Опять снился

— О любви и верности, говоришь? — раздался над ухом такой знакомый хрипловатый голос с каплей насмешки. — Да твою мать, Миха! Зачем так пугать? — Ой, а то ты за столько лет не привык. Не привык. Конечно, не привык и никогда не привыкнет, но Михе об этом знать не нужно, закозлится ещё, обвинит в чём попало и вообще приходить перестанет. И так визитов последние годы было всё меньше и меньше. Может, это и к лучшему, надо же отпускать, как смог отпустить экранный Князь. А Князь реальный вот не смог. Сколько ещё было планов, надежд и идей после того скупого разговора, в него как жизнь вдохнули, будто он снова несуразный паренёк, и весь пушится от восторга, что на его жуткие комиксы нашёлся благодарный читатель. И всё оборвалось за секунду. В первый раз, когда Миха пришёл, он позволил себе расклеиться, чего не делал ни когда узнал, ни на похоронах, ни после. А тогда проснулся с красными глазами, мокрой подушкой и всё ещё горевшими от фантомных прикосновений спиной и плечами. И ведь продолжал приходить, гад. То бухтел, что музыку надо потяжелее, то напевал новые тексты с комментариями «а вот тут так сделай, понимаешь, да?». И Андрей переделывал. И временами на концертах ощущал за спиной чужое незримое присутствие. Иногда Миху прорывало на разговоры обо всём и ни о чём, и это было слаще всего. Просто рядом побыть, поспорить, как в старые добрые, позлиться даже, но всё равно Андрей ни на что бы не променял эти грёзы. Эти мысли, как бы у них могло всё быть. — А чё не так с любовью и верностью? — Андрей не сразу осознал, что он сидит на каких-то камнях. Он огляделся и увидел те самые скалы и бесконечное небо. Мертвяка в шубе не хватало для полной картины. Миха сначала нависал над ним, а потом уселся рядом. Его волосы, как всегда, были растрёпаны, он нервно оттягивал горловину футболки, но смотрел прямо в глаза, не прячась. Даже во сне его взгляд казался таким прожигающим, словно в самую душу смотрел и доставал оттуда по крупицам всё запрятанное. Хотя какое уж запрятанное, на ладони всё. Ссориться в очередной раз именно сегодня совсем не хотелось. Андрей даже не знал, как оправдаться. Ну вырвалось, да, но он не жалеет. — Ты смотри, а то опять понапишут, что мы с тобой… ну, того, этого. — Так ещё в нулевых говорили и писали, что мы того-этого, — Андрей подавил смешок. — Ты не в курсе, что ли? — Чё? Мишино лицо так смешно вытянулось, что Андрей перестал бороться с собой и заржал, почти не реагируя на тычок в плечо и попытки сделать грозную страшную морду. Как же он скучал. И по грустному, и по весёлому, даже по злому. Любому, только бы… Был. — Да ладно тебе, они ж всё равно не знают, что и как было. Пусть развлекаются. Не знают, как через тернии пытались дружбу сохранять, как от себя кусок отрывали при каждой серьёзной стычке, а при несерьёзной — махали рукой и вели себя как всегда. Не знают, как у Андрея сердце болело каждый раз от страха, не знают, как тяжело было Мише на самом деле. Этого и Андрей не знал. Узнал, когда стало слишком поздно. Миха подозрительно молчал, и ужасно хотелось узнать, что он там мотает у себя в голове. Он не отодвигался, только смотрел в одну точку и бездумно растирал запястья. — Ну ты чё загрузился-то? — Андрей устал от этого драмтеатра и подвинулся ближе, не сдерживая порыв накрыть неугомонную ладонь на запястье своей. — Ну написал и написал, блин. Правду же. Миха хмыкнул и уставился на их руки. Будто в первый раз такое, а то они не жались друг к другу, как только можно, и не спали друг на друге, даже когда начали взрослеть. Потом вдруг мягко оттолкнул и вскочил, шарахаясь в сторону и путаясь в своих же ногах. Вот и всё, финал кинокартины, приходите следующей ночью, может, покажут продолжение, а может, и нет. Не успел Андрей загрузиться, как на его плечи опустилась тёплая тяжесть. Он поёрзал и укутался плотнее, только сейчас осознав, как замёрз в одной тонкой майке. Значит, был всё-таки мертвяк. Глупая улыбка сама собой растянула губы, и он поднял глаза на Миху, только сейчас разглядывая его целиком: на нём была одна из его бесконечно заношенных футболок, почти истлевшая на локтях, какие-то бриджи и кеды, как