недопетая колыбельная

Командование, как известно, любило держать своих маленьких чудовищ поближе к себе. Когда Уруха был выбран Рокухирой, как следующий владелец магического клинка, Самуре стало не по себе; не потому, что могли начаться проблемы с младшим братом Мисаки, который очень рьяно боролся за место следующего мечника, за это он не переживал, зная, что Ибуки, если что, сумеет успокоить своего нерадивого родственника. Но он смотрел на Уруху — семнадцатилетку на войне, еще по сути ребенка (хотя честно ли было считать его ребенком, если между ними было не так уж много лет разницы? Уруха уже убивал людей, он был старше морально, чем многие, пусть и сохранил в себе эту юношескую непосредственность и порой слишком ребяческое поведение, как в момент, когда Рокухира указал пальцем на него, а у Урухи чуть глаза из орбит не полезли), смотрел и чувствовал нараставший в сердце страх. Самура… видел в решении Рокухиры не только оценку умений Урухи, но кое-что иное, как слова между строк, хотя тот, несомненно, был великолепен с клинком, и как бы Самуре, как инструктору, не хотелось быть беспристрастным, он не мог не сказать с гордостью, что Йодзи — в такие моменты он всегда называл его Йодзи, по имени, чтобы показать свою нежность, любовь, как к драгоценному ученику — был лучшим, лучше Нацуки, лучше остальных. Словно не ограненный алмаз. Но Уруху ведь выбрали не только за умения, правда? Он чувствовал это, потому что знал, как работала машина пропаганды на войне, Рокухира довольно успешно избегал ее влияния, но он все еще ковал оружия, способный убить бога, и, значило, он должен был понимать, что магический клинок — это не только универсальное оружие погибели для врага, но еще и символ, знак. Как флаг. Знамя, как известно, могло дать солдату столь желанный заряд адреналина, чтобы перегрызть врагу глотку. Порой политические выступления вводили людей в экстаз, даже если они изначально были настроены к оратору холодно. Война работала как лучшее средство давления; и в ее руках было шесть послушных марионеток и кузнец, покоривший небесный металл, которые работали куда лучше даже агитационных листовок. Смотрите! С нами были сами боги войны! Но еще сильнее заставляло биться сердце, когда люди видели, что на войну шли дети. Дети… всегда были успешным инструментом пропаганды… Урухе было семнадцать. Ему еще не дозволялось пить, порой он вел себя отчаянно глупо, слишком по-мальчишески. Он наивно пытался подружиться с Нацуки, который его терпеть не мог… Словно маленькое солнышко. Яркое, прекрасное… Такое маленькое; казалось, зажми в руке, раскрошится, но согреет напоследок, лизнет руку огнем. Самуре хотелось дернуть его за руку, когда он пробегал мимо (неважно, бежал ли он тренироваться с полученным клинком, просто поговорить с Рокухирой, снова ли донимал Нацуки), сказать ему строго, как должен был сделать старший — не надо, одумайся. То, за что ты взялся, сведет тебя в могилу. Ему хотелось сохранить этот чистый и невинный образ, который он видел в додзе. Эту улыбку, этот смех, чтобы Уруха не просыпался ночью с кошмарами, потому что ему снова снились отрезанные головы как было это с самим Самурой. Ему хотелось обхватить его лицо с еще не до конца ушедшей детской мягкостью, крикнуть ему: прекрати! Послушай, наконец, взрослого!.. Но что Урухе его слова? Ранее Рокухира сказал ему — ты идеально подошел этому клинку. Буквально даровал высшее счастье. И ведь Уруха, взяв его в руку, и правда стал намного опаснее. Волчонок… вот кем он стал. Оскалил клыки, бросился в бой и начал грызть глотки. Может, потому Рокухира и не выбрал Нацуки; Нацуки был нормальным, да, мог броситься в бой, но он был обычным человеком, а вот Уруха изменился в ту секунду, как обменял чародейство на зачарованный меч. Да, он остался таким же, казалось… но Самура видел это в мелких деталях: в блеске глаз, в полуулыбке, в том, как Уруха шел