, веди себя подобающе. Я устал разгребать твоё дерьмо. Твои вечные гульки, твой распутный образ жизни, твои гонки — ты думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься по ночам? Всему этому пора положить конец. Или ты хочешь, чтобы я отправил тебя на вольные хлеба? В Корею? Последнее слово повисло в воздухе, как угроза. Как приговор. На лице Енджуна желваки ходили ходуном. Его пальцы, сжимавшие подлокотники кресла, побелели. Челюсти были сжаты так сильно, что зубы едва не скрипели. Он смотрел на отца, и в его глазах кипела буря — ярость, боль, ненависть, обида, всё смешалось в один тёмный, неразборчивый вихрь. Прошла секунда. Другая. Третья. — Нет, — выдавил он наконец. Одно слово. Короткое. Сломанное. Произнесённое так, словно оно застряло в горле и его пришлось вытаскивать силой. — Вот именно, — Хуан кивнул с видом человека, который только что подтвердил очевидное. — А теперь иди отсюда. Мне нечего больше сказать. Тебе стоит подумать о своём поведении. Он опустил взгляд, взял ручку и снова уткнулся в документы, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Что сын для него — всего лишь пункт в расписании, который можно вычеркнуть. Что он больше не существует, пока не понадобится снова. Енджун сидел ещё несколько секунд. Его грудь тяжело вздымалась, в висках стучала кровь. Он смотрел на этого человека — на своего отца и чувствовал только пустоту. Огромную, звенящую, ледяную пустоту. Потом он поднялся. Медленно, не говоря ни слова, развернулся и пошёл к двери. Его шаги были тяжёлыми, но ровными. Он не хлопнул дверью. Он закрыл её аккуратно и этот тихий щелчок замка сказал больше, чем любой крик. В коридоре было пусто и тихо. Енджун прислонился спиной к стене и закрыл глаза. В ушах всё ещё звенели слова отца: «Это была моя главная ошибка». Мама. Его мама, с её мягким голосом, с её колыбельными на корейском, с её руками, которые пахли жасмином и корицей, — была ошибкой. Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он сжал их в кулаки, так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы следов. Боль отрезвляла. Боль напоминала, что он ещё жив. Он оттолкнулся от стены и пошёл к лифту. Прошёл мимо секретарши, которая отвела глаза, делая вид, что очень занята. Спустился вниз. Вышел на улицу, где вечернее солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в тёмно-фиолетовые тона. Он сел в машину, но не завёл мотор. Просто положил руки на руль и уткнулся в него головой. Он сидел, глядя на угасающий закат и чувствовал, как внутри что-то медленно умирает. Или, может быть, рождается заново, он сам ещё не понимал. Мысли были скомканные, разные. Он усмехнулся, не весело, но хотя бы искренне — и завёл мотор. Машина мягко выехала с парковки и скрылась в сумерках города. А где-то на другом конце города Бомгю, сам того не зная, думал о том же человеке — и злился на себя за то, что не может перестать.

