Неистребимая надежда

             Тишина после бури была густой, тягучей, как остывающий расплавленный металл. Она звенела в ушах, заменяя собой вой динамиков и скрежет магии. Пыль медленно оседала, обнажая масштаб разрушений: выгоревшие панели, оплавленные динамики, груды обломков бетона и искореженного металла.              Аластор медленно, с глухим стоном, выпрямился. На его руке алела свежая рана, тёмная кровь медленно просачивалась сквозь порванную ткань. Он шагнул вперёд, его взгляд был прикован не к месту, где рассеялся Зов, а к фигуре Вокса, прислонившейся к дымящемуся щиту.              Вокс едва держался. Его экран мерцал, выдавая прерывающееся изображение. По телу то и дело пробегали судорожные разряды статики — последствия чудовищного перегруза. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, опустошённым до самой последней капли энергии.              Они смотрели друг на друга через задымлённое пространство, и каждый думал о своём — но одновременно об одном. Они смогли выжить. Они победили врага вместе. Впервые за семьдесят лет вражды они сражались на одной стороне.              Перед глазами Вокса всё ещё мелькали обрывками те секунды, когда адреналин зашкаливал, а время сжималось до болезненных точек: вот Аластор бросается между ним и когтем Зова, вот он сам, не думая, впускает в себя смертельный поток энергии, чтобы отвлечь внимание от Аластора. Каждый из них прикрывал друг друга. Каждый спешил на помощь, не раздумывая, не взвешивая «стоит ли».              И в те мгновения, когда Зов нависал над Аластором, в голове Вокса билась одна-единственная, судорожная мысль: «Только не он. Только не сейчас. Я не успею. Я его потеряю».              Аластор первым нарушил молчание. Голос его был хриплым, с непривычной усталостью, голос словно старый радиоприёмник, переведённый на минимальную громкость.              — Это было тяжелее, чем я предполагал.              — Он оказался сильнее, — произнёс Вокс, медленно поднимаясь и опираясь на стену, чтобы не упасть.              Они оба всё ещё пытались отдышаться, хоть немного восстановить силы. Но раны, нанесённые Зовом, не заживали — магия и энергия утекали сквозь них, как вода сквозь треснувшее стекло. Каждое движение давалось с трудом, каждая секунда стояния стоила нечеловеческих усилий.              — Мой план сработал бы идеально, — отозвался Аластор, с раздражением поглядывая на свою раненую руку. — Если бы эта окаменелость не догадалась бить в панель управления. Он не должен был догадаться. Если бы не это, он застыл бы в беспомощности, мы ударили бы вместе, и не были бы так ранены. И нам бы хватило сил. И тебе бы не пришлось так рисковать.              На последних словах он чуть заметно поджал губы и отвёл глаза в сторону. Совсем короткое движение, почти незаметное. Но Вокс, знавший каждую интонацию его голоса, каждую микроскопическую смену выражения на этом вечно насмешливом лице, — уловил.              Аластор переживал. За него.              Эта мысль на миг согрела, но тут же сменилась другим, более холодным осознанием.              — Да, — медленно произнёс Вокс, всё ещё пытаясь выровнять дыхание. — Твой план должен был быть идеальным.              Слова прозвучали механически, почти безэмоционально. Но в мозгу что-то щёлкнуло.              План. Идеальный. Чётко спланированный. Аластор выдал его так быстро, так уверенно, как будто продумал заранее. Нет, Вокс не сомневался в умственных способностях Аластора — тот всегда был на несколько шагов впереди. Но он даже на секунду не задумался, когда предлагал этот план. Как будто уже знал, что Вокс согласится.              Но он же не мог знать заранее, что Вокс вызовется ему помочь? Не мог предугадать, что Зов нападёт именно тогда, что он телепортируется именно в кабинет Вокса, что этот визит будет настолько спонтанным?              Или мог?              