тень

Когда руководство сообщило срочную весть — что Рокухира Кунисигэ был убит, а магические клинки украдены — Нацуки, признаться, было абсолютно наплевать. Его куда больше заботила гибель старшего брата. Да, страна была в опасности, надо было действовать быстро и забыть про чувства, потому что были вещи куда важнее эгоистичных личных желаний, но Нацуки не чувствовал в себе желания делать вообще что-либо. Конечно, так было лишь в мыслях; по факту он работал, занимался расследованием, в общем, был идеальным солдатом своей страны, как от него и ждали. Но разумом он был все еще дома у брата, склонялся над его холодным безжизненным телом, тряс его за плечи и шептал, мол, братец, братец, как делал в детстве, только вот сейчас Ибуки не отвечал — он уже никогда не ответит. Они плохо расстались. Не общались несколько лет, а до этого крупно поругались, и Нацуки тогда сказал на прощание много нехороших вещей, которые не были правдой. Да, брат стал слабаком, и его смерть была просто чем-то самим собой разумеющимся, потому что так умирали собаки под забором, и, возможно, Нацуки ждала такая же судьба (в душе он все еще оставался ничейной псиной). Да, возможно, часть из этого даже была правдой. Что брал совсем запустил себя, что перестал тренироваться, из героя стал просто обычным человеком с нездоровой страстью к алкоголю. Но кроме этого еще много нехороших слов, которые правдой не были. Ибуки тогда разозлился… он в последние годы не так часто злился, как в юности, но они знатно полаялись, и Ибуки прогнал его из дома, сказав, что видеть больше не желает, мол, Нацуки ни черта не понимал. Это был их последний разговор. А найдя труп брата во дворе, Нацуки думал — зря я тогда все это сказал. Надо было оставаться с братом. Плевать, что он стал слабаком, плевать даже на то, что бросил сражаться. Что-то там случилось на той последней миссии на войне, что-то, что сломило многих. И Ибуки был одним из них, кто вернулся со сломанным стержнем. Где-то глубоко в душе Нацуки всегда думал о том, что наговорил много лишнего… Просто он был очень упрямым, а гордыня отступила, когда он нашел тело брата. Если бы брат выжил, его бы заперли в тюрьме, которой называли крепости для оставшихся четырех мечников. Нацуки бы пошел с ним. Не отходил бы ни на мгновение. Они бы снова ругались, но он бы постарался стать хорошим братом. Но Ибуки был убит… и, в итоге, осталось только четыре мечника, до которых Нацуки не было дела. Точнее, не так. Три, что были ему безразличны, и один, что вызывал у него боль в деснах. Уруха Йодзи. Ох, как же Нацуки терпеть его не мог. Мыслями он понимал, что это было нерационально. Уруха просто был идиотом, который не понимал, что всех старших нужно было уважать, и все. Да, обидно было, что именно он получил меч, но Нацуки был бы не очень честен, скажи, что Уруха этого не заслужил. Заслужил, но Нацуки заслужил тоже. Жаль, что выбор Рокухиры пал именно на этого придурка, но что уж тут говорить? Он просто радовался, что его не назначили к нему в охрану, жертвой стал Фусими, его коллега по цеху. Если бы он был начальником крепости, где был Уруха, это закончилось бы дурно. Нацуки был уверен, что это была именно ненависть, но один раз он по пьяни пожаловался коллеге, тому, что работал с ним в связке и часто ходил в темных очках в помещении, что было одной из множества вещей, бесивших Мисаку Нацуки, и тот над ним только поржал. — Говоришь, будто влюбился. Когда Нацуки прожег его взглядом, ухмылка на лице коллеги ничуть не померкла. Он был знатным прохвостом, этот парень, и Нацуки пил с ним скорее потому, что больше было не с кем. Кири-тян была явно не тем человеком, которому хотелось бы вылить душу, а этот следовал за ним по пятам и ругал, когда Нацуки во время тренировок заходил слишком далеко. Тогда он от него отмахнулся, а коллега снова заметил: — Ну, может, не влюбился. Но он тебе явно дорог… Как друг, полагаю? — Я тебя сейчас убью, — отозвался Нацуки, и коллега стянул с глаз очки ровно для того, чтобы показать, как он их закатил. — Мисака… Нет. Нацуки-сан. Хм… Нацуки, — у него