на бой. Нормальные люди боялись. Самура слышал, как Нацуки тайно жаловался старшему брату на то, что устал. На то, что война его утомила. Ибуки тогда лишь смеялся, тискал брата за щеки, пихал в бок… Уруха никогда такого не говорил. Когда ему дали клинок, он бросился в бой, словно был рожден только для этого. Прекрасный беспощадный бог войны с молодым лицом — ни это ли было олицетворением той страшной бойни, которую они переживали сейчас? Его могли ранить, ему могли разрезать плечо пополам, словно кто-то пытался оторвать его руку, но Уруха всегда поднимался и возвращался. Он мог переживать, мог хныкать Самуре в плечо, когда его знобило из-за ран, и Самура гладил его волосы, но вместо знакомого лица, ребенка, которого он впервые встретил в додзе, он видел маленькое чудовище, волчонка, который отрастил клыки и стал одним из шести вестников войны. Он никогда не боялся. Он всегда шел в бой. Идеальный символ. Знаменосцы, как известно, были молоды и чисты. Уруха Йодзи был таким же — идеальным символом своего времени. Прекрасный, молодой и смертоносный. Алый на его глазах казался кровью врагов. Когда Самура смотрел на него, он чувствовал лишь бесконечную усталость, а потом плохо спал по ночам, видя в кошмарах раз за разом, как Рокухира вручал Урухе клинок. Одной из способностей его меча были иллюзии. Волчонок становился хитрее, его клыки были острее. Потому Рокухира и не выбрал Нацуки — тот шел напролом, а Уруха действовал хитрее. Порой Самура боялся, что ему начинали нравиться убийства, как столь желанная отдушина, но он одергивал себя — нет, глупости. Уруха был нормальным. Да, увлекался немного, да и сумел подавить в себе лишние эмоции, но все равно же что-то чувствовал, приходил к нему, когда уставал, спал на плече, и Самура снова видел того ребенка из додзе. Но клинок… все равно исказил в нем что-то. Незримо, но… Может, у Урухи поменялся взгляд. Люди, как известно, были лишь рабами того, что видели, и Самура начинал бояться даже смотреть в его сторону. Когда-то он часто наблюдал за ним. Привычка. Подойти, укорить за ошибку, помочь взять меч правильно. Теперь же Самура избегал даже смотреть на Уруху. — Что-то не так? Уруха это чувствовал. Он был умным мальчиком, Йодзи… Очень умным. И потому, когда у них выдалась возможность немного передохнуть, он сразу же пошел к Самуре; тогда они сидели в общем тенте, кто-то притащил проектор и крутил один из дерьмовых романтических фильмов, потому что кто-то был уверен — все солдаты были романтиками. От них Самуре становилось тошно, потому что он вспоминал Инори, оставшуюся позади, а с Инори вспоминал и навсегда утраченную мирную жизнь. Да, пока что они шли к победе… но Самура был уверен, что ничего не станет, как прежде. Ни для него, ни для Урухи. Вопрос заставил его вздрогнуть и рассеянно взглянуть на ученика. Тот сидел рядом, смотрел прямо в глаза, не мигая. Сегодня на нем не было его плаща, только майка. Во время войны он отощал, стали заметней мышцы, он окончательно утратил последние связи с тем образом, что Самура помнил по додзе… Длинные волосы струились по плечам, но Самура смотрел не на это, а в глаза — два ярких изумруда, ничуть не потускневших от увиденных зверств. Он замялся, а потом опустил голову, будто это он провинился. — Да нет… Все в порядке. Я просто устал, — невесело рассмеялся он, пряча лицо в ладони. — Зря, наверное, Рокухира доверил мне этот меч. — Самура-сан… Уруха подсел ближе, а потом взял его за руку. Он делал так в детстве, когда пришел в додзе. Это был знакомый приятный жест, только перед Самурой сидел уже не ребенок, а волчонок, которому хотелось поточить свои клычки. — Ты много наблюдаешь за полем боя… Чтобы не упустить ни одного врага, — голос Урухи струился, словно звонкий горный ручей. Ладонь у него была горячей. — Ничего удивительного в том, что ты устал. Тебе бы не эти глупые фильмы смотреть, а пойти и