По наклонной

Знай Валерий Козырев, что дойдёт до жизни такой, он бы ещё при распределении выпускников юридического института всеми правдами и неправдами избежал встречи с Генкой Мальцевым. Вот почему его не направили, к примеру, в ОБХСС? А, впрочем, что угодно, Сибирь, Чукотка — лишь бы не московская прокуратура, лишь бы не дело Фишера… Лишь бы не Гена Мальцев. Когда все это началось? Когда Мальцев на серьёзных щах ли, шутки ли ради, так запросто, между дел, взял да и пригласил Козырева к себе на дачу? Сказал: отдохнуть, мол, тебе надо, Валерий Евграфович, остопиздела, небось, Москва вместе с прокуратурой. А у них, в Одинцово, хорошо — лето, речка, грибы, ягоды, птички поют, белки шебуршат, жена с сыном в город уехали, и никто мозг выносить не будет. Только что ангелы не летают. Или ещё раньше — когда протокол подписывал, и — нет, не такой Генка Мальцев человек, чтобы просто закорючку свою на документе поставить. Такое представление явил, и ногу на ногу (спасибо, не на стол) закидывал, и ручку в изящных пальцах вертел. Грыз и теребил, потому что курить в отделении ему запретили, а у него — то оральная фиксация зашкаливает, то руки надо куда-то деть. А Козырев, даром что офицер и при исполнении, слюни глотал, глядя на это бесстыдство… А теперь в Одинцово к нему приехал. Сам, добровольно. И отнюдь не из-за белок и птичек. Когда Стёпку за уши отодрал, да с Лизаветой опять поцапался — кто виноват, что неглупый, в общем-то, парень обалдуем растёт… Вот тогда его и накрыло. Психанул и приехал. Сгорел сарай — гори и хата. И покатилось все по наклонной плоскости… …На журнальном столике дымится чашка растворимого кофе. На диване раскрыта толстенная папка с материалами дела. Лёгкий ветерок раздувает полупрозрачный тюль открытого настежь окна, шелестит бумагами. Случайный взгляд в большое настенное зеркало — и чайная ложечка летит из рук, звякнув о блюдце. Гена вздрагивает, косится на него. Вопреки обыкновению, он без очков, и маслянисто-тёмные глаза мерцают шальным блеском в полумраке. Как жидким огнём по венам. Между влажных пунцовых губ мелькает кончик языка, будто дразнит. А Генке и этого мало, — это ж надо было додуматься, отвёртку сунуть в рот! Просто на стол положить, значит, не судьба. Руки важным делом заняты — он прочищает внутренности пишмашинки какой-то вырвиглазной, явно импортной, метёлкой с неприличным названием. Ещё бы языком вылизывал… Нервно сглотнув, Валера отводит взгляд. Как влюблённый школьник возле девчачьей раздевалки. Пульс стучит в висках, кровь приливает к щекам и лбу. В глазах темнеет, так что слова и буквы материалов отчёта сливаются в грязно-серую рябь. А этот будто специально не даёт сосредоточиться. Вынимает изо рта отвёртку и, мягко и легко обхватив тонкими пальцами рукоять, копошится в мелких железяках. Инструмент ходит в Генкиной руке как живой, ритмично поскрипывая, и вот уже воспалённый взгляд снова прикован к этим соблазнительным пальцам. — Валер, да не пялься ты так! Работать невозможно! Оторвавшись на миг от своего занятия, Мальцев меряет Козырева гневным темным взглядом:  — А если бы я к тебе через плечо так заглядывал, когда ты свои вещдоки разбираешь? Не выпуская из руки отвёртку, Генка тянется к стоящей возле разобранной пишмашинки полупустой бутылке вина (которая по счету за день?) и подносит её ко рту. Влажные губы невинно и сладострастно обхватывают горлышко. Он пьёт жадно, самозабвенно, полуприкрыв глаза и похотливо облизываясь, — так что ни о чем другом, кроме этого рта, думать невозможно. Насытив организм новой порцией алкоголя, Генка ставит пузырь на стол, метнув на Валерия торжествующий взгляд. Видит, падла, насквозь. Идиотский, должно быть, вид у доблестного офицера советской прокуратуры. Вот и Генка двусмысленно хихикает. — Кофе-то размешай… — Подкрадывается сзади и, запустив отвёртку прямо в горячий напиток, аккуратно помешивает в чашке возвратно-поступательными движениями. — Оближи отвёртку — ещё