Под вуалью тьмы

Человечность — это дар от наших животных истоков. Жестокость человечество породило само.

Ганнибал Лектер

      Темно.       Колонны, основным материалом которым служил гранит, хранили молчание. Руны, нанесённые на них, стали причудливым узором, разгорающимся светом при приближении людей. Его крики не были услышаны окружающими — лишь чужие ладони сильнее сжали кисти рук повинного, оставляя на тех невидимый безразличному взору авроров, в связи с тёмным одеянием приговорённого, красный след.       Меж тем мужчина отчаянно боролся, упираясь ногами в пыльные полы, рьяно трясся немытой шевелюрой и издавая протяжные вои, не создающие незнающим ассоциаций с человеком. Впрочем, подобных в этом зале не имелось, ибо казнь благодаря Арке Смерти дозволялось провести лишь доверенным лицам глав министерства, имеющих во владении знания. Избранные для данного лица утеряли остатки человечности на рейдах и в безмолвном наблюдении за накрывающем безумством и чувством безысходности, испытываемом исчезающими в жидкой материи меж каменной арки.       Пленнённый тёмными путами, источающими магический свет, в ужасе озирался на окружение, отводя собственный взор на всё, за исключением зачарованной постройки. Холод сжал его в своих объятьях, казалось, больше, чем всех людей (если они таковыми являлись) в мантиях, и мужчина за ярыми словами выдыхал пар, схожий на туман под утро, развеивающийся в воздухе.       Завеса из неизведанного предстала в опасной близости от очей приговорённого к подобному. Ему не были известны последствия — в отличие от иного, лишь ненадёжные слухи парили об Арке Смерти, и, как право, подобной казни опасались ровно также, сколько «поцелуя дементора», ибо закрепилась легенда, точно растворившийся под свет рун навеки будет в сознании, духом обитая в пространстве.       Было ли то хуже потери здравомыслия являлось тяжким вопросом, и определённого без длительных дум опытный бы не промолвил ни единого слова, размышляя о схожих возможностях лишить рассудка.       Мужчина издал последний крик до того, как капкан пут покинул ноги и тело грубым движением палочки толкнули вперёд.       Внутренность арки приняла его, утягивая в непробудный, с собственного мнения и мягким выражением, сон. Кожу обволокла субстанция, схожая со слизью, отдаваясь холодом; веки накрыли глаза, однако то он не ощутил — чувства стали смутными и осознание тяжкого положения размылось среди иных дум.       «Нет, нет!», — восклицания затихали под приход усталости. Казалось, мужчина прожил все утомительные участки былой (?) жизни, ныне растворяясь, попутно утрачивая воспоминания.       Он не дышал, теряя подобную способность. Связь с конечностями канула в лету, позволяя осознать себя лишь немой куклой.       Его окружала утренняя мгла, исчезавшая лишь на заре, с приходом солнца. Лучи неимоверного размера звезды освещали путь, и мужчина, случалось, поглядывая на вид из окна кабинета, предназначенного «вытягиванию» информации его персоной. Постойте! В самом ли деле он являлся подобным добытчиком?       Неясность поразила думу, и пленный Арки Смерти отбросил её, стремясь подтвердить собственное былое существование в мире пышущих жизнью людей иным. Он ведь человек имени!.. (Какого?) Он ведь имеет семью!.. (Что то была за семья?) У него же есть!.. (Что? Что он имеет в собственных руках, за исключением незнания?)       Быть может, зрачки расширились, однако подтвердить данное ему не удалось бы. Меж тем, не ощущая рук, мужчина (действительно ли?) частиво задышал. Заместо воздуха лёгкие наполнились весомой жидкостью, и он издал протяжный стон, пред тем, как зрение покинуло его, оставив лишь с предположениями о ныне принадлежавшим ему облике.       Таинственный блеклый свет пространства стал недостижим и отныне следующая за ним мгла показалась ещё страшней него.       За…       З-за…       За что?..       Чем он столь провинился?       Невзирая на всё, взору не предстали ни призраки былых жертв, ни сковывающие границы пространства. Однако он сам словно непрерывно терял в массе, и схожа это было с лишением крови.       Будучи откровенным, мужчина бы признался, что отныне был подобен слепому старцу, ступившему на неизведанным прежде путь; и утверждение становилось схоже с явью (коию признавать не было ни малейшего желания) сухие пальцы, покрытые тонкой слоем вязкой субстанции, не нащупали глазниц, лишь упираясь в твёрдую кость в головы, точно принявшей причудливую форму. (А, может, именно она — изначально верная?)       Он не дышал, однако ему чудился сиплый хрип, доносящийся от него.