Пазл медленно, неумолимо начинал складываться.              Все те сомнения, что глодали его эти месяцы, все те моменты, когда он отгонял от себя мысль «а вдруг это всё не просто так», — сейчас они собирались в единую, чудовищно стройную картину.              Извинения Аластора. Слишком внезапные. Слишком нехарактерные.       Игра в чувства. Внимание, знаки, касания, тот поцелуй у вышки.       Его появление в кабинете — раненый, обессиленный, доверившийся.       Рассказ про Зова, про охоту, про необходимость помощи.       И план. Идеальный, безупречный план, который Аластор выдал мгновенно, будто держал его в голове.              «Ты такой предсказуемый» — эхом отдались в голове чьи-то слова. Кажется, Валентино. Или Вельветт. Или он сам себе это говорил сотни раз.              Вокс почувствовал, как дыхание сбивается, как экран начинает мигать помехами, которые он не в силах контролировать. Сердце, если оно у него ещё было, бешено колотилось где-то в глубине перегруженных схем.              С надеждой и ужасом одновременно он поднял взгляд на Аластора.              Тот смотрел на него с недоумением — Вокс слишком долго молчал, слишком пристально изучал его лицо.              — Ты знал, — голос Вокса дрогнул, сорвался на хриплый, едва слышный шёпот. — Ты продумал это всё заранее?              Аластор молчал.              И это молчание сказало больше, чем любые слова.              В груди Вокса что-то оборвалось. Рухнуло. Разбилось вдребезги — как та самая лампа с золотыми трещинами, которую он так бережно хранил, в которой видел символ надежды. Оказывается, трещины были настоящими. А золото — фальшивкой.              Он судорожно выдохнул. По экрану потекли слёзы — горячие, солёные, оставляющие за собой дорожки статических помех. Стало нечем дышать. Воздух вдруг стал слишком разреженным, слишком ядовитым. Он больше не мог смотреть на Аластора.              В голове вихрем проносились все моменты между ними. Все те мгновения, когда он позволял себе надеяться. Когда думал: «А вдруг?» Когда рисковал всем — репутацией, ресурсами, отношениями с Vee's — ради него.              — Конечно, — выдохнул он, и голос его был тихим, хриплым, больше похожим на шёпот погибающего механизма. — Какой же я придурок. Как я мог тебе поверить?              Чувства слиплись в один большой, тугой ком. Ярость. Стыд. Боль.              Эта боль была сильнее той, что пронзила его, когда он вобрал в себя энергию завода. Потому что та была физической — а эта рвала душу.              Он злился на Аластора — люто, ослепляюще. Но ещё больше — на себя. На свою глупую, наивную, идиотскую веру в то, что в этом аду может быть что-то настоящее. Как он мог снова наступить на те же грабли? Семьдесят лет назад его растоптали за предложение дружбы. Сейчас — использовали самые сокровенные чувства, вывернули их наизнанку и превратили в инструмент.              Им просто воспользовались.              Он хотел провалиться сквозь землю. Прямо здесь, сквозь этот грязный, залитый кровью бетон. Ноги дрожали и отказывались держать. Он медленно осел на каменный пол, прижимаясь спиной к холодной стене.              Хуже всего был стыд. Не за то, что его обманули — за свои чувства. За то, что он позволил им быть. За то, что поверил, будто между ними возможно что-то большее, чем холодное соперничество. Валентино и Вельветт предупреждали его. Снова и снова. А он не слушал. Он гробил их общий бюджет, рисковал их альянсом — ради того, кто просто играл с ним, как кошка с мышью.              Но самым страшным было осознание: в этот раз его не просто отвергли. В этот раз его чувства не отвергали. Их поддерживали. Их лелеяли. Ту маленькую, хрупкую искру, которая теплилась в нём все эти десятилетия, — её не задули. Её разжигали. Осторожно, умело, не давая погаснуть, подкладывая всё новые и новые дрова: поцелуй у вышки, лампа с золотыми трещинами, касания, взгляды, слова, эта чёртова игра в намёки и полутона. Всё это было не ради него. Ради необходимости. Ради того, чтобы использовать.              