осень

Больше всего в жизни Нацуки ненавидел Уруху. Нет, возможно, в число людей, которым он желал скорейшей смерти, входил еще и ублюдок, что убил его брата. Нацуки не хотел запоминать его имени. Ему было тошно от того, что тот не только сделал это, но и не желал бахвалиться убийством одного из мечников, считая это слишком низким, грязным. Брат ведь ослабел. Брат перестал сражаться и заперся в своем темном тесном доме, словно рак-отшельник, и сколько бы Нацуки не пытался его растормошить, у него ничего не получалось — сердцем Ибуки застрял на том чертовом острове, тайну о котором руководство захотело унести в могилу. Правильно, неправильно — плевать. Но то событие сломило брата, и то, что какая-то шавка считала его убийство просто дрянным дельцем… Но ненавидеть того усатого ублюдка было легко. Правильно даже. Ненавидеть Уруху было сложнее. Так уж вышло, что полным дураком Нацуки не был. Он прекрасно понимал, что Уруха был не таким-то плохим парнем: он служил отчизне, не забросил себя, как Ибуки, не попытался наложить на себя руки, словно Самура… Он продолжал жить, учиться, наслаждаться каждым днем, все еще помня о страшной войне. Не многие так могли. Он был дружелюбен и честен. Но Нацуки злился. В юности он злился по идиотскому поводу, честно сказать, потому что не хотел дружить с Урухой — он считал это лажовым, а Уруха, по сути, его ровесник, не понимал, отчего Нацуки так бесился, вот и пришлось выдумать ту причину про уважительное отношение, хотя он, бывший босодзоку, в одном месте его видел. Уруха просто бесил его своей улыбчивой мордой и тем, что забрал клинок себе, хотя позднее, глядя на брата, Нацуки порой возвращался к мыслям о том, сумел бы он справиться с бременем, что лежала на мечниках Рокухиры, и, самое страшное, он не был уверен в искренности своего громкого «да». Все же, не зря брат сломался, не зря Самура вырезал себе глаза. Нацуки не знал всех подробностей, только слухи о замятом деле, но если аж две звезды так быстро потухли… Но Уруха продолжал сиять. Потому Нацуки решил для себя — я не сдамся. Я не сломаюсь, я буду продолжать закалять себя, чтобы утереть всем нос. Неважно, был ли виноват в этом Уруха Йодзи или нет, я продолжу его ненавидеть (почему он не мог сдаться, а не брат?). Но глупые вопросы были не тем, что Нацуки хотел слышать в своей голове, потому он быстро отсекал от себя всю эту чушь, вкладываясь в тренировки. Доводил себя до изнеможения, до порванных мышц, но продолжал бороться против всего мира, чтобы никакая скотина больше не заявила ему в лицо, что он — просто чья-то тень. Иронично, что тот усатый ублюдок в принципе так и сделал, но у него явно было не все в порядке с головой, раз он так желал сдохнуть и разболтал про убийство брата и Рокухиры. Итак, Уруха Йодзи. Проблема, верно? Вечная заноза в заднице. Нацуки не особо часто вспоминал его, но когда пришли новости о смерти Рокухиры, то мгновенно вспомнил, потому что знал, что тот ссался от его величия будь здоров. В голове тут же начали роиться мысли: зарыдал ли он? Сломило ли это его? Что случилось дальше? Нацуки было любопытно, что могло уничтожить стержень Урухи Йодзи, но он не был уверен, что и правда этого желал. Да, Уруха бесил его, несомненно… Но все равно неправильно было так мыслить. По многим причинам. Потому Нацуки не стал копать и что-то узнавать. У него было полно проблем с погребением брата и расследованием его убийства. Он просто отмахнулся, пожелал Урухе споткнуться на ступеньках в своем новом убежище, а потом зарылся в работу. Но три года спустя «Хисяку» высунули свой нос, и первыми они атаковали базу Урухи. До Нацуки дошли лишь последствия этого нападения: вся охрана вырезана, а Уруха Йодзи был убит Самурой Сеити. Ну не комедия ли? Он несколько раз прочитал документ об этом, не в силах осознать. Уруха Йодзи? Убит. Сдох? Наконец! Но это грозило проблемами. Громадными, черт возьми, проблемами. Так что не так-то Нацуки был и рад. Он так и не узнал, сломила ли