Мой вождь и мастер, свет во тьме ночной

Мой вождь и мастер, свет во тьме ночной, Чем глубже мы, тем дух мой крепче слит С твоей высокой, мудрой чистотой. Ты — мой оплот, единственный мой щит, В краю, где стон и вечная беда, Твой голос путь мой к истине хранит. Божественной тропы лишившись и надежды, Я за тобой иду, мой вождь и свет, Смыкая в страхе бренные вежды. Твой мудрый слог — единственный ответ В юдоли той, где стон и мрак безглазый, Где гаснет жизнь и меркнет солнца след. Чем глубже вниз, тем крепче, раз за разом, Душой к твоей душе я прирастаю, Смиряя чувства пред твоим мерцающим разумом. Но вот предел. Мы подошли к обрыву, Где холод, та вечная тюрьма, Сковал Коцит. И здесь слова теряю Я. Здесь правит лед и каменная тьма, И вмерзли в них предавшие когда-то Тех, перед кем открылись их сердца. О, как страшна бесчестия расплата! Нет муки злей: пойти на тех, кто верил, На друга, господина или брата. Бога. И в этом месте, в самом злом пределе, Восстал Великий Зверь из тесноты забвений, И я застыл в своем ничтожном теле. Триипостасный Дит из пустоты Махал крылом, студя простор великий, И я не видел больше красоты и не увижу… Узрев сей лик, безжалостный и дикий, Я задрожал, как слабый пес перед волком, И в горле смолкли горестные крики. Куда бежать? Где скрыть характер слабый свой? К тебе, о мастер, к твоему подножью Я пал, охвачен смертельной мерзлотой. Всем сердцем я, не верящий безбожию, К твоей груди прижался в немоте, Тебя избрав оплотом в этом ложе. Я вверил жизнь великой чистоте, К тебе приникнул всею сутью жадно, Ища спасенья в этой черноте. И ты, чье имя вечно и отрадно, Меня обнял, как сына, брата, друга, музу в тот же миг, И первозданный страх отхлынул, мерзкий и нескладный. Своим теплом ты в бездну ту проник, И я стоял, укрыт твоей рукою, Слыша, как лед от нежности притих. И ты, о мастер мой, чей голос мне давал Сильнейший щит от демонов и тени, Слова любви в тиши торжественно ты провозглашал. «Друг мой, — шептал он, — и в этом дне падений, Где чертов хлад сковал и память, и закон, Любовь есть мост над бездной искушений. Смотри на Дьявола: он сам в себя влюблен, В свою гордыню, в ненависть и злобу, в проклятия всему человеческому роду, И тем навеки Божественной рукой он в холод заточен. Предательство ведет в одну утробу — Туда, где нет движений и тепла, Где дух живой живет подобно мертвецу. Оно как нож, что совесть иссекла, Оно как яд, что травит кровь и разум, И сжигает веру, дарованную Богом, всю дотла. Но посмотри, мой милый, спутник: мы связаны единым узелком, Твоя рука в моей, мой плащ — твой кров и дом родной, Мы побеждаем холод общим гласом. Там, где цветет союз двух верных чистых слов, Там нет пути для ледяного жала, Там рвутся цепи тягостных оков». Я внимал разгорающегося сердца запевала, И чувствовал, как в чреве пустоты Любовь незримым пламенем вскипала. Она была сильнее сей черноты, Сильней, чем крылья падшего гиганта, Сильней, чем страх великой Ада немоты. В его руках я видел бриллианты Слез истинных, что падали на лед, И вечный лед дрожал, как хрупкие пилястры. «Учитель, — молвил я, — пусть этот гнет Нас не сломает. Сквозь мороз и иней Пусть нас любовь к Божественным созвездиям вознесет. Я понял здесь, в колодце чернильных линий: Предатель тот, кто заперся в себе, Кто стал рабом своих пустых гордыней. Но тот, кто доверяется судьбе И другу верному в суровый час разлуки, Тот побеждает в праведной борьбе». И Вергилий сжал покрепче мои замёрзшие руки, И мир вокруг как будто стал иным: Исчезли боль и горестные звуки. Мы стали духом общим и живым, И хлад Коцита, что был так страшен прежде, Рассеялся, как предрассветный дым. «Смотри, — сказал он, — небесный свод украшен Не здесь, но там, куда ведет тропа. Мы миновали ряд безумных башен. Любовь — не слабость и не грех. Это не толпа Слепых страстей, влекущих к порицанию. Она — стезя, что в благословенной вечности крепка. Предательство есть верности попрание, Отказ от ближнего во имя пустоты и мимолётного свидания. Но наше здесь с тобою пребывание — Есть манифест великой красоты, Где двое — мудрый дух и поэт в расцвете Сжигают льды, смыкая все мосты. Когда душа в другом находит сети Не зла, а ласки, мира и добра, Тогда она свободней всех на свете». Я озарился: настала та пора, Когда конец предательства заложен В простом тепле у мастера-творца поэзии