дернулся глаз. — Я понимаю, у тебя гордость в очке заиграла, все такое. Но вы почти погодки, и вас дохрена всего связывает. Вы, блин, войну бок о бок прошли. Ничего страшного в том, что ты в итоге к нему тоже прикипел. — Он меня бесит. — Да тебя все на свете бесит, разве нет? Даже братишка твой. А братишку ты своего любил! Когда Нацуки всерьез задумался об этом, он подавился алкоголем. Ни за что в жизни такого не могло быть, чтобы он взял и «прикипел» к Урухе! Он терпеть не мог его тупую рожу, его тупой голос и тем более его тупое поведение! Одна мысль об этом так его разозлила, что он мгновенно протрезвел и, игнорируя смех позади, быстрым шагом покинул питейную, чтобы никогда больше об этой чуши не слышать. Уруха, черт возьми! Вечно он приносит проблемы! Он был так зол, что для того, чтобы успокоиться, решил пройтись пешком до дома, и это заняло намного больше времени, чем могло бы на такси — и он все равно остался зол! А все Уруха! В итоге, он злился так несколько дней, пока решил, что это просто тратит его время и не успокоился. Он был выше этого, а Уруха не стоил его внимания. Пусть живет сейчас праздно за счет государства, что уж тут. Заслужил, черт возьми, даже не подкопаешься. Реально же сражался за их страну, обменял магию на контракт! Потому Нацуки решил сосредоточиться на чем-то более важном: например, на том, что в «Камунаби» творился хаос, и на похоронах брата. Он хотел отвезти его тело к ним в родной город, поближе к семье и старым друзьям, но руководство запретило. И ладно бы начали сыпать всякой херней, мол, героям не положено, но ведь тоже сказали дельную вещь — никаких гробов, только кремация, не дай бог кто-то вскроет могилу и распотрошит тело, чтобы узнать, как работал пожизненный контракт. Смешно, что они сами наверняка это сделали, когда забрали его тело в морг, но что уж тут… Нацуки был зол, но логика была сильнее. Потому он вымещал свою ярость в тренировках. Но судьбе явно нравилось играть у него на нервах, иначе он никак не мог объяснить, почему одной ночью, когда вернулся домой, он почувствовал, что в квартире кто-то есть. Это была интуиция: по факту никаких звуков не было, окна были закрыты, даже обувь стояла там же, где он ее оставил. Запахов не чувствовалось. Но Нацуки уловил это едва заметное ощущение, что рядом кто-то был, и он осторожно взялся за клинок Ибуки и тенью двинулся на кухню, откуда это присутствие и шло, а когда пригляделся к сидящей за столом фигуре, но чуть не выругался вслух и просто включил свет. В ответ на него, прищурив глаза, смотрел Уруха Йодзи. Твою ж… маму. — Какого хера ты тут забыл? — грубо поинтересовался Нацуки, опустив меч. Он прошел вперед, к холодильнику, и достал оттуда банку с холодной минералкой, хотя сейчас хотелось уподобиться брату и выпить пива. Но к алкоголю, как Ибуки, он притрагивался редко. Может, боялся. — Тебя охраняет целый отряд элиты во главе с этим лисорожим хреном, а ты все равно выбрался? Почему сюда, хотел спросить он, но отчего-то не решился. Уруха молча взглянул на него, и в его глазах Нацуки увидел не раздражавший его всегда позитив, от которого у него так зубы скрипели, что он даже боялся, что они сломаются от той силы, с какой он их сжимал. Краска на его лице не потекла, но глаза были красными и влажными. Ох, он хныкал. Признаться, от этого Нацуки растерялся, потому что он никогда не видел, чтобы Уруха плакал. Его такие эмоции всегда вводили в ступор. Началось все с пьянок Ибуки, где тот скулил, вспоминая последнюю миссию, и заканчивая приступами у коллег, что прошли войну и иногда просто вставали колом посреди коридора… Да, неприятное зрелище. Нацуки тоже много нехорошего помнил о войне. Но он никогда не плакал. Даже по брату… не плакал. Хотя, наверное, стоило бы. Ибуки он все же любил, как ни крути. — Нет ничего сложного в том, чтобы обмануть пару человек, — медленно проговорил Уруха охрипшим от истерики голосом, а потом провел пальцем по глазу, стирая невидимую слезу. — Хотя, думаю, они уже подняли тревогу. Но руководство все равно не узнает, потому что они не захотят, чтобы в «Камунаби» поднялся скандал, будут искать меня своими силами… Я пришел к тебе, — словно опомнившись, пробормотал он, — потому что все горевал по господину Рокухире… А потом подумал: а ведь мы даже не виделись после войны, он мне по сути и не родственник. А у тебя брат умер. Нехорошо как-то… не думаешь? Ибуки-сан все же моим другом был. Надо его тоже оплакать. — Только из-за этого? — ошалело поинтересовался Нацуки, и Уруха пожал плечами. — Недостаточно? Он настолько потерялся от ответа, что не огрызнулся, как привык, а просто продолжил пялиться на Уруху, словно тот ума лишился. Наверное, и правда чокнулся. Иначе как еще можно было объяснить тот факт, что Уруха из всех людей приперся именно к нему. Да насрать ему было на Ибуки, ясно как день. Он даже с Самурой не особо много общался, хотя тот был его учителем, и Самура тоже там потихоньку гнил сам по себе, хотя ходили слухи, мол, он год жил с дочкой, но потом все равно ее сплавил, потому что психозы участились. Было бы логично, приди Уруха к нему. Но нет же, сюда явился. К тому человеку, что от одного его вида мигрень ощущал. Нацуки так разозлился… из-за Ибуки, из-за нарушения указа сверху, из-за тысячи вещей, что подавился своими словами, когда Уруха внезапно продолжил: — Я пришел к тебе, потому что я о тебе беспокоился. — Че? — Нацуки вытаращился на него, и Уруха серьезно посмотрел ему в глаза. Он никогда так до этого не смотрел. Никогда на войне. Словно другой человек сейчас сидел рядом с Нацуки на кухне с заплаканной рожей. И Нацуки вдруг стало как-то… странно? Никогда он такого не испытывал. Уруха всегда помнился ему раздражающим подростком, который постоянно следовал за ним хвостом и пытался подружиться. Который будто не понимал, насколько серьезной была война. Но человек перед ним оплакивал своих товарищей, он не щеголял той раздражающей улыбкой. Это был Уруха Йодзи, которого Нацуки мог бы уважать. — Нацуки, — вдруг произнес он, и названному отчего-то не захотелось укорить его в том, что тот вновь обращался без уважения. — Тогда, на войне… Я много думал о разном. На самом деле я не планировал этого рассказывать, но… Ибуки-сан умер, и… Ты ведь совсем один остался. Грустно, верно? — Какое тебе дело? — Твой брат умер, ты затмил его, но многие видят в тебе лишь его тень… — словно не слыша его, пробормотал Уруха, и от этих слов по коже у Нацуки пошли мурашки. Столь верные и точные, столь мерзкие. — Но мне всегда казалось это нечестным. Я не хотел, чтобы тебе было одиноко в тени твоего брата, вот и лез… Один раз сдуру попросил господина Рокухиру сковать тебе меч, — он невесело рассмеялся, и эти грустные смешки эхом отразились от стен кухни. — Не вышло, правда. Я не хотел быть выше тебя. Я хотел быть с тобой равным. Но не вышло, да? Тоже… Почему ты все это говоришь, хотел спросить его Нацуки, но не смог. Его губы будто слиплись, и он не мог произнести ни слова. Когда же Уруха поднялся, он невольно подался назад. Он так и остался ниже его, хотя Нацуки предполагал, что Уруха немного вытянется — он всегда выглядел так, кто будет возвышаться за спинами у людей, элегантный белый журавль с карт ханафуды. Когда он подошел ближе, то посмотрел Нацуки в глаза, и в этом темном зеленом свете он увидел целый водоворот эмоций, самой яркой из которых была скорбь. Уруха… и правда скорбел?.. По Ибуки?.. По Рокухире? Правда переживал за него? Но зачем?.. — На самом деле я пришел сказать тебе вещь, какую не мог сказать во время войны, — тихо проговорил Уруха, а потом серьезно посмотрел ему в глаза. — Нацуки. Я знаю, тебе тяжело. И никто никогда не заменит тебе брата. Но если тебе будет одиноко, приезжай ко мне. Правда. Я попытаюсь скрасить твое одиночество. Я думал, что чувства исчезли, но вот я успел поплакаться по господину Рокухире, и сразу же подумал о тебе, а не об Ибуки. Простишь ли ты меня за это? — За что?.. — нелепо пробормотал Нацуки, упершись руками в кухонную стойку, но он уже знал ответ на свой вопрос. Как там сказал тот коллега?.. Влюбился, да. Вдруг столько всего стало ясно. Уруха, постоянно ходивший за ним хвостом. Постоянно