его смерть Рокухиры. Но судьба явно точила на Нацуки зуб, иначе он не мог объяснить, почему из всех людей, кто мог свалиться на него сверху в штабе, это сделал Уруха. Уруха, Уруха Йодзи… Желанная цель для убийцы брата, не сломленный, до сих пор такой же наглый… Кровь кипела в его жилах так сильно, что Нацуки был готов взорваться, но как он мог? Нет, в самом деле, как ни крути, но Уруха Йодзи спас его шкуру, когда пикировал на противников, словно хищная птица, забыв про отрубленные пальцы. Когда он вцепился зубами в ножны, Нацуки обомлел — это зрелище (этот дикий взгляд) словно окатило его холодной водой, и он вдруг понял, что так бесило его в Урухе Йодзи все это время. Словно лампочка зажглась над головой. На самом деле это было восхищение и обида, что он такого не достигнет. Симпатия… Просто Нацуки умел выражать ее только грубой силой. Осознания и чувства смутили его, и он решил отбросить их прочь, как все, что не понимал. Как отбросил брата, с чьей слабостью не мог смириться, как отбросил многое. Но, как оказалось, он снова был неправ. Потому что моментами позже, когда они остались наедине, и когда им наконец-то было позволено расслабиться хотя бы на мгновение (тогда уже наступила ночь, и было темно), Нацуки замер, когда перед ним встал Уруха. Это был тот Уруха Йодзи, что свалился на него с потолка и самодовольно заявил, что вместе уж они точно победят. Тот Уруха Йодзи, что прыгнул на противников с искалеченной рукой. Тот Уруха Йодзи, которого Нацуки встретил на войне, что смотрел на него горящими глазами и предлагал стать друзьями. Тот и не тот одновременно. У этого Урухи Йодзи читалась усталость в глазах, и Нацуки осознал, что перед ним стоял не молодящийся придурок, не вечно цветущая юная красота, а ветеран, которому было уже за тридцать. У него были морщинки в уголках глаз, не исчезавшие тени под ними, сетка старых шрамов на лице. И, как самая вишенка, нечто незнакомое — невероятная тоска во взгляде. Так смотрели люди, стержень которых грозил надломиться. Так смотрел брат после войны, когда, напившись, плакался Нацуки в плечо. Так смотрел Самура Сеити за день до того, как вырезал себе глаза. Нацуки мог наорать на него, мол, зачем выпрыгиваешь из темноты, мог снова прогнать его. Но он ничего не сказал, и, словно прочитав его мысли, Уруха исказил губы в кривой ухмылке. Жестокой и некрасивой, совсем ему не шедшей. — Я знаю, что ты меня терпеть не можешь. Прекрати изображать вежливость сейчас. Нацуки ничего не сказал, потому что не знал, что добавить. Он просто склонил голову набок, и Уруха принял это немое приглашение продолжать. — Все же, я не наивный ребенок. Неужели ты так долго меня терпеть не мог? — Ну совсем. Точнее, почти, — Нацуки не стал юлить. — Но я знал, что это не слишком разумно. Говорить с таким Урухой было странно. Это был не раздражающий тюфяк Уруха, а ветеран Уруха, который не зря получил свой клинок. Который выстоял дольше своего учителя и брата Нацуки. — Я не говорил тебе до этого, но я сожалею об Ибуки. Он этого не заслужил. Да, в мыслях согласился Нацуки. Хотел добавить — лучше бы ты сдох, но потом отбросил эту мысль. Никто этого не заслужил, даже Уруха, вызывавший у него существованием боль в зубах. Глупо это было. Очень по-детски. — Брата и Самуру сломила война, но ты, вижу, выстоял. Каково это? Превзойти старших. — Почему ты уверен, что меня она не сломила? — на губах у Урухи расцвела неприятная улыбка, еще хуже предыдущей, и на его бледном лице она выглядела особенно пугающе. — Я каждый день жил с мыслью о том, что мы делали. Обо всех убитых, о тех, кого я не успел спасти. А потом, три года назад, были убиты твой брат и господин Рокухира. Тогда я думал… лучше бы я умер. Лучше бы мою жизнь забрали «Хисяку», потому что в окружении других людей Ибуки было бы легче. Может, он почувствовал бы себя получше, чем брошенный даже своим братом, — слова укололи, словно десяток игл, но Нацуки не смог возразить, ведь это было правдой. Он бросил