каретка слипнется, — вяло огрызается Козырев. Какая уж тут работа, рядом с этим ненормальным?.. Аккуратно собрав материалы дела, Валерий укладывает их обратно в папку, завязывает на узелок и кладёт на журнальный столик. Терпкий глубокий аромат остродефицитного кофе щекочет ноздри, смешиваясь с запахом креплёного вина, изысканного парфюма и дорогих сигарет. Козырев невольно сглатывает, с наслаждением вдыхая этот запах порочной роскоши. Вчера он успел подсмотреть, как этот красивый засранец наносил парфюм себе на запястье, явно не планируя никуда идти, — и как будто стал свидетелем глубоко интимного ритуала… — Будешь так на меня пялиться — выставлю с вещами, и катись на все четыре стороны. Хочешь — к любовнице, хочешь — с женой мирись. — Смачный глоток из бутылки, но вино идёт не в то горло. Отвёртка, выскользнув из разжатых пальцев, шумно падает на пол. Прокашлявшись и выматерившись про себя, Генка вытаскивает из кармана пачку импортных сигарет, и, щёлкнув зажигалкой, жадно затягивается, щурясь от удовольствия, и выдыхает дым сквозь приоткрытые губы. И не отвести взгляда от этих влажных губ, сомкнувшихся на фильтре. Рубашка, небрежно расстёгнутая на груди, открывает красноватые следы поцелуев на ключицах, и только Валерий знает, откуда они взялись. Вкус его кожи до сих пор обжигает рот, а спина и бедра хранят незримые ожоги от Генкиных прикосновений. Ох уж эти пальцы! Они все время чем-то заняты. Генка то почёсывает сосок, то крутит в пальцах сигарету или ручку, в общем, постоянно что-то теребит. — Может, тебе ещё к кофе сливок взбить? — Генка игриво прищуривается, неторопливо облизывает раскрасневшиеся от выпитого вина губы. — Отвёрткой? — А миксер на что? Валера шумно выдыхает, представляя в этих ловких руках быстрый, бешено крутящийся венчик миксера. — Не нужно. Чёрный кофе полезнее. — Ну, как знаешь, Валер… Могу и взбить. Все равно работать не получается… — Гена энергично тушит сигарету в хрустальной пепельнице и закуривает новую. — Ещё бы. Ты каждый день валяешься в постели до десяти, а день с опохмела начинаешь. Какое тут работать? — ехидничает Козырев. Попробовал бы ты, хренов балдёжник, каждый день по будильнику вставать, да к восьми на службу при полном параде… — Напомнить, по чьей вине я только после трёх утра смог заснуть? — Голос недовольный, ворчливый, но чёрные глаза призывно светятся. Генка подмигивает, и снова облизывается, давая понять, что не прочь повторить. Скучающий беглый взгляд на разобранную пишмашинку, укатившуюся в угол отвёртку и незаконченную статью, и — оживлённый, манящий — на Валерия, и вот уже этот пижон совсем близко, и, ткнувшись лицом в плечо, опаляет его жгучим хмельным дыханием. Земля уходит из-под ног, когда Генка запечатлевает на его губах поцелуй с привкусом табачного дыма. Отступать смысла уже нет, да, признаться, желания тоже. — Не поверю, что не хочешь… — Горячая Генкина ладонь накрывает его пах. Трудно держать лицо, когда пылаешь изнутри, но следователь прокуратуры Козырев всегда отличался выдержкой. Хотя бы внешне. — Огрести не боишься? Мальцев пьяно хохочет в ответ. — От кого, Валер? От тебя, что ли? За то, что к сотруднику правопорядка с неприличными предложениями полез?.. Так поздно уже. Вчера надо было мозги включать… Или, думаешь, один раз не считается?.. Только не у нас… я ж тебя знаю, ты ж весь мой… до донышка, до кончиков ногтей… — А как же твоя заметка? — Хрен с ней, с заметкой, завтра допишу, когда ты на службе будешь… — Мальцев почти выдыхает дым в рот любовнику, перед затяжкой снова глотнув крепкого сладкого вина. Перехватив его руку с сигаретой, Козырев жадно затягивается, наслаждаясь не столько вкусом американского табака, сколько привкусом этих губ на фильтре, затем возвращает сигарету любовнику. Генка тут же отправляет окурок в пепельницу, найдя своим рукам и рту более интересное занятие. Бесстыдно прижавшись к любовнику и просунув руку между их телами, Гена ищет на ощупь пуговицы рубашки