поспать. Думаю, Рокухира-сан бы то же самое сказал. Тебя отвести? Не упрямься. Вместо ответа Самура просто положил руку ему на плечо и прижал к себе, думая — лишь бы в волчонке остался человек, плевать на все остальное. Лишь бы ты окончательно не сломался, как близок к этому я. Уруха затих, когда Самура уткнулся носом в его в макушку. Редко, когда он позволял себе такие вольности, обычно они старались держать дистанцию, хотя бы немного. Не друзья, все же. Он — помощник мастера. Просто инструктор. Уруха — ученик. Но ему вспоминалось, как, когда они жили в додзе, они вечерами смотрели на весеннюю капель, как Самура курил тогда дешевые сигареты, за что его обещал поколотить Сиракай, а Уруха сидел рядом, качая ногами, еще совсем юный… — Прости меня. Прости меня, за то, что я позволил Рокухире тебя увидеть. Но этого он не озвучил. В ухо ему громко засопели. — Что-то ты совсем расклеился. Давай я принесу тебе что-нибудь выпить… э-э-э… По-моему, кто-то тут варил неплохой травяной отвар. О, Нацуки! — Самура приоткрыл глаза и увидел, как мимо них прошел младший брат Мисаки. На мгновение он остановился, сверля уничтожительным взглядом сначала Уруху, а потом Самуру, но это было побочным уроном, да и на этого дурака Самура никогда не злился. Быдлан, что с него взять. — Сходи к медсестричкам, принеси тот классный травяной чаек, а? — Сам сходишь, — прорычал Нацуки низким голосом, словно сейчас хотел вырвать Урухе глотку, но тот успешно это проигнорировал. — Да ладно!.. — Отвали от меня! — Нацуки! Уруха торопливо извинился, пообещав вскоре вернуться, а потом погнался за Нацуки, что-то ему говоря, отчего тот злился еще больше. Наблюдая за ними, Самура думал — может, зря я переживаю. Просто Уруха лучше справлялся со стрессом. Он разделил себя-солдата и себя-настоящего, чтобы не разрушать себя, а вот Самура так не сумел. Он проводил их взглядом — нелепую парочку — а потом опустил глаза вниз, на собственную же ладонь. Он не лечил свои мозоли, словно боясь, что, сделав это, уничтожит в себе последнее, что делало его мечником. Следы былых трудов. Затем Самура поднялся. Он продолжал смотреть за Урухой на поле боя. Как тот срубал головы, даже не моргнув. Как становился вестником смерти, танцуя на костях врагов. Прекрасно. Ужасающе красивое зрелище. День за днем они все ближе шли к победе, день за днем Самура все больше видел, как волчонок оголял клыки сильнее. Макабре. Так это называли. Пляска смерти. Уруха ступал на залитую кровью землю и продолжал свой смертельный танец. Невыносимо. Впятером они кое-как одолели Его, хотя сложно было назвать это победой. Впятером они кое-как скрыли ужасающий секрет, высланный костями двухсот тысяч человек. На последнем собрании, когда их, победителей, вывели навстречу народу, еще один инструмент пропаганды и контроля, их чествовала толпа. Они сидели на балконе в одном из старых замков, где-то внизу гудел улей тех, кто видел в них богов войны, но все это больше напоминало статический шум. Самура не мог выпить ни чарки; сидевший рядом с ним Мисака тоже сверлил пустым взглядом пол. И лишь Уруха смотрел на толпу, и изумруды его глаз горели ярко, словно звезды. Он сказал тогда: — У нас не было выбора. У нас не было выбора… Горькая истина. Слишком много ее. Я больше так не могу, раздался тихий голос в голове. Хватит. Достаточно этих ужасающих зрелищ. Лица ученика, что улыбался ему, хотя тоже нес на себе тяжелый грех, хотя ему тоже было тяжело, но он разделял себя-солдата и себя-настоящего, людей внизу… Все это слишком, слишком… Рука Самуры легла на танто. Финальный подарок Рокухиры и руководства. Наградное оружие… Может, богом войны он больше и не был, но одно сделать мог. Больше не видеть. И, ночью, когда торжество завершилось, он взглянул в зеркало на себя в последний раз, а потом, поудобней перехватив нож, прижал к верхнему веку и резко надавил им вниз, резко, как если бы срывал пластырь.