***

Прошла неделя. Бомгю стоял перед зеркалом в своей крошечной квартире и в пятый раз поправлял чёлку. Она была катастрофически длинной, спадала на глаза, закрывала обзор, лезла в рот, когда он нервно покусывал губы. А он нервно покусывал губы постоянно, потому что сегодня был тот самый вечер, которого он ждал и боялся одновременно. Никаких дружеских посиделок в его жизни не было. Никогда. В школе он был тем странным ребёнком, который сидел один за последней партой , смотрел в окно, словно пытаясь что-то найти, вместо того, чтобы общаться. В старших классах он стал тем колючим подростком, которого все обходили стороной, потому что он мог ужалить словом раньше, чем ты успевал сказать «привет». А теперь, в двадцать с лишним лет, он должен был пойти в бар с людьми, которые называли его другом, и он понятия не имел, как себя вести. Он снова поправил чёлку, и она снова упала на глаза. Бомгю раздражённо фыркнул. — Да сколько можно, — пробормотал он, убирая волосы рукой. Потом замер. Идея пришла неожиданно. Он порылся в ящике комода и нашёл тонкую резинку — одну из тех, которыми иногда перевязывал пакеты с едой. Подошёл к зеркалу, собрал передние пряди в крошечный полухвостик на макушке и закрепил резинкой. Большая часть волос осталась распущенной, но теперь хотя бы глаза были видны. Он отступил на шаг и оценил результат. Потом перевёл взгляд на свой наряд. Он перерыл весь шкаф, понимая, что изысканным модником его точно нельзя было назвать. Старые футболки, пара джинсов, толстовка — вот и весь гардероб. Но сегодня хотелось чего-то... другого. В итоге он выбрал рваные джинсы с завышенной талией, простую майку и сверху — вязаную сетку, которая ложилась на плечи и грудь. Он покрутился перед зеркалом, оценивая результат. Вышло... неплохо. Совсем не так, как обычно. — Сойдёт, — сказал он своему отражению и вдруг заметил время на часах. Опаздывал. — Чёрт! Он вылетел из квартиры, едва не забыв ключи, и побежал к автобусной остановке. Автобус, конечно же, пришлось ждать — целых десять минут, которые он провёл, нервно расхаживая взад-вперёд и кусая губы. В итоге до «Старого порта» он добрался на сорок минут позже назначенного времени. Бар оказался на удивление приятным. Никакой вычурности, никакого пафоса — разноцветные прожекторы мягко освещали помещение, по стенам висели старые афиши и фотографии портового города, вдоль окон стояли пальмы в кадках, а в углу виднелась небольшая сцена с микрофоном — видимо, для караоке. Пахло морем, жареным мясом и чем-то сладким — кажется, кокосом. Бомгю огляделся, выискивая знакомые лица, и быстро их нашёл. Лео и Енджун уже сидели за столиком у окна. Лео что-то оживлённо рассказывал, размахивая здоровой рукой — гипс с него наконец сняли, и теперь только лёгкая повязка напоминала о недавней травме. Енджун слушал его с ленивой полуулыбкой, откинувшись на спинку стула, и вертел в пальцах бокал. Бомгю хотел было направиться к ним, но вдруг заметил Карину. Она подошла к столику с другой стороны, и Бомгю замер на полушаге, словно маленький зверёк, затаившийся в траве при виде опасности. Она выглядела... красиво. Нет, не так — она выглядела по-настоящему, до головокружения красиво. Нежное платье с корсетом подчёркивало её фигуру, слегка подкрученные на концах волосы мягкими волнами спадали на плечи, аккуратный макияж делал её глаза больше и выразительнее. В свете прожекторов она казалась существом из другого мира — мира, где всё было правильно, красиво, гармонично. — Ого, Карина! — Лео аж привстал со стула. — Ты... ты просто... вау! То есть, я хотел сказать, ты очень красиво выглядишь! Нет, правда! Как с обложки журнала! Карина смущённо улыбнулась, поправляя прядь волос за ухо. Но её глаза смотрели не на Лео. Её глаза смотрели на Енджуна. Она замерла, словно ожидая его реакции. Енджун, казалось, не сразу заметил её присутствие. Он всё ещё вертел в пальцах бокал, и его взгляд был рассеянным, направленным куда-то внутрь