Затекшее чувство такта

      — Когда тебе последний раз делали массаж?       Эллиот бы, может, даже удивился, если бы у него были на это силы. Может, но только это Шанс; у него зверски болело всё тело аж до звёзд перед глазами; вывалившиеся наружу органы и рёв бензопилы до сих пор мельтешили у него воспоминаниями на подкорке сознания; животный ужас всё ещё комом стоял в горле, а сил хватало только на растерянное:       — Чего?       Шанс молчит. Не изъясняется вообще никак, из-под темных стекл солнцезащитных очков сверля его взглядом. На мгновение Эллиот даже сам слышит, как скрипят заржавевшие в его мозгу шестерёнки.       Какой глупый вопрос. Разве был в этом аду массажист, о котором он не знал? Очевидно, что давно. А как давно они тут? Время тянулось как вязкая, густая патока, только была на вкус горькая, с металлическим запахом и подступающими рвотными позывами. Хотелось ответить что-то между «догадайся», «пожалуйста, дай мне хотя бы минуту отдохнуть» и «к чему этот вопрос?», но Эллиот так устал, так, так сильно, что хватило его только на:       — Давно.       — Оно и заметно, — мгновенно выпаливает Шанс, словно только того и ждал(и, кажется, вне зависимости от его ответа, сказал бы то же самое), — хочешь, сделаю тебе массаж? Ручки у меня на вес золота, знаешь ли. У меня сертификат есть.       — Выпендрежника?       — Забираю свои слова назад, ты не заслужил массаж, — Эллиот прыскает со смеху, уставше улыбаясь, — нет, массажиста.       — Серьёзно?       — Да.       Вот это... новость. Эллиот о Шансе знал ничтожно мало – не больше, чем любой из выживающих. Это были такие знания, которые невозможно было уместить в одно слово: смутное чувство «да, это на него похоже» и не более. Пусть, справедливости ради, никому не нравилось возвращаться к воспоминаниям о былой, счастливой жизни, Шанс уворачивался от этой темы, как уж на сковородке, и делал это весьма успешно. И Эллиот, интереса ради, хватался за эту призрачную возможность узнать парня получше:       — Правда? Сколько учился?       — Да два месяца отходил на курсы и всё. Там если углубляться надо в медицинский идти, а меня харит учиться в медицинском.       Шанс не был загадочен. Потому что тому, чтобы быть загадочным, ему мешала его простота. Они боролись за жизнь несколько раз в день, умирали несколько раз в день, захлебывались собственной кровью и слезами, а тот продолжал говорить так, словно, если захочет, может прямо сейчас взять и поступить в медицинский. Будто бы они всё ещё живут обычную жизнь, сидят где-нибудь о лавочке и говорят ни о чем.       Это бесило. До головной боли бесило, до желания послать Шанса в пешее эротическое, потому что сам ты как на иголках и просто мечтаешь в один из раундов умереть и не очнуться в хижине, а этот – ходячее напоминание о том, какой простой была жизнь, — внезапно заваливается в твоё личное пространство после и спрашивает, когда тебе в последний раз делали массаж.       Но, наверное, если бы его здесь не было – если бы здесь не было хотя бы одного человека, который относится ко всему несерьёзно, Эллиот бы совсем кукухой поехал.       — Так что? — Шанс вновь наклоняется ближе, прижимается плечом к плечу, как само собой разумеющееся, — сделать тебе массаж?       — Я думал я не заслужил массаж.       — Ты думай поменьше, — Шанс даёт ему до того лёгкий щелбан, что Эллиот даже делает вид, будто что-то почувствовал. Закидывает руки ему на плечи, прижимается ещё ближе, будто есть куда, и сжимает ладонью его надплечие, прямо рядом с шеей, заставляя доставщика тихо шикнуть об боли, — ты всегда много думаешь. А потом плечи напряжены, болят, пекут, спину ломит, небось развалишься если резко встанешь.       — Стесняюсь спросить, — Эллиот морщится, но не спорит, когда Шанс продолжает мять ему плечо с такой математической точностью, что сам так и не может определиться, испытывает он больше боль или облегчение(судя по тому, что хочется, чтобы помял и второе, то всё же облегчение), — но причём тут моё «много думаю»?       — Ну как это, — парень внезапно отстраняется, вскидывая руки так, будто это что-то очевидное. Эллиот потирает себе плечо, всё ещё чувствуя, как ноют мышцы, — думаешь много. О чем-то плохом. Хмуришься постоянно, думая о хорошем не хмурятся.       Доставщик смущенно закрывает рот обратно.       — Когда думаешь о плохом – напрягаешься. Потому что готовишься к плохому. Ты в стрессе, а тело не в курсе, что это ты «думаешь»: оно чувствует стресс и думает «все, пизда, щас нас захавает тигр, пора давать дёру, драться, прятаться», даже если тигр воображаемый.       — Это вас на курсах учили?       Эллиот, честно, слушает с интересом. Ему всегда это было интересно: психология, как тело контактирует с разумом, какой человек внутри своей черепной коробки, но ему всегда казалось это слишком сложным. И Шанс, в своей простой манере, говорил об этом всём, как о чем-то очевидном, и внезапно оно действительно становилось до жути понятным.       — Ну, скажем что да, — Эллиот невольно расстроенно выдыхает, — не кисни, потом расскажу больше, может быть. Так что насчёт массажа? Предлагаю в последний раз.       Конечно, было как-то неловко соглашаться на такое предложение. Но либо сейчас, либо никогда: он никогда в жизни не осилит попросить Шанса сделать ему массаж, Шанс больше не предложит, хотя наверняка согласится, если Эллиот попросит сам – постебет сперва, но согласится, а Эллиоту кажется, что он до того момента тупо не доживет от неловкости просьбы. Так что, ну его всё, естественно он хотел массаж, кто ж не хотел-то? Его плечи, после тех коротких прикосновений, до сих пор молили о продолжении – кто он такой, чтобы отказываться?       Так что, тяжело вздохнув и смущенно отвернувшись, лишь бы не видеть самодовольного лица друга(а он точно знал, что оно будет самодовольным, ибо Шанс каждый раз гордился собою как многократный чемпион SFOTH, стоило ему уломать Эллиота на что-либо), всё же выдыхает:       — Ладно...       И всё равно краем глаза видит эту довольную улыбку чеширского кота.

***

      Их спальные места тяжело было назвать хотя бы комнатой. Это был один большой чердак, с разложенными на полу простынями, сдвинутыми друг к другу диванами(кому на чем повезло спать), тонкими одеялами, под которыми было невозможно согреться, и старыми подушками, от которых было толку столько же, сколько от козла молока: спать без них было тем же самым, что с ними. От одного только этого вида спина начинала болеть ещё больше. У тех, кому повезло спать на диване, дела обстояли не лучше, даже несмотря на то, что выглядело это куда удобнее. Тот был старый, как вся вселенная(сначала появились эти диваны, а потом уже млечный путь), скрипел даже от взгляда в его сторону так, что будил всех в комнате, проседал из-за поломанного каркаса, да и в, общем-то, единственными причинами, по которым им до сих пор пользовались, была чистая бескорыстная любовь и вера в чудо.       Казалось, что спать здесь бессмысленно. На улице всегда стояла глубокая ночь, погода почти всегда была неприветливой, а после сна ты всё равно чувствовал себя выжатым и уставшим. Единственный плюс был в том, что во время сна ты не участвовал в раундах. Ложась в постель становилось спокойно, хотя бы малейшая часть напряжения сходила на нет, что в их условиях было непозволительной роскошью, и даже твердый пол, бесполезные тонкие одеяла и скрипящий над ухом диван больше не имели значения. Восемь часов спокойствия. Мнимого, тревожного, прерывистого, но спокойствия. Это был почти что рефлекс – как только ты оказывался в этой комнате, то хотелось забить на всё и просто лечь.       Эллиот не сопротивлялся. Он, по наставлениям Шанса, лениво избавился от красной рубашки, кое-как, с горем напополам, снял с себя водолазку, убрал свой козырёк на стопку одежды, и с большой охотой мог бы просто упасть лицом в пол, но тело болело и без того зверски, поэтому всё же сперва осторожно опустился на колени, прежде чем лечь на живот, поверх своих простыней. Шанс почти сразу же плюхнулся рядом.       