Исповедь на капоте

Вечерняя прохлада медленно окутывала мегаполис. Весна понемногу вступала в свои права: снег начинал таять, и на деревьях появлялись первые ростки. Москва всегда была шумной, особенно в часы пик. Все ехали с работы домой: кто-то спешил к семье и детям, кто-то - к любимому человеку, кто-то по пробкам пытался добраться с дочерью в больницу, кто-то мчался до ближайшего клуба, чтобы как следует отметить вечер пятницы. Что угодно - этот город втягивал в себя слишком много судеб. Устало нажимая на педаль недавно купленной иномарки, Антон медленно пробирался через множество автомобилей в надежде хотя бы в ближайший час попасть домой. Спешить было незачем: дома никто не ждал. Но от этого не было ни грусти, ни тоски. Наверное, так даже было лучше, проще. Психолог советовала хотя бы на ближайшие пару лет не заводить никаких отношений, не говоря уже о семье. Единственным близким человеком для него оставалась Оля, хотя они с сестрой давно уже были друг для друга чужими. Антон не знал, что с ней сейчас: сильно ли она изменилась, что думает о нём, чем живёт, как учится, в конце концов. Она, скорее всего, заканчивала одиннадцатый класс. Такая взрослая… Как на ней отразилось случившееся? После той ночи её воспитывала одна из подруг матери в посёлке, у которой не было детей. По воспоминаниям Антона это была очень приятная женщина, так что о безопасности Оли можно было не переживать, не так ли? Он не видел её с того дня; помнил только, как она плакала, когда полиция забирала его, всего в крови. Громко, звонко, отчаянно - так, что резало слух. Петров лишь изредка звонил Ирине, чтобы узнать, всё ли в порядке с сестрой, и выслать деньги на её день рождения. Он никогда ничего не передавал ни слов, ни пожеланий, не просил подойти к телефону. Даже на похоронах родителей не был. Вина за свои действия, несомненно, тяготила, но одна только мысль о том, чтобы посмотреть в глаза Олечке после всего того, что он сделал и что она видела - выворачивала его наизнанку. Психолог настаивала на том, что нужно отпустить ситуацию, перестать винить себя, приехать в посёлок и увидеть сестру. «Закрыть гештальт», - так она говорила? Призраки прошлого не хотели отпускать даже спустя двенадцать лет. Кошмары возвращались снова и снова: он помнил лицо Ромы, налитое ужасом; плачущую Олю; Полину с рассечённой головой; Тихонова; кабинет; мягкие стены; таблетки; кровь; бесконечную тайгу. От каждого воспоминания по телу пробегала волна мурашек и животного страха - от самого себя, от осознания того, что он сделал. Персональный ад не думал кончаться; единственным выходом казалось бежать от этих воспоминаний - бежать как можно быстрее, не оглядываясь, стараясь абстрагироваться от случившегося. После происшествия последовала длительная терапия в психиатрии, бесконечные таблетки и транквилизаторы. Но после выписки значительно лучше не стало: пришлось восстанавливать жизнь по крупицам, заново, на обломках старой. К счастью, ум позволил ему достаточно быстро справиться с учёбой и экстерном окончить университет. Профессия архитектора была перспективной и приносила приличный доход. Продвижение по карьерной лестнице обещало ещё более привлекательное будущее. Это хрупкое равновесие Антон выстраивал слишком долго. Для чего? Чтобы думать о прошлом и всё больше уходить в себя? Конечно, нет. В очередной раз нажав на педаль газа, автомобиль двинулся вперёд. Пробка постепенно рассасывалась. Светофор на противоположной полосе мигал жёлтым, и все автомобили остановились. Антон уже тронулся, но краем глаза заметил несущуюся на полном ходу «убитую девятку», из которой буквально орала одна из песен «Гражданской Обороны». Успев затормозить, насколько это было возможно, Антон почувствовал удар, но ремень безопасности удержал его. Его тряхнуло, но он остался цел и невредим. Люди начали сигналить, и оставалось лишь лечь на руль, сгибаясь от досады. В ближайший час о любимой квартире можно было даже не мечтать. — Понаехали... Парень лет двадцати пяти (как визуально отметил Антон) вышел из машины, звонко захлопнув дверь довольно