и, расстегнув одну, касается груди Валерия. Медленных поглаживаний горячей ладони достаточно, чтобы разбудить страсть и в каменной статуе. Валерий быстро включается в игру, прильнув ко рту Мальцева ответным поцелуем. Он кусает и посасывает эти невыносимо желанные губы, желая выпить Генку до дна, затрахать до полного бесчувствия, до засосов, до просевших пружин на матрасе и сбитых простыней. Тот ластится и жмётся к Валере, целуя с такой одержимостью, что ещё немного — и лицо высосет. Ловкие Генкины пальцы шарят по телу любовника, расстёгивая рубашку. С ловкостью, немыслимой для человека столь изящного сложения, Гена опрокидывает его на диван и, навалившись сверху, покрывает поцелуями шею, затем ключицы, тянется к застёжке на брюках… Мальцев нетерпелив, возбуждён и, по обыкновению, хлебнул лишнего. Пальцы его дрожат, заплетаются, едва ли не рвут с «мясом» молнию. Он снова и снова льнёт губами к телу любовника, осыпая влажными поцелуями его живот и пах, прикусывая кожу и бормоча какие-то бессвязные глупости. Он уже достаточно пьян, чтобы полностью раскрепоститься и дать волю своей страстной необузданности, выпустить на волю все тёмное и потаённое, то, что вынужден держать под контролем, чтобы не огрести по всей строгости. — Красивый ты мужик, Валерий Евграфович… только… правильный слишком… был… и где ж она сейчас, твоя правильность… — Влажный язык скользит по отвердевшему члену, игриво ласкает головку, и Гена блаженно, по-кошачьи, щурится от удовольствия, затем, пресытившись однообразием ласк и временным замешательством любовника, берет Валеру за руку и направляет её себе в пах: — Вот, пощупайте у меня, товарищ прокурор, а если ещё и оближете, я кончу, прежде чем член окажется в вашей заднице… Стояк у этого красивого засранца просто каменный, и Козырев, отбросив ненужные комплексы (какие к чертям комплексы, Генка ему только вчера отсасывал!), касается ладонью набухшего члена, гладит бархатную кожу головки. Нет, то, что этот прохвост хочет его, сомнению не подлежит. Пускай прошлая ночь была случайностью, но сейчас Валера с поистине исследовательским любопытством изучает его тело. На ощупь, на вкус. Впитывает запах его кожи, отмечая её безупречную нежность и гладкость и полное отсутствие растительности. Бреет, что ли? С него станется. Касается ладонью тёмной твёрдой горошины соска, прихватив его губами и слегка прикусив, и возбуждённый Генка томно стонет. — Да… сделай так ещё… и ещё засос на сисечках… На сисечках, сука. Утром он ему это ещё припомнит… если, конечно, протрезвевший Гена Мальцев не сгорит со стыда, вспоминая, как некий следователь прокуратуры целовал ему «сисечки», покусывая и оставляя засосы. Нет, не сгорит, даже не покраснеет. О вчерашнем-то ни секунды не сожалел, даже продолжения возжелал. Хотя у трезвого Генки язык что бритва — отточил, работая в прессе, — этот гребаный борзописец больше нравится Валере подшофе — шальным, безумным и готовым на все. — И как же ты жить после этого будешь?.. Ты же такой… весь из себя приличный до неприличия… ты ж, если улицу на красный свет перейдёшь, сам себе штраф выпишешь… Кончик розового языка медленно обводит нижнюю губу. Невинно и чувственно. И это заводит. Это последняя капля. Дальше — только перевернуть Генку на живот, и, теряя голову от этой соблазнительной задницы, целовать ямки на пояснице, растворяясь в его томных стонах. Развести бедра, толкаясь членом между ног, и… Гена резко дёргается, выскальзывая из его объятий, и разворачивается. Чёрные маслянистые глаза ошалело блестят. — Валер, ты что, хочешь мне жопу порвать? — бормочет он. — Знаешь, как больно без смазки… — Ты не предупредил. — А сам не знаешь? — Генка истерично хохочет. — Да откуда… на жену у тебя уже лет десять не стоит, а с Натальей и без этого получается… За такие слова и по физиономии смазать можно, но ушлый Мальцев тут же перехватывает занесённую для затрещины руку и прижимается к ладони губами в долгом поцелуе. — Сам