***

      Он приближался к отчаявшемуся, в замеревшем взгляде которого застыл ужас, обращённый на приближающееся…       — Чудовище! — (кто он? Это и есть его единственное имя?!) — Н-не подходи! — (нет, скажи! Скажи ещё раз, кем является он! Поясни!)       Из последних сил заключённый крикнул, затем тотчас замерев, стоило тёмной вуали, обрамляющей парящее создание, соприкоснуться с бледным телом, пропахшим сыростью одиноких камер без решёток. Приговорённый испустил вздох, и ранее впавшие в безумие очи замерли, непрерывно смотря в никуда. Сухая кисть же встретилась с плечом осуждённого вышей мерой, сжимая в момент его вдоха. Смесь чуть тяжелее воздуха наполнила изнутри, и подобные пострадавшим от пламени бушующего пожара губы, только вдыхавшие душу, изогнулись в искревлённой улыбке довольства.       Хорошо… Казалось, вот-вот до него донесётся стук собственного сердца, готового вновь выполнять свою роль. Казалось, можно было зашевелить устами. Казалось, была возможность вознестись к небесам от этой лёгкости, сопровождавшей в текущий миг. Казалось, он живёт.       Казалось.       Почему?..       Почему лишь казалось?!.       Тишина судебного зала наполнялась лишь всё большей тяжестью, в то время как шёпот присяжных отныне обратился беспокойным сглатыванием. «Набросился, точно оголодавший зверь» по истечению нескольких секунд заскользило справа, и «И всё же… Заслуживал ли Гилфорд старший настолько ужасного конца?..» с «Всегда мурашки по коже от подобного зрелища» высоким голосом осмелилась вымолвить отдающая страхом (его он особенно чувствовал) позади.       Впрочем, всё вновь затихло, стоило раздаться хриплому кашлю с высоко расположенного места. Хватало лишь пары разов, и зал, безмолвно понимая намёк, вернулся, смыкая губы, к предыдущему состоянию, пронзающему удручённостью. Привлёкший к себе тем внимание скуп на эмоции, однако совершенно точно не на их подавление — от него исходит только едва уловимое недовольство, и его притягивает лишь неистощённый запас магической силы.       Поцелованный осуждённый практически бессознательно расположен на светлом стуле из полу-прогнившего дерева, отдающего сыростью и пылью. На расписанном полу огромного своими размерами зала он выглядит лишь убогим предметом, не красящим общую обстановку, но никто не спешит повлиять на сей факт, убирая приговорённого с глаз долой. Голова сидящего мужчины, покрывшегося бородой от множества лет да зим, проведённых в окружении надёжных в плане удерживания, без забот о подобном, откидывается назад, пронзая протяжным пустым взором.       Его последними едва осознанными чувствами является печаль с нотами боли от утраты. (Утраты чего?)       Он на обманчиво долгий миг замирает, пока постепенно нарастающим в частоте гулом не рождается приказ о возвращении во тьму, наполняющую границы здания, носящего имя Азкабана, ровно как и боль узников. Это обязанность, ему нужно попросту выполнить её. (Зачем?)       Забудь.       Отныне он — дементор. И никто более.       Однако это ведь не мешает ему чувствовать?..       (Чувствовать что?)

***

      Темно.