себя. Потом он моргнул, словно возвращаясь в реальность, поднял голову, увидел Карину и медленно, как-то заторможенно, будто преодолевая сопротивление, осмотрел её с ног до головы. Его губы дрогнули в сдержанной, почти вежливой улыбке, и он коротко кивнул, подтверждая слова Лео. Он опустил глаза на свой собственный наряд. Рваные джинсы, майка, вязаная сетка поверх. Грубый, рваный, колючий — совсем как он сам. Он не мог быть таким нежным и аккуратным, как Карина, даже если бы пытался. Даже если бы стоял перед зеркалом часами, даже если бы надел самое красивый наряд на свете. Он всё равно остался бы собой, с острыми углами, с вечно мрачным взглядом, с неумением улыбаться так, как улыбалась она. Он хотел быть красивым. Хотел быть таким же, как она — лёгким, воздушным, правильным. Но он был лишь собственной тенью. Он уже почти развернулся, чтобы уйти — тихо, незаметно, пока его никто не увидел, — но тут Лео, словно всевидящее око, заметил его в толпе. — Бомгю!!! — заорал он на весь бар, и несколько человек за соседними столиками обернулись. — Ты пришёл! Иди сюда! Бомгю замер, чувствуя, как краска приливает к лицу. Выбора не было. Он глубоко вздохнул, расправил плечи и направился к столику. — Привет, — сказал он коротко, останавливаясь рядом. Лео тут же подскочил и начал обходить его по кругу с видом эксперта, оценивающего редкий экспонат. — Ого! Бомгю, ты так... классно выглядишь! — он всплеснул руками, и его глаза загорелись восторгом. — Я просто в восторге! Даже твои глаза наконец-то смог увидеть! А то вечно ходишь, как дикобраз, чёлка на пол-лица, ничего не видно. А тут — бах! И ты, оказывается, симпатичный! Бомгю сконфуженно улыбнулся, не зная, куда девать руки. Он хотел заправить прядь волос по привычке, но потом вспомнил, что волосы заплетены и сразу же убрал руку. Он совершенно не ожидал, что кому-то понравится его наряд — тем более настолько. Он привык к критике, к равнодушию, к косым взглядам. Но к такому — к искреннему, открытому восхищению, он был абсолютно не готов. — Спасибо, — пробормотал он, чувствуя, как горят кончики ушей. И тут он перевёл взгляд на Енджуна. Тот сидел всё в той же позе — расслабленной, ленивой, но теперь в его глазах не было рассеянности. Он смотрел на Бомгю. Пристально. Изучающе. Его взгляд медленно скользил по фигуре парня — от уложенных в полухвостик волос до плеч, обтянутых вязаной сеткой, от завышенной талии до рваных джинсов и на его губах расцветала та самая улыбка, которую Бомгю уже научился распознавать. Улыбка довольного кота, обнаружившего нечто интересное. Бомгю чувствовал себя абсолютно раздетым рядом с ним. — И правда, хорошо выглядишь сегодня, — протянул Енджун, слегка склонив голову набок и не сводя с Бомгю глаз. — Необычно. В его голосе не было ни насмешки, ни сарказма, только какая-то странная, почти осязаемая удовлетворённость. Словно он смотрел на что-то, что давно хотел увидеть. За столом повисла пауза. Лео замер с открытым ртом, переводя взгляд с Енджуна на Бомгю и обратно. Карина, сидевшая рядом, замерла с бокалом в руке и её пальцы чуть сжались на стекле. — Эй, вы чего на меня уставились? — Енджун перевёл взгляд на остальных, и его брови поползли вверх. — Словно я что-то странное сказал. — Ну, для тебя и правда странно такое говорить, — Лео усмехнулся, качая головой. — Обычно ты ограничиваешься «выглядишь нормально» или просто молча киваешь. — А, то есть, когда я делаю комплименты, это сразу странно? — Енджун притворно возмутился. — Может, у меня просто хорошее настроение? — Может, — протянул Лео с хитрым прищуром, но развивать тему не стал. — Ладно, раз все в сборе, давайте заказывать! Я умираю с голоду, а ещё мне срочно нужна выпивка. Врачи сказали — алкоголь в умеренных количествах полезен для срастания костей. — Врачи такого не говорили, — фыркнула Карина, наконец отмирая. — Говорили! Ты просто не слышала! Бомгю сел за столик садясь ближе к Лео, кидая задумчивый взгляд на