первая кровь

Сиба, признаться, никогда не плакал. Он считал это занятие глупым, и, мол, что так делали либо слабаки, либо девушки, которые пытались разжалобить его на поход в кино, когда они, старшеклассники, чувствовали себя уже взрослыми, но еще частично зависели от родителей (Сиба, вот, не зависел, а у девушек получалось). Но он сам мог пустить слезу только если резал лук; вот лук был убойным средством, любого вынуждал. Он считал это невероятно мужественным делом, потому что, как говорили все идиотские шоу его молодости, что шли по телевизору, мужики нихрена не плакали. Азами считал, что Сиба смотрит всякую херню (в этих словах была правда), но сам Сиба, когда ему было семнадцать, цветущая пора молодости, полагал, что Азами просто завидовал, потому что у него была эта идиотская челка, и вообще он был маменькиным сынком и отличником. Потом он окончил школу, а спустя пару лет началась война. На войне, впрочем, он тоже не плакал, хотя иногда подмывало. Но если слезы и лил, то, например, от дыма, когда они разжигали костры — чтобы сжечь тела. Этот запах — вонь горелой плоти — он запомнил на всю жизнь, и порой, проходя мимо мясной лавки, где тут же жарили мясо, мог на мгновение остановиться и с ужасом обернуться, но там ничего не было. Война длилась всего полтора года; незначительный срок для истории и невероятно долгий для тех, кто на ней побывал. Но Сиба не плакал даже когда ночью на него накатывали страшные воспоминания; не лил ни слезиночки, когда хоронил старых друзей, кто закончил жизнь не самым почетным образом. Он просто выпивал, рассказывал что-то приятное, а потом думал — зачем плакать? Что мертвецу с этого? Лучше было вспомнить его славные моменты, проводить со смехом. Пусть на том свете ему будет светло и хорошо, раз мир смертных оказался столь жесток. Сиба думал, что так будет до конца его жизни. Что его самого проводят со смехом, мол, ну и дурак же был этот Сиба Того! Зная, как все обычно бывало, скорее всего его похоронили бы Азами с Рокухирой, потому что он много курил, и, вероятно, его добило бы какое-то хитрое задание от Хинао или рак легких. А эти двое знали, где остановиться. Сидели бы вместе, выпивали, а потом сказали бы что-то, вроде, мол, как можно было быть таким балбесом? Сиба бы даже не обиделся. Но так вышло, что первые похороны среди друзей провел именно он. Рокухира был убит за войну, с окончания которой прошло пятнадцать лет. Магические клинки были похищены. Его единственный сын остался совсем один — без дома, без документов (они намеренно скрывали его существование), несуществующий призрак, и только Сиба с Азами могли о нем позаботиться. К такому он готов не был. Похороны проводил не он; Рокухира был больно важной фигурой, всем занимались «Камунаби». Он был так зол, так зол! В основном потому, что Тихиро не допустили до церемонии, ведь официально сын нигде не числился… В итоге решил и сам не идти. Какая к черту разница? Лучше он будет помнить Рокухиру живым (или мертвецом спустя минуты после смерти), чем увидит труп с разукрашенной кожей и плотно закрытыми глазами. А выпить в его честь он и так сможет. Но Сиба-то ладно, переживет. Сложнее было с Тихиро. Как ему это было объяснить? Он так боялся, что тот опять впадет в истерику, но в Тихиро словно умерло уже все, что только могло, и он никак не отреагировал, хотя по ночам хныкал, и Сиба это слышал, слышал и ничего не мог сделать. Он отцом не был. Плохо понимал, что именно должен был делать, а тут на него свалился ребенок с травмой, которому он никак не мог помочь. Тихиро проявил всю палитру эмоций за короткие несколько