Позволь мне поверить, что я все могу изменить

Позволь мне поверить, что я все могу изменить Василий не знал. Он виноват: не подумал, не проверил, не предусмотрел. Их семья всегда была на грани. На грани закона, на грани государств. На грани возможностей. А теперь еще и на грани распада. Операция спецназа на территории Франции — попытка выйти на Итона, ведь им нужна Британия, врага нужно держать как можно ближе, а пока Итон у власти, Британия именно что враг. Ну или по крайней мере, точно не является другом ни России, ни Франции. Василий узнал слишком поздно, преступно поздно. Самое страшное, что узнал не потому, что хоть и не очень своевременно, но решил перепроверить информацию. Нет, узнал от Ранока, когда тот позвонил, чтобы бросить буквально пару сухих отрывистых фраз. Кан Чан, их Чани, был там. Был в лесах Франции вместе со спецподразделением Кореи. С птенцами, для которых это был первый реальный бой. Что-то исправлять было уже поздно, через пару минут спецназ запросил отступление. Их пацан не пострадал. К счастью. Эта новость стала самой радостной, наверное, за всю его жизнь. Однако ситуация все еще требовала разрешения. Ранок. Ранок не простит. Не так быстро и не тогда, когда по его вине Чани оказался в опасности. Попытки дозвониться до партнёра оказались тщетны. Личный номер недоступен, а на рабочий нельзя, все разговоры пишут, да и нарушение договорённостей — так себе способ примирения. Остаётся только один вариант — личная встреча. Оставлять Ранока наедине с эмоциями — верный путь усугубить ситуацию, он накрутит себя еще больше, а злость станет глубже. Предавать огласке визит главы КГБ в Корею крайне нежелательно, поэтому Василий организовал скрытый от чужих глаз визит и уже через пару часов подъезжал к посольству. Его там знали, как знали и то, что ему не нужно ни приглашения, ни разрешения чтобы войти. Ранок мог в любой момент отменить эти "привилегии", но, вероятно, просто не подумал о том, что Василий может быть столь безрассуден. Проходя по длинным коридорам, приближающим его к кабинету Ранока, Василий с каждым шагом терял те крупицы решимости и уверенности, что вели его все это время. Он прошёл через такое количество кризисных ситуаций, множество раз был одной ногой на том свете, но все это было работой, поэтому переживаний не было, как и эмоций в принципе. Когда ты служишь в КГБ, у тебя нет права на чувства, они остаются за дверью, всегда. Обычно, они отключаются вовсе, но у Василия был Ранок, который не давал погрузиться в этот омут с головой. А сейчас Василий стоял перед дверью, отделяющей от человека, что был самым важным в его жизни последние лет 30, но не мог заставить себя постучать, не мог решиться на шаг, который может как починить разрушенный мост, так и доломать его до состояния, когда ремонт уже невозможен. Понимая, что растягивать смысла нет, Василий уже собирался постучать, когда с той стороны раздался холодный, властный и такой чужой голос Ранока. "Заходи." Василий осторожно заглянул в кабинет и, будто пытаясь быть как можно незаметнее, протиснулся в дверь, не открывая ее даже на половину. Он ненадолго остановился, рассматривая носки ботинок и набираясь смелости, а потом, сгорбившись и не поднимая головы, подошёл к Раноку, сидящему за столом. Тот посмотрел на него с равнодушием, всем видом показывая, что брать на себя инициативу, как и в принципе участвовать в разговоре, не намерен. Василий, никогда ни перед кем даже головы не склонявший, внезапно опустился на колени. В глубине глаз Ранока мелькнуло удивление, этого он не ожидал. Он был готов к чему угодно, но не к тому, что всегда гордый Василий встанет перед ним на колени. Несмотря на шок, лицо Ранока осталось спокойным, маска для него привычна, обычное дело, она никогда не подводила. Повисла тишина. Ранок молчал, не отводя взгляда, и ждал, что будет дальше. Василий поднял на него глаза, в которых не было привычной гордости или упрямства, в них была вина, сожаление, мольба. "Прости меня" ...