Енджуна. Вечер покатился своим чередом. Сначала было неловко. Он сидел с краю, молчал, не зная, куда деть руки, и отвечал односложно на вопросы. Но Лео, с его неиссякаемой энергией, не давал никому скучать. Он травил байки о больничных буднях, о том, как пытался сбежать через окно, как спорил с медсестрой о пользе фастфуда для выздоровления, как старушка из соседней палаты учила его вязать крючком, потому что «молодым людям нужно чем-то занимать руки». Карина смеялась — легко, переливчато и её смех разливался по бару, как музыка. Лео, воодушевлённый её реакцией, начинал жестикулировать ещё активнее, едва не опрокидывая бокалы. Енджун вставлял едкие комментарии, которые заставляли всех смеяться ещё громче. Ему даже не нужно было стараться, он всегда был в центре внимания. А Бомгю... Бомгю просто сидел и чувствовал, как лёд внутри него медленно тает. После третьего бокала пива он даже позволил себе улыбнуться — не сдержанно, не криво, а по-настоящему. И когда Лео потащил его к сцене петь караоке, он, к собственному удивлению, не стал сопротивляться. Они пели — ужасно, фальшиво, перевирая слова, но это было весело. Карина, оказалось, умела петь, взяв микрофон, красивый голос полился с уст, бармен одобрительно кивнул и сделал музыку потише. Лео заказал ещё выпивки. Енджун, глядя на них, рассмеялся своим низким, хрипловатым смехом и тоже поднялся на сцену. Время летело незаметно. Бомгю не помнил, когда в последний раз чувствовал себя так... легко. Так правильно. Так на своём месте. Но Лео, верный своему обещанию, к середине вечера уже был в стельку. Он лежал щекой на столе, обняв пустой бокал, и напевал что-то неразборчивое себе под нос. — Кари-и-ина, — протянул он заплетающимся языком, — ты така-а-ая краси-и-ивая... — Ты уже говорил, — Карина улыбнулась, но в её глазах мелькнула усталость. — Потому что это правда-а-а... Ты как... как... как русалка! Только без хвоста. И без моря. Просто красивая. — Очень поэтично, — Енджун усмехнулся, поднимаясь со стула. — Ладно, герой, пойдём. Ты своё обещание выполнил — напился в хлам. Теперь пора домой. — Я не пья-я-яный, — запротестовал Лео, но даже не попытался поднять голову. Енджун подхватил его под руку и, с лёгкостью, говорившей о богатом опыте, поставил на ноги. Лео повис на нём, продолжая бормотать что-то про русалок и караоке. — Я вызову ему такси и посажу, — сказал Енджун, обернувшись к оставшимся за столиком. — Скоро вернусь. Бомгю проводил их взглядом. Карина тоже посмотрела им вслед, и на её лице промелькнуло что-то трудноуловимое, какая-то тень, которая тут же исчезла. — Ох, кажется, я тоже перебрала, — сказала она вдруг, прижимая ладонь к щеке. — Мне срочно нужно в туалет. Бомгю, ты посидишь пока? Я быстро. — Да, конечно, — кивнул он. Карина поднялась и, слегка пошатываясь, направилась в сторону туалетов. Бомгю остался один за столом. Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. В баре играла тихая музыка, какая-то старая испанская баллада и в этом полумраке, в этом тепле, в этом странном ощущении принадлежности к чему-то большему, чем он сам, было почти уютно. — А где Карина? — раздался голос над ухом, и Бомгю вздрогнул. Енджун стоял рядом, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на него с лёгким любопытством. Он не ожидал, что лис вернется так скоро. — В туалет ушла, — ответил Бомгю. — Сказала, что перебрала. — А, — Енджун кивнул, задумчиво посмотрев сквозь парня и опустился на стул рядом, тот самый, где раньше сидел Лео, и подвинул к себе недопитый бокал. — Ну что, тогда выпьем, пока её нет? — А ты уже отправил Лео? — Да, он в такси. Назвал водителя дебилом, послал его и уснул через минуту. — Енджун усмехнулся. — Завтра будет жалеть. Бомгю фыркнул, понимая что это вполне в духе Лео и они чокнулись. Он выпил свой бокал виски, заказанный ранее, чувствуя как тепло разливалось где-то в груди. Молчание, повисшее между ними, не было неловким — скорее, задумчивым. — Знаешь, — сказал