дней, какой у него Сиба никогда в жизни не видел: от истерики до апатии, а сам он вдруг осознал, что с виду можно было сказать, будто он и не особо расстроился. Он, конечно, начистил морду Изару, на мгновение ощутив приятное чувство катарсиса, но эта короткая вспышка гнева была всем, что случилось. Может, со мной что-то не так? Так он гадал. Может, я давным-давно сломан? Вместо слез я всегда проливал кровь. Потому вновь рухнул в насилие, потому что так было проще дать эмоциям выход. Кто мог ему теперь ответить? Сиба много об этом думал. Он пытался наконец найти ответы на вопросы, о которых не думал все три десятка своей жизни, но те все не находились. И тогда Сиба подумал — к черту. Если я не могу даже слезу пустить из-за гибели друга, какая разница? Я должен был помочь его сыну. Хотя бы это сделать, иначе Тихиро останется совсем один. Раз уж мое поколение оказалось сломано войной, то хотя бы новое расцветет. И вот так Тихиро занял все его мысли. Сын друга, не заслуживший этого дерьма ребенок. Жили они в квартире у Азами, слишком большой для него одного, но тот был и не против. Он тоже волновался за Тихиро, но свое беспокойство демонстрировал в том, как агрессивней стал на работе, как жестче относился к соблюдению правил. А Сиба делал то, что, наверное, раньше было заботой Рокухиры (должно было быть его заботой, но у них в семье всегда все было черти как): готовил завтраки, менял повязки на ране, всячески отвлекал от горестных мыслей. Одной ночью он снова услышал, как Тихиро плакал: удушающие рыдания для ребенка, чья жизнь до этого была полна счастья и любви. Неправильное, гадкое зрелище… Обычно он не реагировал, зная, что тот не хотел показывать эти эмоции никому, но в этот раз не сдержался. Тихонько постучался в дверь, заглянул внутрь, а потом подсел на кровать. Тихиро уже замолчал; только мокрые ресницы были единственной уликой о недавней вспышке эмоций. Он не стал противиться, когда Сиба провел пальцем по его лицу под глазами, стирая остатки слез. — Как ты, малыш? — Все в порядке, — прохрипел он, и Сиба покривил ртом. — Ты можешь быть со мной честнее. Я все же о тебе беспокоюсь. Если грустно, не стесняйся. Помогу чем смогу. — Да ладно, Сиба-сан. Я и так вас постоянно отвлекаю от дел. Не надо… еще и об этом думать. — Сейчас мне важно лишь то, чтобы ты чувствовал себя хорошо. Оно так, конечно, не будет… Но хотя бы немного получше. Чтобы хотя бы ночью спалось. Знаешь, — он сел совсем близко, и Тихиро прильнул к нему; сжав его тонкое плечо, Сиба снова подумал о несправедливости судьбы. — Когда война только закончилась, я тоже себе места не находил. Порой засну, а все еще вижу тот кошмар. Я тебе, конечно, рассказывал в основном про всякие наши геройства, про смешные моменты, но на деле на войне много ужасов было. Я тоже не всегда могу уснуть. Для тебя потеря папы… как для меня была война. Но никто меня не осуждает за то, что я порой хандрю или злюсь. Наоборот, помогают. Потому что это нормально — чувствовать все эти мерзкие эмоции, но надо держать их в узде. Ты, наверное, подумаешь, что я шучу, но мне сильно помог твой папаня. И ты. Тихиро слабо сощурил глаза. — Не помню, чтобы я чем-то помогал. — Ты и не вспомнишь, — рассмеялся Сиба, кладя ладонь ему на затылок, на мягкие волосы. — Ты тогда совсем крошкой был. Думаю, тебе даже года не было. Я приехал к твоему папане, а он мне с порога впихнул тебя в руки. Сказал, мол, смотри! Я на него чуть не заорал, мол, у меня ж не руки, а крюки! Как я могу ребенка держать?.. Но потом я посмотрел на тебя, такого маленького… На то, как ты пытался жевать мой