Game of Mirrors

      Дженни узнала в понедельник.       Не утром – утро было обычным. Шесть пятнадцать, будильник, минута тишины. Душ, уход, макияж, одежда. Кофе – чёрный, без сахара, обжигающий. Рутина, которая за три года стала не привычкой, а архитектурой: убери одну балку – и всё посыпется.       Утром всё было на месте.       Розэ сидела за столиком в кафетерии, с ягодным смузи и размокшей трубочкой. Джису пришла на две минуты позже, со стаканом воды и кивком. Дженни села, поставила кофе, позволила плечам опуститься на тот миллиметр, который был возможен только здесь, – и мир был правильным. Знакомым. Контролируемым.       Лиса написала в восемь двенадцать. Короткое сообщение – «доброе утро» и эмодзи с кружкой, которое стало их привычкой: Лиса отправляла его каждое утро, и каждое утро Дженни чувствовала, как что-то тёплое сдвигается в районе рёбер, – мягко, почти незаметно, как сдвигается свет за окном, когда солнце выходит из-за облака.       Дженни ответила. Тоже коротко. Тоже с кружкой.       Утро было обычным.       А потом наступил обед.       

***

      Дженни сидела в библиотеке, когда Джису пришла.       Не написала – пришла. Лично. В два часа дня, в понедельник, когда у Джису была пара по международному праву и она никогда – никогда – не пропускала пары. Дженни подняла глаза от конспекта и увидела Джису, стоящую в проходе между стеллажами, с лицом, которое она видела дважды в жизни: один раз, когда в десятом классе их одноклассница попала в аварию, и другой раз, когда Джису узнала, что её собственная мать изменяет отцу.       Лицо человека, который несёт плохую новость и ненавидит себя за это.       – Нам нужно поговорить, – сказала Джису.       Голос – ровный. Контролируемый. Но под контролем – что-то, от чего у Дженни сжались пальцы на ручке, прежде чем она успела это осознать.       – Сейчас? – спросила Дженни.       – Сейчас.       

***

      Они вышли из библиотеки и пошли к лавочке за корпусом естественных наук – там, где курили первокурсники и куда никто из их круга обычно не ходил. Апрель был тёплым, деревья уже набрали листву, и в воздухе стояло то предлетнее оцепенение, от которого хочется закрыть глаза и не думать.       Дженни не закрывала глаза. Дженни смотрела на Джису и ждала.       Джису села. Положила телефон на колено. Не разблокировала – просто положила, как кладут оружие на стол, чтобы собеседник видел: оно есть.       – Я не знаю, как это сказать правильно, – начала Джису. – Поэтому скажу как есть.       Дженни молчала. В тишине – пение птицы, далёкий смех, шорох ветра в листьях. Звуки, которые через минуту перестанут существовать.       – Мне рассказала Хеён, – сказала Джису. – Ей рассказал кто-то с журналистики, тот тихий парень, Марк. Он был в «Бенче» – в баре на окраине, – в один из первых вечеров, когда Лиса только появилась в кампусе. Она сидела там с Бэмом.       Пауза. Джису посмотрела на Дженни – быстро, остро, – и отвела глаза.       – Марк слышал, как Бэм спросил Лису про тебя. Что-то вроде: «Ты серьёзно решила взяться за Дженни Ким?»       Дженни не двигалась. Её тело сидело на лавочке, руки лежали на коленях, спина была прямой. Лицо – на месте. Всё – на месте. Всё всегда было на месте.       – И Лиса ответила. – Джису произнесла это медленно, будто каждое слово было стеклянным и она боялась его разбить. – Она сказала...       Джису взяла телефон. Разблокировала. Открыла переписку, пролистала, нашла. Повернула экран к Дженни.       Сообщение от Хеён. Скриншот не нужен – просто текст, пересказ, три строчки:       «Лиса сказала: „Дженни Ким? Дай мне немного времени."»       Дженни прочитала. Один раз. Второй. Третий.       Слова не менялись.       