вдруг Енджун, глядя в свой бокал, — а ты не такой уж сталкер, каким я тебя считал в начале Бомгю покосился на него, поджимая губы, но ничего не ответил. — Серьёзно, — Енджун сделал глоток. — Я знаю, что наше первое впечатление было... не очень. Но я, как видишь, не монстр. Просто иногда легче сказать колкие слова, чем показывать, что внутри. — А что внутри? — спросил Бомгю, сам удивляясь своей смелости. Алкоголь уже начал действовать, мысли стали медленнее, слова легче. — Пустота, — ответил Енджун, и его голос прозвучал так тихо, что Бомгю едва расслышал. — Или нет. Не пустота. Скорее... бардак. Бомгю хмыкнул. Он смотрел на Енджуна — на его идеальное лицо, на его дорогую рубашку, на его ленивую, расслабленную позу и чувствовал, как внутри закипает старое, знакомое раздражение. — Ты ублюдок не потому, что ты монстр, — сказал он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Ты ублюдок, потому что у тебя всё на золотом блюдечке с голубой каёмочкой. Ты живёшь в своём идеальном мире, где все тебя обожают, где у тебя есть деньги, машина, мотоцикл, где любая девушка готова упасть к твоим ногам по первому зову. Ты не знаешь, каково это — когда тебя не замечают. Когда ты делаешь всё, борешься не на жизнь, а на смерть, чтобы хоть кто-то обратил на тебя внимание, а в итоге всё равно остаёшься пустым местом. Падая в более глубокую пропасть Он замолчал, переводя дыхание. Слова вырвались сами — слишком громкие, слишком честные, слишком личные. Он не хотел этого говорить. Алкоголь развязал язык, и теперь было поздно. Енджун молчал. В его глазах, промелькнула какая-то искра, опасная, словно в его голову пришла какая-то мысль. Просто смотрел на него — без усмешки, без привычного озорства и в его тёмных глазах отражался свет прожекторов. — Мои родители вообще на меня внимания не обращали, — вдруг вырвалось у Бомгю, и он сам не понял, как это сказал, перед глазами была пелена из-за алкоголя. — Я рисовал им рисунки, приносил поделки, пытался что-то рассказать, а им было всё равно. Им всегда было всё равно — он досадно крутил бокал виски, рассматривая как жидкость переливается яркими цветами. — А потом я начал курить, пить. Потому что душевная боль была настолько невыносима, что я не знал что делать. Казалось, что саморазрушение лучшее что я мог бы сделать, понимаешь? Я пытался выжечь это боль с себя, но до сих пор, чувствую как гниют старые раны Он замолчал. В горле стоял ком. Он смотрел в стол и чувствовал, как дрожат пальцы. Снова это чувство, словно ещё секунду и он расплачется на месте. Как это было всегда от безысходности. Он не хотел рыдать при нем, но эмоции брали вверх. Всегда когда он пил, открывались все его скелеты в шкафу Енджун всё ещё молчал. Он рассматривал Бомгю, тот шторм что творился у него в голове, в душе. Он понимал, что Бомгю схватил его за живое, сам того не понимая. А потом заговорил — тихо, без привычной насмешки, без лёгкости: — Ты ничего не знаешь, Бомгю. Ты хотя бы знаешь, кто твои родители. У тебя они есть. А у меня... — он сделал паузу, и его голос стал глуше, словно он не знал, стоит ли говорить — У меня нет матери. Она умерла, когда мне было пять. А отец... отец никогда не ставил меня в приоритет. — Бомгю задумчиво рассматривал лицо Енджуна, то какой ранимый он сейчас был, каким он его ни разу не видел. Это было так странно.. но даже в какой-то степени привлекательно — У него всегда были другие женщины, другие дела, другие планы. Он даже фамилию свою мне не дал. Я ношу фамилию матери, потому что для него я… ошибка. Понимаешь? Ошибка, которую он совершил по молодости и теперь вынужден терпеть. Он поднял бокал и залпом допил остатки виски. За столом повисла тишина. Бомгю смотрел на Енджуна — на его сжатые челюсти, на желваки, играющие на скулах, на пальцы, стиснувшие пустой бокал и чувствовал, как что-то внутри него переворачивается. Бомгю не верил тому, что он слышал. Пропасть, которая была между