палец. И знаешь? Так проще с кошмарами стало. Я стал думать не о том, что было, а о том, что притащить в свой следующий визит тебе в подарок. Так что то, что я делаю — это не трата времени. Ты для меня — особый человечек. Я, наверное, просто кажусь таким занятым и раздраженным, но это потому, что я просто разучился плакать. А так я очень сильно за тебя переживаю… Сейчас для меня ничего важнее нет, только твое хорошее самочувствие. Он хорошо помнил мгновение, когда держал в руках совсем крошечного младенчика, пока рядом во весь голос заливался смехом Рокухира. Нечто столь маленькое и хрупкое, что ему страшно было дышат на него — вдруг сломается? Тихиро все пытался схватить своими пальчиками его прядь волос, смотрел на него большими любопытными глазами, и тогда Сиба ощутил, как внутри него что-то противно заскулило. Такой маленькой, такой… Ему на мгновение даже захотелось броситься наутек и украсть ребенка у Рокухиры, но он просто наклонился ближе и поцеловал его в пухлую щеку, чтобы ощутить хотя бы частичку этого счастья. Ради Тихиро он был готов на так много. Даже уничтожить весь мир согласился бы. Я и так прозевал убийство Рокухиры, на что я еще способен? Но Сиба не стал озвучивать этого вслух. Просто продолжил гладить Тихиро по волосам, а тот, немного помолчав, поднял на него взгляд — алый цвет его глаз, до этого казавшийся тусклым, теперь будто снова сверкнул чем-то ярким — а затем произнес: — Опять ради красного словца говорите? — О чем ты? — удивился Сиба, а потом Тихиро протянул вперед руку. Он стер что-то с лица. — Вы сейчас плачете. Когда он это произнес, Сиба удивился. Разве? Он вообще ничего не чувствовал. Но последовал примеру Тихиро, коснулся собственного лица, а потом потер пальцы, чувствуя что-то мокрое. Ох, и правда. Столько лет он не мог даже заставить себя расстроиться, а теперь и сам не заметил, как пустил слезу. А все из-за Тихиро. И правду ведь сказал — вечно сынишка Рокухиры пробуждал в нем человека, позволяя солдату уснуть. Он невольно улыбнулся, а потом прижал Тихиро к себе ближе, продолжая сжимать тонкие плечи. Тот не стал сопротивляться, просто затих, и Сиба уткнулся ему носом в макушку. Пока что от него еще пахло старым домом, но скоро этот запах выветрится. Скоро Сиба создаст второго такого же голодного призрака, каким бы он сам. Уничтожит старого Тихиро и создаст нового. Испортит ребенка. Хороший взрослый так бы не поступил, но Сиба всегда делал все неправильно. Например, согласился помочь в этой мести, хотя это он должен был ею заниматься, хотя это он должен был взять в руки магический меч, а Тихиро оставить в безопасности. — Вот же странности, — вдруг рассмеялся он, не зная, что и делать. Впервые с ним такое было. — Никогда такого не было. — Но это же нормально, да? Слезы — как кровь. Попробуешь один раз, и дальше будет уже проще. Плакать или убивать, без разницы. Тихиро украдкой посмотрел ему в глаза, и Сиба стиснул его в объятиях крепче. Так, наверное, поступал Рокухира. Он вечно распускал руки, этот балбес. Обожал тактильный контакт. Сиба такого не любил, но пришло время переучиваться. Он снова вспомнил младенчика, а потом рассмеялся, в этот раз уже чувствуя, как потекли слезы из глаз. Ну и глупость. Ему шел четвертый десяток, а он распустил тут нюни. Надо было собраться. Но как же хорошо это чувствовалось — осознание, что эту дамбу отрешенности сломило. И все благодаря Тихиро. Его маленькому солнцу, которое он погасит своими руками. Надо было просто постараться сделать все до того, как станет слишком поздно. — Конечно, Тихиро. Грустить — это совершенно нормально.