ошивавшийся рядом и даже пришедший в палату, когда Нацуки ранило. Попросивший Рокухиру Кунисигэ сковать ему меч. Осознание ударило его, словно Нацуки вышел на пути, а из-за угла неожиданно выехал скоростной поезд. Он застыл, подобно изваянию, не осудив и не оттолкнув Уруху в сторону, не зная, что и чувствовать, а тот, воспользовавшись молчаливым приглашением — ведь что есть молчание, как не согласие? — приблизился еще на один шаг. Его губы были сухими, на вкус — словно алкоголь. Он тоже топил горе в алкоголе. Как Ибуки. Почему-то все люди, что любили Нацуки, этим занимались. — Не грусти слишком сильно, — когда их поцелуй прекратился, Уруха прошептал это так тихо, что можно было принять за шум от соседей. — Терять близких людей тяжело. Но если рядом есть кто-то, на кого можно положиться… поверь, будет легче. Но нельзя вечно копить в себе эмоции. Ты часто гневаешься… когда-нибудь и ты сломаешься. Не будь как брат. Позволь мне помочь тебе. Нацуки вдруг разозлился, но почти за секунду эта вспышка закончилась. Нет, это был хороший совет. Ибуки сгубили эмоции. Самуру тоже. Если он так продолжит… надо найти другой выплеск всему, что накопилось за эти несколько дней. Так казалось, что гибель брата его ничуть не тронула, но Нацуки чувствовал, что что-то было не так. Он закрыл глаза, собираясь с духом, а потом решил, что только сегодня вечером забудет про то, что терпеть не может Уруху Йодзи. — И долго ты все это… ну, чувствовал? — Я же сказал, с войны, — раздался рядом невеселый смех. — Долго, да? Так-то мы уже давно не дети. Нацуки вспомнился брат, который пятнадцать лет хранил в сердце страх. Ему вспомнился Самура. Выходит, Уруха Йодзи тоже что-то в себе хранил, только это был не испуг, а нелепость в виде любви. Ему вдруг стало так противно. Уруха прибежал к нему сразу же, как только подумал, что ему нехорошо. А Нацуки столько лет игнорировал брата. Теперь Ибуки был мертв. Они никогда снова не выпьют вместе, не посмеются, не вспомнят прошлого. Нацуки не прильнет к его плечу и не скажет — знаешь, братан, я был таким козлом, прости меня. На самом деле я тебя всегда уважал. Неважно, слабак или нет… Ты все равно останешься моим братом. Но теперь Ибуки не было. Перед ним стоял лишь Уруха Йодзи. Нацуки никогда не плакал, и не собирался делать этого и сейчас. Он поджал губы, чувствуя, как гнев уступал место усталости, а потом схватил Уруху за руку; теплая, мозолистая. Руки настоящего бойца. Даже горе не уничтожило его истинную природу. Может, с Ибуки было также, просто Нацуки отказывался присмотреться. Черт. Вот же отвратительно, да? Он прикрыл глаза, а Уруха коснулся его лица. Может, сердцем они застряли на той войне, пятнадцать лет назад. Вот Нацуки никак не мог принять новый мир, а Уруха — отпустить его. Сразу же примчался сюда, как только сумел ускользнуть. Вот дурак, да? Он хрипло пробормотал: — Я так и не горевал по нему. — Хочешь?.. Выпьем вместе. Нет, хотел сказать Нацуки. Алкоголь и ты… две невыносимые для меня вещи. — Давай, — достал из холодильника початую бутылку шампанского, разлил его, а потом выпил. Алкоголь обжег горло, но это была приятная боль. Уруха подсел рядом. Слишком тесно. Слишком… Нет. Пожалуй, так было хорошо. Лучше уж пусть рядом будет кто-то, кто помнил его еще тем юнцом, а не как коллеги. Они никогда не поймут. — Ибуки… Черт, — голос противно дрожал. Ну и что ты делаешь? Расклеился прямо перед Урухой! — Черт… — Нацуки тряхнул головой. Держи себя в руках! — Каким он был?.. В тот день, на вашей последней миссии? Ибуки? Ему не нужно было слушать Уруху и его рассказ, достаточно просто было быть рядом, отступить от привычных образов, к которым они так привыкли; оплакивать брата и думать, что, пусть мир и кажется темным местом, он все же не был один. Где-то далеко выли сирены, мир продолжал движение, а они вдвоем словно застыли во времени, вспоминая давно ушедшее, словно одни на всем белом свете. И Нацуки подумал — да, может быть, это правда, может быть, я не ненавижу Уруху Йодзи, но я признаюсь себе в этом только сегодня, а завтра забуду. И мир придет в движение.