венца. Мы обнялись. И мир, что был безбожен, Вдруг озарился светом изнутри, Хоть путь наш был и труден, и невозможен. «Вставай же, путник мой — велел он, — на солнце ты смотри. Нам нужно миновати краеугольный камень тяжести вселенной, Чтобы увидеть отблески прекрасной той зари». Мы начали спускаться по смиренной И грубой шерсти Страшного Царя, Оставив позади удел забвенный. Любовь вела нас, как вешняя заря, Через хребет, где мир перевернулся, И где земля, о правде говоря, Нам стала небом. Я душой воистину проснулся, Почуяв ток иных, высоких, святых сил. Я к мастеру всем сердцем повернулся. Он все грехи мои собой омыл, Не властью, но заботой и участьем. Он двери Рая для меня открыл. Мы шли вдвоем, объятые тем счастьем, Которое не ведает преград, Смеясь над ледяным и злым ненастьем. Предательство — то холод, тихий ад, Но мы его кончину протрубили в рог Гавриила, Вернув любви торжественный наряд. Забыты были стоны, что губили, Забыты лики терзаемых теней. Мы просто жили. Мы просто полюбили. И чем теснее бывал проход камней, Тем шире становился горизонт мечтаний, И мрак могильный делался светлей. О, сколько в мире есть еще страданий, Где брат на брата поднимает меч, Не зная силы искренних желаний! Но здесь, где смерть должна бы душу сечь, Мы доказали: нет тепла важнее, Чем то, что может верный друг сберечь. Я шел вперед, и будто бы становясь мудрее, Смотря на спину вожделенного поэта моего. Мир становился чище и добрее. Любовь не требовала больше ничего, Лишь быть в пути, за истиной в погоне, Храня в душе святое божество. Мы миновали тесные законы, Где вес грехов тянул нас к центру вниз. Теперь мы слышали иных ветров поклоны. «Поэт мой, — шептал Вергилий, — оглянись. Коцит остался точкой в бесконечном. Теперь лишь ввысь, и только выше — ввысь!» И я смотрел на небо в блеске млечном, Что открывалось в дырах древних скал. О добром слове, чистом и извечном, Я в этот миг восторженно мечтал. Любовь — тот свет, что звезды зажигает, Тот компас, что ведет через океан. Она сомненья в пепел превращает, Дает слепому зрение и мощь, И даже дьявола величье сокрушает. Пусть мир вокруг суров и часто тощ, Но если есть плечо, к кому прижаться, Тебе не страшен ни мороз, ни дождь. Мы продолжали к выходу взбираться, И каждый шаг был гимном толтко для двоих. Нам не за чем и некого бояться. Я посвящаю этот длинный стих Тому теплу, что нас спасло от стужи, Что в сердце замерло и в мыслях не утих. Предательство — лишь грязь в замерзшей луже, Но дружба — это вечный океан любви. И тот, кто в нем, тому не станет хуже. Мы вышли из пещерных, мрачных ран, Туда, где воздух свеж и пахнет морем. Рассеялся предательства обман. Мы больше не томились вечным горем, Мы знали: там, на склоне той горы, Мы с целым миром о любви поспорим. Вергилий улыбнулся из-под крыла Своих веков, уставших и великих. Закончились жестокие мольбы. Среди долин, и ясных, и многоликих, Мы встали твердо на земной порог. Не слышно больше было стонов диких. Любовь — единственный, кто нам помог. Она — и вождь, и путь, и завершенье. Она — наш щит. Она — наш вечный, настоящий Бог. И в этом истинном, святом преображенье, Оставив позади Адский лед, Мы обрели души своей спасенье. Вперед, мой мастер! Нас отчизна ждет, Где нет измен, где верность правит миром. Пусть нас любовь к созвездьям вознесет! Пусть станет наше чувство ориентиром Для тех, кто заблудился во плоти порок. Мы станем для вселенной вечным эликсиром. И нет конца прекрасному пути, Пока мы дышим общим упованьем. Позволь мне, Боже, до тебя дойти! Сквозь тернии, сквозь лед и испытанья, Ведомый тенью лучшего из тех, Кто ведал правду через состраданья. Мы смыли с сердца ледяной доспех. Мы победили. Мы нашли друг друга. И в этом — самый главный наш жизненный успех. Над бездной льда, над кругом ада, круга, Взошло светило, грея небеса. Затихла злая, яростная вьюга. Я слышал предков древних голоса: «Любовь сильней. Она — венец Божества творенья». И капала в сердцах небесная роса. Настал момент великого прозренья. Предательство исчезло, как мираж. Лишь вечность. Лишь покой. Лишь вдохновенье. И Вергилий, мой бессмертный страж, Сказал, смотря на первые зарницы: «Смотри, поэт. Весь этот мир — теперь он наш». И мы пошли, перевернув страницы Той книги, что писалась из кровавой бренности. На волю вылетели мысли-птицы. В сиянье солнца, в радости, в любви.