На свой обнаженный торс было совершенно всё равно. Тем более это ведь Шанс – он и без того постоянно лез в личное пространство, лип, будто ему тут медом намазано, да и как-то об этом особо не думалось. На мгновение даже к нему закралась мысль, что, может, стоит постесняться, но она мгновенно вылетела из него болезненным стоном, стоило Шансу прикоснуться к его напряженным мышцам.       — Ой, соррянчик, — Эллиот машет на это рукой, — ты говори, если что.       Было если что, блядь, больно. Конечно, не так больно, как свернуть шею, сломать позвоночник, быть растерзанным бензопилой или всеми режуще-колющими предметами которые тут можно было достать(и Эллиот знал это всё на своём опыте, от мыслей о котором его снова начинало тошнить), однако всё равно до тихого шипения сквозь сжатые челюсти больно. У них не было такой роскоши, как массажное масло(учитывая состояние его мышц, как тихо приговаривал себе под нос Шанс, лучше бы от него не стало), поэтому каждое нажатие на его напряженные мышцы было равносильно удару по лицу. Эллиот даже на мгновение мечтал оказаться в ром-коме, где всё это приятно, невероятно сексуально и эротично, а не где он каждое новое прикосновение хочет вырвать себе эти мышцы к чертям собачим.       Он так устал. Очень сильно. А руки у Шанса были холодные почти что до мурашек. Но с каждой секундой, что тот растирал и сжимал его мышцы, кожа нагревалась до той степени, что становилось жарко, и тогда его руки становились настоящим оазисом посреди Сахары. Где-то между болью, которая эхом отзывалась даже тогда, когда Шанс переключался на другую часть спины, всё же ютилось облегчение. Всё ещё было неприятно, когда Шанс особенно сильно надавливал рядом с плечами, как проходился по напряжённым мышцам(просто касался их пальцами, говорил «чувствуешь? А не должен», и Эллиот стонал то-ли от безысходности, то-ли снова от боли), и всё же постепенно начинало становиться хорошо. Его руки постепенно нагревались об разгоряченную кожу, становились теплыми, что даже немного раздосадовало. Он прикасался где-то в районе лопаток, опускался к пояснице, проходился по позвонкам, что было вовсе необязательно, но становилось настолько легче, что Эллиот даже разрешил бы себя потрогать в причинных местах, лишь бы Шанс не останавливался. Больно, но так легко и, наконец, спокойно, что он даже и не помнил, когда в последний раз позволял себе настолько расслабленное состояние.       Конечно, он всё ещё был напряжен. Но и ладно. Эллиот примет это с благодарностью. И Шанса обязательно отблагодарит.       — Что бы я без тебя делал, — вырываются из него мысли вслух вместе с тихим выдохом. Эллиот больше не стонал и не кряхтел от боли, но периодически морщился.       И всё же Шанс, чудом, улавливает его невнятный шепот.       — Не знаю. Кто-нибудь другой бы предложил, — он проходится уже теплыми руками по спине, поднимается к плечам, надавливая на мышцы чуть выше лопаток.       — Кто ещё кроме тебя на пустом месте спросит «а как давно тебе делали массаж?», — Эллиот выдыхает тихий смешок, уставше улыбаясь, но искренне, так тепло, что самому становится теплее. С наконец-то хотя бы немного сброшенным с плеч напряжением он и вовсе готов быть самым добрым человеком на свете.       Шанс тоже тихо прыскает, просто проводя ладонью по его оголенной спине, вырисовывая красные после прикосновений пятна на коже.       — Ну, сидел бы тогда и мечтал обо мне и моих умелых ручках, — он гордо вертит рукою, хватаясь.       — О тебе и твоём отсутствующем чувстве такта.       — А это, — он сжимает его только-только немного расслабившиеся мышцы чуть сильнее нужного, заставляя Эллиота тихо шикнуть, — камень в мой огород.       Доставщик тихо смеётся:       — У тебя этих камней уже хватит на Великую Китайскую стену. Пора бы огородить свой огород.       — Ну уж нет, — Шанс взъерошивает ему волосы, — как же ты мне через Китайскую стену будешь камни закидывать?       Эллиот переворачивается на спину, и даже не смотря на теперь болезненно пекущую кожу отвечает ему улыбкой.