пожитой жизнь машины. Короткие тёмные волосы, чёрный спортивный костюм с тремя полосками (видимо купленный на местном рынке), мат льющийся рекой. Провинция - что тут скажешь? Мужчина подошёл к иномарке, хлопнул по капоту рукой, от чего Антон вздрогнул. — Вот быдло. Он устало потёр глаза, выходя из машины. После тяжёлого дня долго и муторно разбираться в ДТП было последним, чего он хотел. Выйдя, Антон оперся о автомобиль, готовясь выслушивать всё, что накипело у маргинала, - глядел, как тот направляется к нему. — блядь ты вообще видишь дорогу или нет?! Глаза открой! Мог бы и по тормозам вдарить, козёл... Понапокупают прав, вот такие вот раздутые кошельки с баблом! Ездить сначала научись, нахуй, очкарик белобрысый! Он активно жестикулировал, изображая, какого же, по его мнению, размера у Антона кошелёк. Сил ругаться и выяснять, кто прав, у Антона не было. Он сонно моргнул, не смея перебивать собеседника. — Сейчас ещё гаишников вызывать - сто пятсот лет ехать будут, пиздец блядь... Столица! Столица! Хуица нахуй! Парень не переставал причитать, осматривая повреждения на авто. Прерывать столь нежный монолог о Москве не хотелось, да и подливать масло в огонь было сомнительной идеей. Выслушивать оскорбления было не самым приятным занятием. Но представители ГАИ были вызваны, и оставалось лишь долгое ожидание. Ситуация не была экстренной, поэтому ждать быстрого приезда на место ДТП было бессмысленно. Антон не желал вступать в диалог, поэтому молча выложил на капот паспорт и водительское удостоверение, мирно стоя у машины и ожидая приезда сотрудников. Вмятина была небольшой, разбитая фара тоже не казалась серьёзной, но спускать с рук такое халатное отношение к вождению он не собирался - это было делом принципа. Закурив и осмотрев уже все фонарные столбы, лавочки, уезжающие машины, кусты и деревья, пересчитав, кажется, все звёзды на небе, провинциал начал вальяжно расхаживать по месту происшествия, маясь от скуки и ища, чем бы себя занять, бормоча себе под нос что-то про ментов, власть и золотую молодёжь, периодически затягиваясь сигаретой. Лениво подойдя к чужим документам, он взял в руки удостоверение и пробежал глазами по надписанному. Антон особо не возражал - какая разница, в конце концов? Он лишь задержал взгляд на парне, наблюдая, как тот разглядывает права. Сначала тот неотрывно смотрел на документ стеклянными глазами, которые вдруг резко расширились, и сигарета выпала из его руки. Взгляд метнулся на лицо Петрова, потом снова на документ, затем опять на Петрова. Лицо резко исказилось смешением ужаса и шока: будто не веря написанному, парень снова и снова бегал глазами по удостоверению. Приоткрыв рот, он вновь поднял голову и не отрывал взгляда, распахнув глаза. — Антон? Инстинктивно ответив вопросительным «Да?», Антон смутился, искренне не понимая, в чём дело. Он выглядел настолько невозмутимым, что парень напротив невольно поморщился. — Рома. Пятифанов Рома. Последнее слово прозвучало почти шёпотом. Агрессия и язвительность собеседника вмиг рассеялись. У Петрова зазвенело в ушах - всё произошло слишком резко. В голову с новой силой нахлынули воспоминания, взрывной волной сметая все посторонние мысли и полностью окутывая разум: тайга, кровь, животные, участок, посёлок, метель, топор, Полина, вой, внутренности. Рома. Рома. Рома. Рома. Рома. Имя вновь и вновь эхом проносилось в голове, не веря происходящему. Ему почему‑то сильно захотелось обнять Рому, прижать, забрать всю ту боль, которую он причинил. Такое не проходит бесследно. Антон много говорил с психологом о Пятифанове: о дружбе, о том, как давал списывать, о том, как они расследовали убийства, о чёрном гараже. Нельзя сказать, что они особенно дружили. В основном Рома общался с Бяшей; тот и был его лучшим другом. Он подробно рассказывал о той ночи, описывая всё, что помнит. Врач что‑то записывала в блокноте, долго молчала, выслушивая. Потом внезапно спросила: — В ту ночь вы выбирали между Полиной и Ромой. Но всё равно убили Полину, хотя она вам нравилась. Почему? И Антон почему‑то не смог ответить. Молчание длилось