Он сжался, ожидая знакомого ледяного смеха. Унижения. Насмешки над его чувствами, над его доверчивостью, над его глупой, разбитой надеждой. Он почти слышал этот скрипучий, ядовитый голос: «Ну и позорище, Винсент».              Но было тихо.       Слишком тихо.       Он осторожно, с трудом заставляя себя, поднял глаза на Аластора.       И замер.              Сквозь пелену слёз, сквозь помехи на экране, он увидел лицо, которого никогда раньше не видел. На нём не было презрительной ухмылки. Не было торжества победителя. Не было даже той холодной, отстранённой насмешки, которой Аластор встречал любые проявления слабости.              Его лицо выражало… сочувствие?       И раскаяние?              Вокс моргнул, решив, что слёзы искажают картинку. Но нет. Аластор стоял неподвижно, глядя на него, и в его алых глазах не было ничего, кроме тяжёлого, странного, совершенно незнакомого выражения. Он терпеливо ждал, пока Вокс осмыслит всё, пока слёзы перестанут течь, пока дыхание хоть немного выровняется.              Затем он медленно подошёл.              Вокс инстинктивно вжался в стену, но Аластор не остановился. Он опустился перед ним на колени — прямо на грязный, усыпанный обломками пол. Неуверенно, осторожно, словно боясь спугнуть дикое животное, он протянул руки и обхватил ладонями экран Вокса.              Его пальцы были холодными. Но прикосновение — бережным, почти невесомым. Большим пальцем он аккуратно, едва касаясь, стёр дорожку слёз с глянцевой поверхности.              Вокс окончательно перестал что-либо понимать.              — Я могу перед тобой объясниться? — голос Аластора прозвучал тихо, аккуратно, неуверенно. В нём не было ни капли привычной самоуверенности. Ни грамма театральности.              Вокс понимал, что его словам нельзя верить. Понимал, что это, возможно, очередной слой манипуляции, очередной хитроумный ход. Но поведение Аластора, его глаза, его осторожность — всё это было настолько нехарактерно, настолько чуждо его обычной манере, что Вокс просто не знал, как на это реагировать.              И в глубине души, там, где всё ещё тлела та самая искра, которую он только что считал навсегда затоптанной, теплилась надежда. Дурацкая, иррациональная, против всякой логики. Надежда, что сейчас он услышит хоть что-то, что прояснит этот безумный, невозможный вечер.              Он медленно, всё ещё не веря до конца, кивнул.              Аластор глубоко вздохнул — и в этом вздохе не было театральности. Была усталость. И решимость. Он не смотрел на Вокса, его взгляд блуждал где-то в дымной пустоте разрушенного цеха, собираясь с мыслями.              — Теперь я буду говорить честно. Не только перед тобой, но и перед собой.              Он помолчал. Сглотнул.              — Да. Ты правильно понял. Я начал всё это только ради того, чтобы ты помог мне победить Зова. Всё ради личной выгоды. Как и всегда.              Слова падали в тишину тяжелыми, неумолимыми камнями. Вокс чувствовал, как каждый из них оставляет новую трещину в том, что ещё недавно казалось почти исцелённым.              — Но. — Аластор наконец поднял на него взгляд. — Что-то пошло не так. Я сам сначала не понял, но я… увлёкся. Я не понимал, что со мной происходит.       Он провёл рукой по лицу, стирая невидимую грязь. Или, может быть, пытаясь стереть маску, за которой прятался.              — Поначалу я не испытывал к тебе ничего, кроме раздражения. Ты был таким же, как тогда в баре — эмоциональным, жаждущим моего внимания, предсказуемым. Но потом… проснулся интерес.              Вокс замер, боясь дышать. Боясь, что любое движение разрушит эту хрупкую, невозможную исповедь.              — Тогда, у вышки… мои извинения были неискренни. Но правда там была. Мне действительно было жаль, что всё так вышло. Я хотел от тебя достойного соперничества. А твоя потребность во мне, в моём одобрении… — он на секунду зажмурился, — …вызвала разочарование. Поэтому я оттолкнул тебя тогда, в баре. Я правда хотел, чтобы ты стал сильнее. Чтобы не доверял кому попало, не искал опоры в других.              Вокс хотел возразить, хотел выплюнуть в лицо всю горечь, но слова застряли в горле.              — Но потом, глядя на тебя и твою команду, на то, как вы работаете… сплочённо, почти слаженно… — Аластор развёл руками, словно признавая собственное поражение. — Я понял, что на тебя это не сработало так, как я хотел. И задумался: а вдруг я не прав? Вдруг работать одному — не единственный путь?              Он замолчал, собираясь с мыслями. Вокс видел, как трудно ему даются эти слова. Как непривычно они звучат из уст того, кто всегда был воплощением самоуверенности.              — Знаешь… — Аластор вдруг посмотрел на него как-то иначе. Мягче. — Я понял кое-что ещё. Ты всегда был для меня особенным. Ещё до нашей вражды.              Вокс моргнул, не веря ушам.              — Ты отличался от других грешников. От других оверлордов. Я… уважал тебя. Ты первый, о ком я мог думать не как о низшем, глупом создании, а как о равном. Мне казалось, ты способен меня понять. Мы… немного похожи.              Сердце Вокса пропустило удар.              — Я искренне восхищался тобой. Твоей целеустремлённостью. Твоими амбициями. Твоим упорством. Ты так быстро поднялся — и полагался при этом только на свою харизму, только на себя. — Аластор чуть наклонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на ту самую, давнюю теплоту. — Я считал тебя почти равным себе. И, наверное… это пугало меня не меньше, чем восхищало.              Он замолчал, давая словам осесть в тишине.              — Увидев тогда твою уязвимость… твои слёзы… Я не знаю, что на меня нашло. Этот поцелуй, — он отвёл глаза, — был внезапным порывом. Я чувствовал раздражение от твоей истерики, да. Но было ещё что-то. Что-то, чему я не мог найти названия.              В памяти Вокса вспыхнул тот момент. Холодные губы, солёный вкус слёз, смешанный с привкусом статики и озона. Растерянность. Надежда.              — Потом наша игра. — Аластор наконец посмотрел на него прямо. — Когда ты предложил для неё правила, границы… Это было смело. Достойно уважения. Ты не просил — ты ставил условия. Как равный.              Он сделал паузу, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то, похожее на нежность.              — Я каждый раз придумывал, как бы привлечь твоё внимание. Как бы элегантнее всё провернуть. Я увлёкся, Вокс. Это было жутко интересно. Интригующе. Это развеивало мою скуку — ту самую, что преследовала меня десятилетиями.              Он чуть наклонился вперёд, и его голос стал тише, интимнее.              — Мне льстила твоя привязанность. Твоя зависимость от меня, от моего мнения. И со временем это перестало вызывать во мне раздражение. Я перестал видеть в этом слабость. Я начал видеть в этом… тебя. Твою преданность. Твою способность чувствовать так сильно, так отчаянно, что это завораживало.              Вокс чувствовал, как к горлу подступает ком. Каждое слово Аластора отзывалось в нём дрожью, болью, недоверием — и одновременно той самой, дурацкой, неистребимой надеждой.              — Завораживающе было смотреть на твои реакции. Или предполагать их. Я ловил себя на том, что думаю о тебе даже тогда, когда не нужно было думать. Когда планировал ходы против Зова, когда лечил раны, когда просто сидел в тишине. Ты был там. В моей голове.              Он сжал пальцы в кулак, и Вокс заметил, как они дрожат.              — И со временем я начал задумываться: а что будет после? После того как мы сразимся с Зовом? И понял, что… не хочу окончания этой игры. Не хочу прекращать это общение. Не хочу возвращаться к той отстранённой борьбе, что была между нами. Я хотел… — он запнулся, словно слово застревало в горле, — …продолжения.              