***

      Есть такой момент – между ударом и болью, – когда тело ещё не поняло, что произошло. Секунда, может, две. Палец на горячей плите, но нервы ещё не доставили сигнал. Ты видишь, что прикоснулась, видишь пар, видишь красное – но боли ещё нет. Она в пути. Она идёт к тебе со скоростью, которую невозможно остановить, и ты ждёшь её, и ожидание хуже самого ожога.       Дженни была в этой секунде.       Она смотрела на экран телефона Джису, и буквы складывались в слова, и слова складывались в смысл, и смысл стоял перед ней, как дверь, за которой – комната, в которую она не хотела заходить, но уже заглянула.       «Дженни Ким? Дай мне немного времени.»       Лиса произнесла это в баре. В первые дни. Когда они ещё не знали друг друга. Когда Лиса была просто новенькой с мотоциклом, а Дженни – просто именем, которое цепляется к слуху.       Лиса произнесла это как обещание. Как бравада. Как человек, который ставит на лошадь – не из любви к лошади, а из любви к ставке.       «Дай мне немного времени.»       Время. На что? На то, чтобы добиться? На то, чтобы получить? На то, чтобы посадить Дженни Ким в коллекцию рядом с другими – лёгкими, яркими, недолгими историями, которые начинаются с улыбки и заканчиваются без драмы?       Боль пришла.       Не сразу – не всей массой. Сначала – края. Как вода, которая просачивается под дверь: ты видишь тонкую полоску и думаешь, что это ерунда, а потом поднимаешь глаза и видишь, что за дверью – потоп.       Дженни положила телефон Джису обратно ей на колено. Аккуратно. Экраном вниз.       – Когда это было? – спросила Дженни.       Голос ровный. Безупречно ровный. Так ровно звучит струна за секунду до того, как лопнет – натянутая до предела, вибрирующая на частоте, которую ухо не улавливает, но тело чувствует.       – В первую или вторую неделю. Точнее Марк не помнит.       Первая или вторая неделя. До фестиваля. До тренерской комнаты. До кофе по утрам. До библиотеки. До холма. До мотоцикла и ветра и рук на талии. До поцелуя в пустом зале. До мокрых пальцев над раковиной и имбирного чая и утра, в которое не хотелось уходить.       До всего.       Лиса пришла к ней с планом.       

***

      Джису молчала. Не из тактичности – Джису редко бывала тактичной в вещах, которые считала важными, – а потому что ждала. Смотрела на Дженни тем взглядом, который означал: я готова ко всему. К слезам, к крику, к тишине. К чему угодно.       Дженни не плакала. Не кричала. Не молчала – по крайней мере, не тем молчанием, которое пугает.       – Откуда Хеён узнала? – спросила она.       – Марк рассказал кому-то. Тот – кому-то ещё. Ты знаешь, как это работает.       Дженни знала. Мейплвуд. Двадцать тысяч жителей. Три светофора на главной улице. Слухи проходят через весь кампус быстрее, чем кофе остывает в стакане.       – Кто ещё знает?       – Не знаю. Но если Хеён знает – знают многие.       Дженни кивнула. Одно движение, короткое, контролируемое, – кивок, который со стороны выглядел как принятие, а изнутри – как задвижка, которая закрывается.       – Ладно, – сказала Дженни.       – Ладно? – Джису посмотрела на неё, и в её глазах – впервые – мелькнуло не беспокойство, а страх. Страх не за Дженни – страх перед Дженни. Перед тем спокойствием, которое было слишком спокойным.       – Ладно, – повторила Дженни. – Спасибо, что сказала.       Она встала. Подняла сумку с лавочки. Перекинула ремень через плечо – привычный жест, правое плечо, всегда правое. Одёрнула куртку.       – Дженни.       – Да?       – Я предупреждала тебя. – Джису сказала это тихо. Не с торжеством – с болью. С той болью, которая приходит, когда оказываешься правой в том, в чём хотела ошибиться.       Дженни посмотрела на неё. Долго. Три секунды – но в эти три секунды уместилось всё: благодарность и злость, любовь и раздражение, и где-то на самом дне – признание. Да. Ты предупреждала. Ты была права. И от того, что ты была права, мне не легче. Мне хуже. Потому что теперь я не могу даже злиться на тебя.       – Я знаю, – сказала Дженни.       И ушла.       