ними — та самая, через которую они перебрасывались колкостями и насмешками, вдруг сократилась до расстояния вытянутой руки. Потому что они оказались одинаковыми. Потому что под всей этой мишурой, под колючками Бомгю и лоском Енджуна, скрывались два одиноких, никому не нужных ребёнка, которые выросли, но так и не научились доверять. Он понимал, что Енджун, все это время пытался взять внимание на себя, потому что не получал этого никогда, а Бомгю наоборот ушел в холод, не давая ранить свою душу — Блять, — выдохнул Бомгю, и это короткое слово вместило в себя всё, что он не мог сказать. Всю эту абсурдность ситуации, как они осуждали друг друга, не зная полной картины, думая что они словно «небо и земля», но оказались как на зло, ближе всего — Ага, — Енджун усмехнулся — криво, невесело. — Я никогда об этом никому не говорил, чувствую себя глупо Бомгю непонимающе посмотрел на Енджуна, не веря, что он поделился чем-то таким откровенным. Он был уверен, что тот не рассказывает о таких вещах каждому встречному. Но впрочем, Бомгю был такой же. Возможно выпивка, стала тем толчком, что начал размывать все границы словно волны. Они заказали ещё выпивки. Разговор потёк легче, теперь, когда стена между ними дала трещину, слова находились сами. Они говорили о музыке, о море, о том, что Бомгю никогда не пробовал сёрфинг, а Енджун пообещал научить. Енджун рассказывал о своей первой гонке, о том, как разбил мотоцикл и сам чудом остался жив. Бомгю рассказывал о том, как сбежал из дома с одним чемоданом и билетом в один конец. — Серьезно? Ты вот так взял и ушел из дома, даже не предупредив их? — шокировано сказал Енджун, пододвигаясь ближе, словно хотел услышать слова лучше — Да, я просто устал от всего, от вечных правил, от кучи запретов и ложных ожиданий, который я никогда не оправдывал. Я просто хотел хоть раз в жизни, ощутить свободу Енджун вдруг потупил взгляд, рассматривая свою аккуратную, дорогую обувь. Бомгю сбежал. Он точно не был из слабых или трусливых людей. Он смог сделать то, что Енджун бы никогда не смог. То на что бы у никогда не нашлось бы сил. Сбежать из под чего-то контроля, делая то, что его душа хочет. Не выслушивать каждый раз чужие недовольства, а самому решать как он хочет жить. Это правда, вызывало восторг и восхищение у Енджуна в сторону Бомгю. Он правда, был сильным и ментально, и физически. На фоне его, Енджуна чувствовал себя ужасным трусом и слабаком. Ему стоило, взять пару уроков у Бомгю, потому что слова синеволосого, правда задели Енджуна за живое, заставляя сильно задуматься. Енджун смотрел на Бомгю, не отрывая глаз, словно если бы он это сделал, он бы испарился в воздухе В какой-то момент Бомгю поймал себя на мысли, что больше не хочет уходить. Что этот бар, этот столик, этот человек напротив, всё это стало вдруг важным. Нужным. Настоящим. Он не заметил, когда именно Енджун сократил дистанцию. Просто в какой-то момент поднял глаза и увидел, что тот сидит ближе, чем раньше. Его лицо было совсем рядом, освещённое мягким светом прожекторов, с этими невозможными рыжими волосами, которые в полумраке казались тлеющим костром. Енджун протянул руку — медленно, словно давая время отстраниться и взял Бомгю за подбородок. Его пальцы были тёплыми, почти горячими, и от этого прикосновения по всему телу Бомгю пробежала дрожь. На фоне вечно холодного Бомгю, его прикосновение, правда ощущалось как ожог — Бомгю…ты….