обычно завязанные на лодыжках. Привычный бардак на голове, как после недавней стрижки, снова захотелось разворошить и наблюдать, как Миха чуть ли не тянется за рукой. Андрей ещё раз оглядел его с ног до головы и пригласительно отодвинул полы шубы: — Тебе ж тоже холодно, сюда иди. — Андрюх, мне уже давно не холодно, — усмехнулся Миха и обернулся, криво улыбаясь. В груди опять заворочался жёсткий клубок, больнючий такой. — А чё ж стоишь, весь съёжился? Миха промолчал и будто задумался. Вот уж точно сон, обычно он никогда не терялся с ответом, а сейчас… Всё нутро так и тянулось его растормошить, чтобы подольше побыл, разговорился, пусть даже обсмеял бы, и Андрею стало бы в разы теплее, даже без шубы этой дебильной. Миха всё же немного потоптался на месте и осторожно сел прямо под бок, боялся словно. Во сне ведь всё можно, и шуба непонятным образом вместила их обоих. В облипку, да, но кого это волновало? Прохладный бок как раз немного приводил в чувство от разморившего тепла. Миха поводил носом и поморщился. — Бля, а воняет пиздец. В кине так не было. — А ты откуда знаешь? — Да за вами глаз да глаз нужен, ё-моё. За ними, то есть. За Костяном особенно. — Кошмаришь его? — Андрей повеселел и невзначай уложил подбородок на Михино плечо. Тот замер под ним, но тоже заулыбался. — Да не особо. Так, чтобы не расслаблялся. Знал Андрей это Михино «чтобы не расслаблялся». То-то Костя временами как пришибленный ходил и будто с пустотой сверялся в действиях. За грудью кольнуло неуместной ревностью, что Андрей тут не единоличник в своих объятиях Морфея. — А вообще знаешь, — Миха запнулся и поудобнее облокотился о подставленное плечо, — мне Шурик как-то спьяну пизданул, мол… что могли бы мы с тобой… того самого. Я ему чуть ебало не разбил тогда. А потом задумался. Ты ещё вечно с намёками какими-то. Андрей удивлённо нахмурился. Чтобы Миха и спокойно о таком рассуждал? Ах да, сон же. Он неосознанно прижался ближе, чувствуя чужое напряжённое бедро, и вздрогнул, когда Михина ладонь опустилась рядом. Мысли сбились в кучу. — У нас и друзьями не всегда получалось, а так бы… Ещё больше нахеровертили, по-любому. — А может, устроили бы пышную свадьбу и свалили в закат? — хохмил Андрей сквозь ком в горле. — А потом бы попиздились за нестиранные носки и немытую посуду. — И я бы написал про это песню. Миха повернулся к нему и внезапно улыбнулся так светло. Ком в горле всё разрастался, и Андрей с трудом сглотнул, возвращая улыбку. Самый странный их разговор за последнее время. И совсем не хотелось его прекращать. Небо понемногу окрашивалось в алый, и они синхронно уставились в его бесконечность. — Прикинь, где-нибудь в другой вселенной так и случилось. — Мы попиздились за носки? — Дебил, — Миха коротко засмеялся и толкнул плечом, — хотя и это, наверное, тоже. Но я про… нас в целом. Андрея бы устроила любая вселенная, где Миха так же сидит рядом — и плевать, в каком качестве. Друг, брат или… — Серенады бы тебе пел про сосиски. — Блять, — Миха заржал, заваливаясь назад, и Андрей на автомате перехватил его за пояс, падая следом. Развалившись на мягкой шубе, которая хоть как-то смягчила падение, было так легко представить, что им снова по семнадцать, они дурачатся где-то в питерских дворах, хохоча в голос и то и дело пиная друг друга, а потом валятся на грязный асфальт. Пытаются отдышаться, а вокруг никого, только их безумие. И можно зачем-то цапнуть ладонь и лёгкой щекоткой пройтись по её центру, краснея щеками, пока Мишка уворачивается и тоже почему-то смущается… Мишка. Андрей повернул голову и наткнулся на внимательный взгляд. Все слова куда-то резко запропастились, осталось лишь колюще-режущее тепло в груди. И неожиданно тёплое тело под руками. — Тебе, кстати, шёл тот ирокез. Почаще так делай. — Ага, — Андрей прокашлялся и попытался что-то сказать в ответ, как в глазах начало расплываться. И, наверное, ему показалось, как длинные пальцы прочёсывают его волосы, а на лице напротив играет застенчивая улыбка. Утром Агата ничего не спрашивает, только обнимает крепче, а Андрею хочется снова вернуться в сон. И чтобы это всё сном быть перестало. Не скучает и не страдает, как же.