мучительно долго: нужные слова никак не могли собраться воедино и образовывали лишь бесформенную кашу. Хотелось сказать, что он изменился, что лечится, что не забыл, что пронёс память через долгие годы. Но ком в горле засел крепко и не хотел рассасываться. Пятифанов изменился, окреп, возмужал; черты лица заострились, а взгляд повзрослел. В нём с первого взгляда было трудно узнать того двенадцатилетнего мальчика, которого он видел так давно. — Прости, - произнёс Антон. Слова прозвучали так тихо, что Рома едва ли мог их расслышать. Это было всё, что он сумел выжать из себя. Ему было противно от самого себя, от бессилия. — Блядь... - Рома подошёл к Петрову ближе, опираясь о машину, продолжая держать зрительный контакт. — Ты изменился. Антон издал нервный смешок и опустил взгляд на асфальт. — Ты тоже. Почему ты здесь? Сердце застучало так, что грозилось выпрыгнуть из груди. Голова звенела и была переполнена мыслями; губы подрагивали. Рома ответил довольно быстро, желая развить только начавшийся разговор: — Что‑то вроде командировки... Тема там есть, обещали неплохо заплатить. Алименты сами себя не выплатят. Он вяло усмехнулся. Алименты? У Ромы есть ребёнок? Образ беспечного хулигана никак не вязался с наличием ребёнка. Всё казалось нереальным. Вероятно, у некоторых из его давних знакомых действительно уже есть дети. — У тебя есть ребёнок? Когда успел? Жгучая боль обожгла грудь. Сколько всего он пропустил. — После той ночи , и , твоего уезда, все покатилось к ёбанной матери. Никто в посёлке не мог отойти от произошедшего , из всех будто душу нахуй высосали! На похороны.. Он запнулся. — ...Полины пришли почти все, был объявлен траур...Менты приходили потом много раз, лекции проводили. Меня постоянно расспрашивали о тебе, о той ночи. И всем почему то казалось это просто ахуительной идеей, будто об этом блядь так легко говорить! Он замолчал на несколько секунд, шумно вдохнув воздух, который будто грозил закончиться. Антон ловил каждое слово, боясь спугнуть ту искренность и откровенность, что проснулась в Роме. Мир вокруг сузился - остались лишь они вдвоём. Между ними лежала их личная, страшная тайна, неведомая никому вокруг. Проходящие мимо люди и представить не могли, что пережили эти двое и что видели. — Со временем все утихло, но сука, конечно, меня гложило. Начал отношения с девчонкой из параллели. Чтобы ну, хоть как-то отвлечься. На выпускном я сильно перепил, и там у нас ней и произошла вся эта хуйня. Она забеременела... Естественно, я не хотел, блядь этого ребёнка! Конечно, она пыталась ввязать меня во всю эту семейную чухню, но мне это не всралось от слова вообще. Сейчас дочке шесть, с ней я иногда вижусь. Он тяжело выдохнул. Жизнь действительно помотала его после случившегося: чувство вины врезалось в грудь с новой силой. Антону вдруг очень захотелось закурить. — А ты как? Я думал, тебя закрыли в комнате с мягкими стенами... Он тихо усмехнулся себе под нос, пытаясь разрядить тяжёлую атмосферу. Молчание Петрова подошло к концу: пришло время каяться. Исповедь обещала быть долгой и беспощадной. Обнажить всё накопившееся внутри перед человеком, который видел то, что с тобой было… Его резко охватило волнение. Что сказать? Как оправдаться? С чего начать тяжёлую историю своей жизни? Взгляд упал на татуировку Ромы на левом запястье - «Бить, а не касаться». Именно это, казалось, и должно было произойти тогда, после содеянного. Но Пятифанов выглядел так безопасно, так по‑родному что-ли. Теплота разливалась в душе от одного только вида на него. И что‑то давно увядшее, зарытое глубоко, со стыдом и позором убранное в дальний угол души, вспыхнуло лёгкой искоркой. Так, что захотелось снова убежать от самого себя. Слова вырвались изо рта сами: так быстро и резко, что Антон не успел их осмыслить. — Ты меня ненавидишь? За всё, что я сделал? Петров поджал губы, понимая, что сказал лишнее. Они снова замолчали. — Раньше, я очень сильно злился - на весь мир, а не только на тебя. Мне было двенадцать, Антон, блядь! А внутри меня зияла огромная чёрная дыра, которую предстояло заполнить… Но