правда заслуживаешь уважения, я серьезно. Не каждый мог бы пройти такой путь ради своей цели. Это наверняка тяжело тебе далось. Я бы хотел…быть таким же смелым как ты. Выйти из написанных другими рамками, выйти из лживого образа. Ты правда вызываешь во мне бурю эмоции и в данный момент, самая сильная, это восхищение Бомгю завороженно смотрел на мужчину, не веря что он услышал такие слова от него. Что нашелся тот человек, который правда, понимает его чувства, его боль, его освобождение. Он не отодвинулся. Он не дёрнулся. Он просто сидел, глядя в эти тёмные глаза, и чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле. Взгляд Енджуна опустился на его губы. Он рассматривал маленькие трещинки на губах и не мог отнять глаз. Ему было плевать, из-за алкоголя это или из-за запоминающегося образа парня, он правда не мог. Он правда хотел поступать так, как хотел бы он Бомгю видел, как он наклоняется, медленно, осторожно, как его рыжие волосы падают на лоб, как его дыхание становится чаще. Он чувствовал тепло, исходящее от его тела, запах виски и чего-то сладкого, вроде вишни — того самого геля для душа, который теперь навсегда будет ассоциироваться с этим моментом. И он не сопротивлялся. Он сидел и смотрел, как Енджун приближается и он чувствовал что время для них остановилось. Музыка ушла на другой план, люди перестали существовать и только они вдвоем, в столь интимном моменте. Бомгю смотрел на его вредные, пухлые губы и понимает, что сам начинает неосознанно-медленно тянуться к ним Когда между их губами осталось всего несколько сантиметров, Енджун услышал тихий, робкий, испуганный голос Бомгю — Что ты делаешь? Енджун замер. Его глаза, которые секунду назад были полузакрыты, затуманены чем-то, похожим на желание, вдруг широко распахнулись. Он смотрел на Бомгю, и в этом взгляде читался такой чистый, такой животный ужас, что у Бомгю внутри всё оборвалось. Енджун отдёрнул руку, словно обжёгшись. Резко отпрянул назад, едва не опрокинув стул. Его лицо стало белым как полотно, глаза заметались по полу, по столу, по чему угодно, только не по Бомгю. — Прости, — выдохнул он, хватаясь за голову. Его пальцы вцепились в рыжие волосы, сжимая их до побелевших костяшек. — Бомгю, прости. Я не знаю, что на меня нашло. Извини. Я... я пойду. — Стой, Енджун, подожди! — Бомгю вскочил со стула, протянул руку, пытаясь схватить его за запястье. Но Енджун уже развернулся и быстрым шагом пошёл к выходу, лавируя между столиками. Его движения были резкими, дёргаными, совсем не такими, как обычно. Бомгю успел заметить его лицо перед тем, как он скрылся в толпе: бледное, испуганное, с расширенными зрачками и плотно сжатыми губами. Лицо человека, который только что осознал что-то страшное о самом себе. Бомгю остался стоять у стола, чувствуя, как его собственное сердце колотится где-то в пятках. Он не сопротивлялся. Он, чёрт возьми, сидел и не сопротивлялся. Он дал ему приблизиться. Он почти дал себя поцеловать. — Что со мной не так? — прошептал он в пустоту. А потом сорвался с места. Он метался по бару, вглядываясь в лица незнакомых людей, ища в толпе знакомую рыжую макушку. Заглянул за сцену, где стояли музыкальные инструменты, пробежал мимо барной стойки, за которой бармен провожал его удивлённым взглядом. Нигде.

***

Енджун вылетел на улицу и остановился, жадно хватая ртом прохладный ночной воздух. Сердце колотилось как бешеное, в висках стучало, перед глазами всё ещё стояло лицо Бомгю, его распахнутые глаза, его приоткрытые губы, его тихий, сдавленный голос: «Что ты делаешь?» — Что ты, блять, придурок, творишь? — прошептал он сам себе, хватаясь за голову. Его пальцы сжали волосы так сильно, что стало больно. Больно — это хорошо. Больно — это отрезвляет. Что, если бы Бомгю ничего не сказал? Что, если бы он просто закрыл глаза? Енджун бы правда поцеловал его? Парня? Он — Чхве Енджун, у которого было множество девушек, который менял девушек как перчатки, который никогда не смотрел на мужчин, который всегда был уверен в своей ориентации, почти поцеловал парня? Да он спятил. Окончательно и бесповоротно. В его груди бушевал пожар немыслимых масштабов. Ему казалось, что ещё немного и он взорвётся, разлетится на тысячу осколков прямо здесь, на этой пустой ночной улице. Его охватывала такая паника, которую он давно не испытывал — Енджун? — раздался мягкий, обеспокоенный голос. Он резко обернулся. Карина стояла в двух шагах от него, кутаясь в лёгкий кардиган, и смотрела с тревогой. Её рука