брата. Он оставил его, отвернувшись, как от всего, что не понимал. — Но я выжил… Не стал умирать, чтобы врагу не достались мечи. А потом меня спасли люди, что меня защищали. Они помогли мне снова увидеть краски в этом мире. Но я подвел их. Ах, понял Нацуки. Он говорил о своем отряде. О тех парнях, что защищали его эти три года и погибли, спасая его жизнь. Он был уверен, что Урухе будет все равно, и это было бы нормально — все они просто исполняли свой долг. Это было не благородство, но работа, обязанность. Но Уруха все равно говорил о них так, словно те парни рискнули собой из искреннего желания помочь, а не прежде всего из-за приказов. — Смотрю на тебя, и так тошно становится. Ты так похож на него. Кого — него, мог бы спросить Нацуки. Но он знал, кто был капитаном отряда, что защищал Уруху. Он видел этого парня неоднократно. Один из тех юнцов, что пережили войну в детстве, что были задеты ею, сломлены и собраны заново. Умершие ради защиты величайших грешников, сокрывших нечто кошмарное… Уруха винил себя за это; это был благородно. Нацуки понимал его, и сейчас не хотел его ненавидеть — потому что тоже порой не мог смотреть на молодняк, что шел на убой ради истории, которой скоро стукнет двадцать лет. Как уничтоженный отряд Азами. — Ты знаешь? Я ведь полюбил его. Искренне. Мы призвались друг к другу за эти три года, он помог мне вспомнить, что жить было, в общем-то, не так уж и плохо, хотя я все еще хотел сдохнуть Рокухиры. Думал, что как только с «Хисяку» будет покончено, мы вместе уедем в деревню. Я открыл бы свое додзе, как Сиракай, а он бы мне помогал. Отлично бы вышло. Вдали от шумного города, от проблем. Но у судьбы были другие капризы. Рука Урухи медленно поднялась и коснулась подбородка Нацуки, а потом пальцы прошлись по скулам. — Фусими умер, чтобы я смог выжить и не дать врагу заполучить меч. Но у Самуры оказались свои планы. Ублюдок, да? — лицо Урухи было спокойно, но в голосе стояли слезы. — Почему он сразу мне не сказал? Еще и учитель. Нацуки ему не ответил. Он положил свою руку поверх ладони Урухи и подумал — наконец-то я вижу, что сумело тебя сломить. Наконец-то я понимаю. Но он не чувствовал удовлетворения, ничего. Скорее тошнотворную жалость. Этого он хотел так увидеть? Но где же катарсис? Где же… — На секунду, — голос Урухи звучал тихо, как шипение, — притворись, что ты — Фусими. И Нацуки повиновался. Он не знал, почему. Может, ему просто стало жалко Уруху Йодзи, этого дурака, а может, он согласился на глупую просьбу, потому что втрескался в образ, которого ему было никогда не достичь. Но он позволил пальцам Урухи и дальше ласкать свое лицо, понимая, что одновременно эта нежность принадлежала ему и нет. А Уруха же сделал шаг ближе; его взгляд поменялся, и вновь вместо хищника перед Нацуки стоял сломленный человек. — Прости меня, Фусими. Я так виноват. Если бы только… Если бы… Но он так и не договорил. Их поцелуй вышел скоротечным, а после него Уруха словно потерял все силы и просто привалился к плечу Нацуки, и тот не дал ему упасть, поддерживая, пока сам облизывал губы, пытаясь запомнить это сладковатое ощущение, привкус чужого языка, дыхание на коже… Но победное достижение, не Уруха, признавший, что всегда смотрел на Нацуки, а он — просто человек в маске, исполняющий для него роль, где даже поцелуй ему не принадлежал. Но он ничего не сказал. В некоторые моменты миллионы слов могли оказаться лишними, и сейчас был один из таких. Уруха всегда напоминал ему осень, но сейчас особенно сильно: словно облетела вся красивая листа, скрывавшая уродливое нутро, и теперь он видел его — то, что творилось у него на душе. Потому он просто позволил Урухе спрятать лицо у себя на плече, и, проигнорировав намокшую ткань, подумал — да, вот так люди и ломались. Внезапно, тихо, словно упавшее в далеком лесу дерево — никто этого не заметил, а когда обнаружили, то было уже слишком поздно. Во всяком случае, так вышло с братом и с Самурой. А было ли поздно с Урухой?