Before I could say it

Не было ни слёз, ни криков. Не было ни громкого прощания, ни таких же громких обещаний. Не было ничего, что могло бы стать началом счастливого конца. Хотя, возможно, для Луиса именно таким он и был – этот счастливый конец. Леон знал его не настолько долго, чтобы быть в курсе его прошлого. Леон знал его достаточно, чтобы понять: он будет скучать. Скучать по задорному испанцу, который появлялся так же внезапно, как и исчезал. Скучать по его говору, по тому, как он, улыбаясь своей самой очаровательной улыбкой, называл его «amigo». Скучать по Луису. Леон Кеннеди был человеком разума, воином, которого днём с огнём не сыскать. Леон был человеком – травмированным человеком, у которого отобрали возможность быть последователем чувств. Луис Сера был вихрем, спектром эмоций, которых лишили Леона. Луис был глотком свежего воздуха. Он был всем и ничем одновременно. Для Леона Луис был бедствием, крушением прежних установок. Для Луиса Леон был: в прикосновениях, в тихом шёпоте, в дуновении ветра в загривок. Он был. Луис уже не расскажет о том, как внимательные янтарные глаза изучали тело Кеннеди, когда тот спал. И это странно, ведь у Леона чувствительный сон. Настолько странно, что сам Кеннеди никогда не признается даже себе, что рассказывать, в общем-то, и не нужно. Луис не расскажет и о том, что все те «случайные» касания вовсе не случайны. Он уже не сможет признаться в том, что его бросало в дрожь каждый раз, стоило ему задеть хоть миллиметр мраморной кожи. И это странно, ведь Леон даже чужое присутствие мог с лёгкостью заметить, не говоря уже о прикосновениях. Луис не расскажет ему о том, что украдкой целовал Леона, когда тот был в отключке. Не расскажет и о том, что Леон отвечал на поцелуй, запуская пятерню в кудрявые волосы. Луис не расскажет о том, что у них всё взаимно. Леон не признается в том, что и сам всё прекрасно знает. Он смотрит на бездыханное тело испанца, заправляя прядь непослушных волос за ухо. Ладонь опускается на чужие веки, помогая им закрыться. Сухие, потрескавшиеся губы больше не сжимались вокруг фильтра сигареты – они банально не могли этого сделать. Леон растерян. Он не раз – и, к сожалению, не два – терял соратников. Но он никогда не терял Луиса. Потерять Луиса было сродни потере себя. Леон не сомневался в этом, поднимаясь на ноги. Он не сомневался, уходя с места трагедии. Он не сомневался, потому что Луис был последним, в ком можно сомневаться.