возьми, — говорит он, прервав поцелуй. — Поищи в серванте. Импортная… за бугром в секс-шопе купил, так, на всякий случай… и пахнет приятно, не то, что этот ваш вазелин… Смазка… что там смазывать, сплюнул на руку, растёр по члену, да и все. Но любовник слишком капризный, к красивой жизни привык. И конечно, перепробовал все, что только мог. — Ты пробовал. Ты все знаешь. — Ну да, пробовал, не маленький, — Гена дразняще ведёт пальцами по его бедру, затем, легонько целует в шею: — И ты первый, кто мне за это предъявляет… Валерий ощущает лёгкий укол ревности, понимая, что как сотрудник правопорядка, поднимет все связи, чтобы сорвать ближайшую загранкомандировку журналиста Геннадия Мальцева. Ещё неделю назад он и представить себе не мог, что будет заниматься таким. Немыслимым. Позорным. Конечно, связи на стороне у него случались, исключительно с противоположным полом. И коллега, Наталья… он поймал себя на мысли, что не к ней, а к Генке Мальцеву пришёл после очередной ссоры с женой. Он мог бы сказать, что Наташе с дочкой и вдвоём-то тесновато в однокомнатной. Но нет, не в этом дело… Он пришёл к тому, кого хотел видеть. От кого крышу сносило. Настолько, что не хочется делить любовника ни с кем. С женой — ладно. Даже с любовницами, если таковые есть. Но не с другими мужчинами, даже одноразовыми партнёрами из американских злачных мест. — Ладно, черт с тобой. Готовь задницу… Немного мази, пахнущей чем-то приятно травяным, на ладонь. Валерий оглаживает упругие ягодицы, пробираясь к отверстию. Его обескураживает, с какой лёгкостью его пальцы проходят внутрь. Но эти проникновения приводят любовника в экстаз, и, задницей чувствуя стояк, когда член упирается в бедро, Генка блаженно стонет, выгибаясь в его объятиях. И, наконец, Валера входит в него, придерживая орудие холодными от волнения пальцами. Движения рваные, неровные, нетерпеливые, но это важно для них обоих. Валера чувствует это, когда обнимает Генку, и его ладони смыкаются на плоском животе. Кубики пресса под его ладонями ходят ходуном. Даже странно, что при таком образе жизни у Мальцева такое великолепное тело… И сам он словно соткан из страстей, нервов и желания. Как инстинктивно подаётся Генка навстречу, насаживаясь на его член, как энергично прикусывает собственную ладонь. Именно сейчас Валера видит настоящего Генку Мальцева, сбросившего маску циничного остроумия и тщеславия. Крики восторга, воодушевления — и провалившись в бездну собственных ощущений, он утягивает в этот омут и законопослушного стража правопорядка… …Они лежат в объятиях друг друга, лениво целуясь и упиваясь интимной близостью. Генкины пальцы лениво блуждают по обнажённой груди любовника, изучая его на ощупь и пытаясь отыскать наиболее чувствительные места. Тёмный взгляд его устремлён даже не на Козырева, а куда-то сквозь него, в потаённые уголки подсознания. Свободной рукой он тянется за сигаретами и зажигалкой, и, прикурив, самозабвенно затягивается, затем протягивает сигарету Валерию. — Знаешь, я сам в шоке, как мне удалось затащить тебя в постель… Я думал, ты пиздец какой правильный, и разврат осуждаешь… Козырев глубоко затягивается, прикрыв глаза. — Признаюсь, я тоже так думал. Но что больше всего его пугает — ещё несколько таких ночей, и он разучится думать вообще. — Я даже не знал, что ты куришь. — Гена берет из его пальцев сигарету. — Время от времени. — Козырев легонько дотрагивается до тугого соска, чуть надавливая пальцем. — Когда все или из рук вон плохо, или когда слишком хорошо… — дальнейшие его слова тонут в страстном поцелуе. Знает ведь, падла, что с ним-то Валере всегда хорошо… Выспаться, конечно, ему этой ночью не грозит, и последняя мысль, что проносится в голове, прежде чем страстные влажные губы снова накрывают его рот поцелуем — что неплохо бы переставить этот гребаный будильник и взять отгул на службе. У него чёртова уйма сверхурочных, имеет же он право хоть на один выходной? И пусть эта ночь будет бесконечной…