неуверенно коснулась его спины. — Всё хорошо? Тебе тоже стало плохо? — спросила она, и в её голосе звучало искреннее беспокойство. Енджун посмотрел на неё. На её нежное платье, на её аккуратный макияж, на её обеспокоенное лицо, готовое сделать всё ради него.. Да… все… Он смотрел на девушку, которая была влюблена в него уже несколько месяцев и не скрывала этого. На девушку, которая была... правильной. Обычной. Такой, какой и должна быть девушка, в которую влюбляются. В его голове что-то щёлкнуло, понимая что если он уже прорвал дно и падает, то нужно падать ещё глубже — Карина, — сказал он, и его голос прозвучал низко, хрипло. Он резко выпрямился и в одно движение сократил расстояние между ними. Девушка испуганно пискнула, слегка отпрыгнув от него, не ожидая такой резкой реакции со стороны Енджуна. Его руки легли на её талию, прижимая к себе, и прежде чем она успела что-то сказать, он впился губами в её губы. Это был жадный, почти грубый поцелуй, с привкусом виски и отчаяния. Он целовал её, сминая её губы, словно хотел уничтожить, не закрывая глаз. В его голове билась только одна мысль: «Это всё из-за того, что я давно не был с женщиной. Вот и всё. Сейчас я это исправлю, и всё пройдёт. Это странное влечение исчезнет. Всё станет как раньше». Карина замерла на секунду, ошеломлённая, не верящая своему счастью, а потом ответила на поцелуй. Её пальцы вцепились в его шею, притягивая ближе и прикрывая глаза, наслаждаясь моментом, о котором мечтала каждую ночь Енджун оторвался от её губ и наклонился к уху, так близко, что его горячее дыхание обожгло её кожу. — Поехали ко мне, — прошептал он и заглядывая в её глаза. Он старался контролировать дрожь, но это давалось тяжело Карина вздрогнула и посмотрела на него расширенными глазами. Видя как Енджуна бьет крупной дрожью, она ошибочно предположила, что мужчина без ума от неё. На её щеках расцвёл румянец — яркий, заметный даже в тусклом свете уличных фонарей. Она не верила. Не верила, что это происходит на самом деле, что Енджун — тот самый Енджун, на которого она смотрела месяцами, сейчас стоит перед ней и предлагает то, о чём она даже боялась мечтать. Она кивнула, коротко, почти испуганно, словно боялась, что все рассеяться вместе с рамками, что между ними были. Енджун взял её за руку и повёл к мотоциклу.

***

Бомгю выскочил на улицу и остановился, тяжело дыша. Он обвёл глазами парковку, вход в бар, соседние переулки — никого. Он двинулся дальше, заглядывая за угол, к заднему двору, где стояли мусорные баки и пахло жареным маслом. Там тоже никого не было. Он вернулся обратно и уже собирался зайти внутрь, как вдруг услышал знакомый звук — рёв мотора. Мотоцикл Енджуна. Бомгю обернулся и замер. У края парковки стоял красно-чёрный мотоцикл. На нём сидел Енджун в шлеме, а позади него Карина, прижимавшаяся к его спине всем телом. Её руки обвивали его талию, её волосы развевались на ветру. Они были вдвоём. Вместе. Слишком близко. Енджун будто бы почувствовав что на него кто-то смотрит и обернулся через плечо. Бомгю был уверен, что тот смотрит прямо на него, но не может ничего сделать. Словно его ноги приросли к земле. Енджун резко повернулся обратно. Мотоцикл взревел и сорвался с места, унося их в ночь. Красные задние фонари ещё несколько секунд мелькали в темноте, а потом исчезли за поворотом. Бомгю стоял неподвижно, глядя им вслед. В его голове крутился только один вопрос — настойчивый, болезненный, не находящий ответа. Почему? Почему он не сопротивлялся? Почему он сидел и ждал, пока Енджун его поцелует? Почему его сердце билось так быстро не от страха, а от чего-то другого? И почему сейчас, глядя на удаляющиеся огни мотоцикла, он чувствовал не облегчение, а тупую, ноющую боль где-то под рёбрами? Он так и стоял на пустой парковке, обхватив себя руками за плечи, пока ночной ветер трепал его волосы и доносил с моря запах соли. Ответа не было. Был только холод, одиночество и горький привкус виски на губах…