время шло, и боль постепенно утихала. Я перестал злиться на мир, и в первую очередь - на тебя. Ты никогда не был и не будешь для меня плохим человеком. Всё, что произошло, было не по твоей воле… Я простил тебя ещё давно. В его словах было столько тоски и сожаления, что хотелось провалиться под землю. Всё это время - годы - Антон считал, что Рома ненавидит его, презирает. Намеренно не искал и не узнавал о нём, чтобы не делать ни себе, ни ему больно. Сколько же времени они потеряли. Всё накопившееся закипело и начало неконтролируемо переливаться через край. — Мне жаль, правда жаль. Ты даже не можешь себе представить насколько. Я отобрал у вас всех слишком много. И это все только моя вина. Я не ищу себе оправдания, и никогда не прощу себе того, что случилось. За двенадцать лет многое изменилось - я изменился. Раньше я был одержим болезнью, бредил наяву, совершал непростительные вещи. Я прошёл терапию, почти каждый день хожу к терапевту, постоянно проверяюсь. Устроился на работу, начал новую жизнь, вдали от посёлка... Вырывал из своей биографии эту главу жизни. Каждый день мучаюсь, пытаясь забыть случившееся . Но сейчас, я понимаю, все это, блядь, не имеет никакого значения. Я забрал слишком много, и не в силах это вернуть. Моё раскаяние не вернёт родителям Вовы их ребёнка, не вернёт Сенечку, не вернёт Лилие Павловне ее единственную дочь. Не вернёт Полину её дедушке...не воскресит их всех. Не сотрёт из памяти Оли ту ночь. Нельзя просто взять и вырвать из тебя воспоминания! Ты не забудешь того что произошло. И я никак не смогу этого изменить. Мне нет оправдания, нет прощения, и никогда не будет... Антон буквально захлёбывался в словах, непрерывно тараторя. Глаза его метались по окружению, не решаясь взглянуть на Рому. Голос дрожал, иногда запинаясь. Они встретились здесь случайно, по стечению обстоятельств - два сломанных человека. Это вскрыло и без того незажившие раны, выпустив фонтан кровоточащих воспоминаний. Пятифанов молчал, казалось, вечность. Мысли комкались и метались из стороны в сторону. Дорога постепенно пустела, луна величественно возвышалась над ними. Ничего вокруг больше не существовало и не имело значения - лишь этот диалог был важен. Рома быстро сократил расстояние и обнял его. И время остановилось. Антон не понимал, сколько они так стояли, боясь отпустить друг друга. Казалось, в ту же секунду после разрыва старый знакомый растворится в бесконечной мгле. — Сука… мне так не хватало тебя, очкарик. Роме показалось, что Антон всхлипнул ему в плечо. Но сейчас это было лучшее извинение. Ему действительно было искренне жаль — как нельзя сильнее. Прошлое не изменить: можно лишь попытаться построить будущее на его руинах. Стоит ли попытаться? — Здравия желаю, граждане... Низкий голос мужчины в форме выбил Антона из мыслей. *** - ...я действительно не помню ничего из того, что делал, хоть убейте! Мне все время мерещился звук флейты и животные в масках. Рома выглядел таким расслабленным, по‑домашнему что-ли. Антон не помнил, когда в последний раз приводил кого‑то к себе в квартиру. Он усмехнулся, будто это был самый обычный разговор. — И тебя, блядь, вообще ничего не смущало? Я всё думал: нахрена ты эту маску стремную вечно с собой таскаешь! Петров слабо посмеялся, отводя взгляд, тут же начиная объясняться: — Знаешь, мне столько надо тебе рассказать... Запах сигарет рассеевался по помещению, понемногу выходя в открытую форточку. Курить показалось приятным занятием, а не поддаться соблазну Ромы в курении ,было невозможно. — Слушай, я тут подумал. У меня же командировка всего на неделю... Не хочешь потом съездить со мной в посёлок? На пару дней. Расковыривать ещё не зажившие шрамы было дурной идеей. Глупо полагать, что после убийств люди в тайге встретят его с распростёртыми объятиями. Исчезнуть на двенадцать лет, а потом объявиться как ни в чём не бывало - хуже не придумаешь. Предложение звучало откровенно безумно: зачем вообще такое спрашивать? Тихонов был прав, когда говорил, что для Антона не будет хуже наказания, чем просто помнить то, что он натворил. — Поехали.