Вокс судорожно выдохнул. Воздуха не хватало. Системы сбоили, но он не мог отвести взгляда от Аластора.              — Во время сражения я боялся. — Голос Аластора дрогнул, и это было, наверное, самое страшное, что Вокс когда-либо слышал. — Когда балка рухнула на пульт, и я не видел тебя в пыли… Когда Зов навис надо мной, а ты стоял там, искрящийся, дымящийся, вобравший в себя энергию, способную убить тебя… Я боялся, что потеряю тебя. Что не успею. Что останусь один в этой проклятой тишине, которую так люблю, но которая без тебя будет просто… пустотой.              Он замолчал. Дышал тяжело, прерывисто, словно только что пробежал марафон. Или словно признание далось ему труднее, чем битва с древним демоном.              Вокс сидел, прижавшись спиной к холодной стене, и пытался переварить услышанное. Информации было слишком много. Слишком противоречивой. Слишком… невероятной.              — Я не буду врать, — тихо продолжил Аластор. — Я не жалею о том, что случилось тогда, в баре. Потому что, если бы этого не было, ты не стал бы тем, кто ты сейчас. Этим… — он обвёл рукой его фигуру, и в этом жесте было что-то почти собственническое, — …этим невероятным, сильным, противоречивым, живым существом, которое сидит сейчас передо мной в руинах после того, как мы вместе убили древнего демона.              Он снова встретился с ним взглядом. В его алых глазах больше не было игры. Была только обнажённая, пугающая, абсолютная искренность.              — Но я сочувствую боли, которую тебе причинил. И на этот раз, Вокс… — он протянул руку и снова коснулся его экрана, бережно, почти благоговейно, — …я искренне прошу у тебя прощения. За всё. За ложь. За манипуляции. За то, что использовал твои чувства. За то, что заставил тебя сомневаться.              Он помолчал, давая словам осесть в тишине.              — Я пойму, если ты оборвёшь все связи между нами. Так будет правильно. Пойму, если не захочешь больше видеть меня. Ты имеешь на это полное право. Но я хочу, чтобы ты знал: я хочу быть рядом с тобой. Не потому, что ты мне нужен для плана. Не потому, что я хочу тобой воспользоваться. Просто… — он развёл руками, словно признавая собственное бессилие перед этим фактом, — …я хочу быть рядом. Потому что без тебя стало слишком тихо.              Вокс смотрел на него. Смотрел пристально, пытаясь найти в этом лице, в этих глазах, в каждом миллиметре его выражения хоть намёк на ложь. Его процессоры работали на пределе, анализируя интонации, микродвижения, зрачки.              Но в голове звучало только одно:              «Я хочу быть рядом».              И с ужасом, с отчаянием, с какой-то обречённой радостью он понимал, что верит. Что снова хочет верить. Что наперекор всей логике, наперекор опыту, наперекор семидесяти годам боли и обид — он готов рискнуть снова.              Он не знал, что думать. Не знал, что говорить. Все слова казались слишком маленькими, слишком плоскими для того, что сейчас происходило между ними.              Но он знал, чего хочет.              Прямо сейчас. После всего этого ада. После битвы, лжи, полунамёков и боли. После того, как они едва не потеряли друг друга.              Он тоже хотел быть рядом. Так же отчаянно, как хотел воздуха.              Аластор сидел так близко. Его рука всё ещё лежала на экране Вокса, холодная, живая, реальная.              Вокс потянулся к нему. Или они сделали это одновременно — потому что границы уже стёрлись, потому что он нуждался в нём так сильно, что это было почти физически больно.              Возможно, теперь они нуждались друг в друге одинаково.              Поцелуй сначала был холодным. Неловким. Таким, каким бывает первый глоток воды после долгой жажды — обжигающим и недостаточным одновременно. В нём было всё: все накопившиеся вопросы, все сомнения, вся боль. И одновременно — ответы на них, которые не нуждались в словах.              