***

      Она дошла до своей комнаты на автопилоте.       Позже она не сможет вспомнить дорогу – ни поворотов, ни лиц, ни того, открыла ли она дверь ключом или забыла запереть утром. Просто: лавочка – пустота – комната. Как монтажная склейка в фильме, когда режиссёр вырезает середину, потому что она не важна.       Середина была важна. Просто Дженни в ней не присутствовала.       Она закрыла дверь. Повернула замок. Опустила сумку на пол.       Комната была такой, какой она оставила её утром: кровать застелена, подушка – ровно, учебники – стопкой на столе, кружка – вымытая, перевёрнутая на полотенце. Порядок, который она создавала каждое утро, как ритуал защиты: пока вещи на своих местах – мир на месте.       Вещи были на местах.       Мир – нет.       Дженни села на кровать. Не легла – села. Спина прямая. Руки на коленях. Как в приёмной у врача. Как человек, который ждёт результата анализа и знает, что он будет плохим, но держит осанку, потому что осанка – это последнее, что можно контролировать, когда всё остальное выходит из-под контроля.       И начала перебирать.       

***

      Это было хуже всего – перебирание.       Не боль. Боль – это понятно, это конечно, у боли есть форма и край. А перебирание – бесконечно. Оно захватывает каждое воспоминание, каждый момент, каждую секунду – и переворачивает, как камень, под которым могут быть черви.       Дженни перебирала.       Первая встреча. Кафетерий, третья глава их истории, Лиса за столиком, ленивая улыбка, «ты знаешь, что половина колледжа хочет с тобой встречаться?» Тогда это было дерзко. Тогда это было – вызов. Теперь – первый ход в партии, которую Лиса разыгрывала.       Фестиваль. Лиса в организационном комитете – случайность? Бэм записал. Или Лиса попросила Бэма записать? Дженни не знала. Не могла знать. И именно это было невыносимо – невозможность отличить настоящее от стратегии.       Тренерская комната. Дженни на полу, с мокрым лицом, с голосом матери, застрявшим в голове, как осколок. Лиса рядом – молча, двадцать минут, без единого слова. Это было – что? Человечность? Или расчёт? Сесть рядом с человеком, который плачет, – самый верный способ его приручить. Потому что слабость запоминает того, кто был рядом. И потом – идёт к нему снова.       Лиса знала это?       Лиса использовала это?       Кофе по утрам. «Рано.» – «Всегда.» Лиса, которая пришла в кафетерий в семь тридцать – не потому что не спалось, а потому что знала расписание Дженни? Дженни вспомнила: Лиса знала её расписание. К середине первой недели. Она говорила это сама – не говорила, но Дженни читала между строк: я замечаю. Я обращаю внимание. Я рядом.       Это было внимание – или слежка?       Холм. Мотоцикл. Ветер. Руки на талии – необходимость, не жест, но обе чувствовали это как что-то большее. Лиса, которая убрала прядь с лица Дженни. Лиса, которая сказала: «Не обязательно быть в порядке.» Лиса, которая рассказала про плечо. Про баскетбол. Про потерю.       Это было настоящим?       Дженни не знала.       И это – незнание – было самым страшным.       Потому что если бы всё было ложью – было бы проще. Ложь можно ненавидеть. Ложь – это ясно, это чисто, это больно, но понятно. А вот это – смесь, в которой правда и расчёт переплетены так плотно, что не распутать, – от этого хотелось не кричать, а исчезнуть. Перестать существовать в версии мира, где нужно решать, что было настоящим, а что – нет.       

***

      Поцелуй.       Дженни дошла до поцелуя и остановилась.       Пустой зал. Полосы лунного света на паркете. «Все хотят быть рядом с Дженни Ким. Никто не хочет быть рядом с просто Дженни.» Она сказала это – вслух, впервые, человеку, которому не говорила ничего подобного никому и никогда. Она раскрыла то место внутри себя, которое прятала от всех, – место, где живёт маленькая девочка, которая устала быть идеальной, – и показала его Лисе.       И Лиса поцеловала её.       Пальцы, которые дрожали у виска. Губы – мягкие, осторожные, вопросительные. Пульс под пальцами Дженни – быстрый, настоящий.       Настоящий?       Или настолько хорошая игра, что даже пульс участвует?       Дженни сжала кулаки на коленях. Медленно, по одному пальцу, пока ногти не впились в ладони и не причинили ту мелкую, резкую боль, которая возвращает в тело, когда голова уносит слишком далеко.       Она знала – где-то глубоко, под слоями контроля и гнева и обиды, – что пульс нельзя подделать. Что дрожь нельзя подделать. Что то, как Лиса смотрела на неё после поцелуя – с выражением, которое было не победой, а испугом, – нельзя сыграть.       Но знание не помогало.       Потому что даже если чувства стали настоящими – начало было ненастоящим. И начало отравляло всё, как капля чернил в стакане воды: вода всё ещё вода, но пить её больше нельзя.       