У Вокса было дежавю.              Снова солёный на вкус поцелуй. Снова извинения перед ним. Снова чувство ярости, стыда, неуверенности, нужды — всё спрессовано в один миг, как тогда, у вышки.              Но в этом поцелуе было новое. То, чего не было в том, первом.              Искренность. Более настоящая, чем всё, что было между ними за эти месяцы.              Сил не было. Была боль — и в теле, и в душе. Но несмотря на это, сквозь трещины, сквозь пепел и руины, снова расцветала та самая, неистребимая, дурацкая, прекрасная надежда.              Поцелуй становился нежнее. Чувственнее. Открытее. Они прижимались ближе друг к другу, дрожа от холода, который, казалось, только что проник в цех. Или, может быть, от холода внутри себя, который начал наконец оттаивать.              Поцелуй стал жадным. Таким, будто они забирали воздух друг у друга. Будто каждый глоток мог стать последним. Будто время сжималось до этих секунд, и ничего больше не существовало — только губы, руки, тепло, которое они дарили друг другу.              Потом они отстранились. Резко, словно обжигаясь.              Смотрели друг на друга. Между ними была тишина — но уже не та, давящая и полная недосказанности, что была в начале. Теперь в ней не осталось вопросов. Только принятие.              Вокс не знал, снова ли совершает ошибку. В очередной раз поверив этому грешнику, этому манипулятору, этому демону, который семьдесят лет был его наваждением.              Но теперь, глядя в его глаза, чувствуя его дыхание на своём экране, ощущая его руку на своём плече, он думал: даже если это ошибка — пусть.              Потому что теперь все эти ошибки, все эти страдания, вся эта боль обретали смысл. Извращённый, мучительный, но необходимый. Как трещины в той лампе, которые сделали её уникальной. Как шрамы после битвы, которые будут напоминать о том, что они пережили вместе.              Они сидели рядом на полу. Среди разрухи, среди обломков прошлого. Холодный бетон впитывал их кровь, смешивая её в одно. Всё вокруг казалось более значимым, чем было час назад. Чем было семьдесят лет назад.              Они чувствовали тепло друг друга. И это было всё, что им нужно в этом аду.              — Я прощаю тебя, — прошептал Вокс.              — Спасибо, — выдохнул Аластор.              Всего одно слово. Но в нём было больше, чем в любых длинных речах. Признание. Благодарность. Принятие. Обещание.              Не нужно было больше слов. Не нужно объяснений.              Сквозь выбитое окно залетел холодный ветер. Он немного отрезвил их, вернул в реальность. Напомнил, что они всё ещё в разрушенном заводе, всё ещё ранены, всё ещё истекают силой и кровью.              — Знаешь, — голос Вокса был хриплым, но проскользнули тёплые нотки, — нам бы нужно залечить раны. Как я понял, зелье Вельветт хорошо тебе помогло.              Аластор усмехнулся. Слабо, устало, но это была настоящая усмешка — без яда, без насмешки. Тёплая.              — Тебе, кажется, нравится играть в доктора, — он покачал головой. — Снова в твоё цифровое логово. — Он закатил глаза — нарочито, но откровенно наигранно.              — Тебе стоит менее негативно относиться к цифровому, — Вокс позволил себе слабую улыбку, — учитывая, как мои приборы нам помогли.              Аластор фыркнул, но в этом звуке не было презрения. Было что-то вроде… нежности.              Они поднялись. Медленно, с трудом, опираясь друг на друга, потому что сил на телепортацию не осталось ни у одного из них. Вокс чувствовал, как холодные пальцы Аластора сжимают его руку, и это прикосновение было важнее любых слов.              Они поплелись к выходу. К башне VVV. К залитому неоном убежищу, которое вдруг перестало быть просто технологичной крепостью и стало чем-то большим.              Потому что туда они возвращались вместе.

***