***

      Телефон лежал на кровати.       Экран загорелся – сообщение от Лисы. Дженни посмотрела, не разблокируя. Превью: «Ты сегодня в библиотеке? Могу принести кофе...»       Могу принести кофе.       Чёрный, без сахара, обжигающий. Лиса запомнила в первую неделю. Дженни тогда подумала: вот человек, который обращает внимание. Вот человек, которому не всё равно.       А теперь: вот человек, который собирал данные. Который наблюдал, как Дженни пьёт кофе, как Дженни смеётся, как Дженни проверяет телефон, не меняя выражения лица. Который сидел в кафетерии за два столика и изучал её, как изучают противника перед матчем – привычки, слабости, точки входа.       Дженни не ответила.       Положила телефон экраном вниз и осталась сидеть.       

***

      Она не плакала.       Не потому что не хотела – а потому что слёзы означали бы, что это её сломало. А Дженни Ким не ломается. Дженни Ким собирается. Дженни Ким выстраивает стену – кирпич за кирпичом, ряд за рядом, – и за этой стеной можно дышать, и думать, и быть тем, кем нужно быть.       Она начала строить.       Первый кирпич: злость. Лиса обманула. Лиса использовала. Лиса пришла с планом и выполнила его. Этот кирпич был тяжёлым и простым, и он лёг в основание ровно, без зазоров.       Второй кирпич: стыд. Дженни позволила. Дженни впустила. Дженни – которая клялась себе, что никого, никогда, больше ничего настоящего – открыла дверь и впустила человека, который пришёл не потому что хотел быть рядом, а потому что хотел победить. Этот кирпич был острым, и от него болели руки, но он держал.       Третий кирпич: решение. Дженни знала, что должна сделать. Не потому что хотела – потому что умела. У неё была система, отточенная годами: отступить, закрыться, обесценить. Она делала это с одноклассницами, с парнями, с каждым, кто подходил слишком близко и оказывался не тем, за кого себя выдавал. Система работала безотказно.       Она работала безотказно, потому что раньше Дженни не было что терять.       

***

      За окном темнело.       Дженни не включила свет. Сидела в комнате, которая постепенно заполнялась сумраком, и думала о том, что завтра увидит Лису. В кафетерии. В коридоре. На кампусе. Увидит эти глаза, эту улыбку, эти руки, которые дрожали у её виска, – и должна будет быть собранной. Холодной. Безупречной.       Должна будет быть Дженни Ким.       Той Дженни Ким, которая существовала до Лисы. До кофе по утрам. До тишины в библиотеке. До мокрых рук над раковиной.       Она сможет.       Она всегда могла.       И от этого – от лёгкости, с которой она могла надеть маску обратно, – стало страшнее, чем от всего остального. Потому что это означало: маска никуда не уходила. Она была здесь всё это время. Ждала. Готовая. На случай, если понадобится.       И Дженни подумала – мельком, на самой границе сознания, там, где мысли ещё не оформлены в слова: может, Лиса была единственным человеком, рядом с которым маска была не нужна. И может – может – она никогда больше не встретит такого человека.       Мысль пришла и ушла. Дженни не дала ей задержаться.       

***

      Телефон загорелся снова.       Лиса. Второе сообщение: «Всё в порядке?»       Дженни смотрела на эти два слова и чувствовала, как стена строится – кирпич за кирпичом, быстрее, выше, плотнее. И за этой стеной – где-то далеко, в комнате, куда свет не проникает, – стояла девушка с мокрым лицом и спутанными волосами, которая две недели назад уснула в чужой квартире, на чужой подушке, рядом с человеком, от которого пахло ванилью, и чувствовала себя в безопасности.       Дженни набрала ответ. Три слова:       «Да. Устала. Спокойной ночи.»       Отправила. Положила телефон на тумбочку. Экраном вниз.       Легла на кровать. Одеяло – поверх, не под. Потолок – серый, ровный, знакомый.       Руки – вдоль тела. Кулаки – сжатые. Костяшки – белые.       Она закрыла глаза и начала готовиться.       Завтра она увидит Лису. И Лиса увидит не просто Дженни. Лиса увидит Дженни Ким – ту, к которой невозможно подойти, невозможно дотронуться, невозможно добраться.       Ту, которой Лиса сказала: «Дай мне немного времени.»       Дженни лежала в темноте и строила стену.       И за стеной – тихо, так тихо, что она почти не слышала, – что-то плакало.