Клиническая картина

В затхлой полутьме комнатушки что-то зашевелилось. Се Ифань открыл глаза а затем потёр их. Сквозь слой вековой грязи на шторах пробивался тусклый свет, обнажая хаос: пустые бутылки, кучи тряпья, когда-то бывшего мужской одеждой, и жирный блеск тараканьих спинок в углах. Он попытался сесть, но тело отозвалось тяжелой, ватной слабостью. Опустив взгляд, Ифань замер. — Детские... руки? – прошептал он. Голос прозвучал чужо и сипло, словно в горло насыпали битого стекла. Он инстинктивно схватился за шею, ощущая под пальцами тонкую, почти прозрачную кожу. Никогда за двадцать четыре года жизни Се Ифань не чувствовал себя настолько беспомощным. «Что за... чертовщина?» Он предпринял попытку встать. Мир тут же накренился, перед глазами расплылись черные пятна, и Ифань снова рухнул на грязный пол. Сердце колотилось где-то в горле, в животе зияла пустота. — Господи... я что, голодал целую вечность? – прохрипел он, вцепляясь пальцами в щели между досками. Спустя пару минут, пошатываясь, он всё же добрался до старого шкафа. Тот вонял плесенью и старостью, точь-в-точь как у бабушки в деревне. Ифань нащупал ручку и рывком распахнул дверцу, на внутренней стороне которой висело мутное зеркало. Из заляпанного стекла на него смотрел чужак. Мальчик лет семи. Изможденный, с острыми ключицами и россыпью фиолетовых синяков на бледной коже. Но даже сквозь грязь и болезненную худобу проглядывали черты пугающей красоты: прямой нос, глаза формы цветущего персика. «Это не смешно. Я же точно засыпал в своей кровати... Неужели… пресловутый исекай? Да ну, бред! Но тогда... чье это тело? И где я, черт возьми?!» Пока в голове Се Ифаня гудел рой панических мыслей, входная дверь с грохотом влетела внутрь, ударившись о стену. В комнату ввалился мужчина. «Да что за чертовщина здесь происходит?!» – Ифань похолодел. Незваный гость выглядел как ходячий плакат о вреде алкоголя: лет сорок, обрюзглое лицо, заплывшее жиром, и редкие, сальные пряди волос, тронутые ранней сединой. От него несло перегаром и кислым потом так сильно, что Ифаня едва не вывернуло. В дрожащей руке мужчина сжимал початую бутылку. Увидев застывшего у шкафа ребёнка, он вдруг побагровел. Глаза налились яростью. Бутылка выскользнула из его пальцев и со звоном разлетелась вдребезги о пол, но он даже не заметил. Мужчина в два широких шага преодолел комнату, с силой захлопнул дверцу шкафа – зеркало жалобно звякнуло – и навис над мальчиком, закрывая собой свет. — Это всё из-за тебя! – взревел он, обдавая Ифаня зловонным дыханием. – Из-за твоей сучки-матери! Замахнувшись тяжелой, трясущейся рукой, он нанёс удар. Без тени жалости. Словно перед ним был не ребёнок, а надоедливое насекомое. Се Ифань даже не успел вскинуть руки. Удар отбросил его маленькое, истощённое тело к стене. Раздался глухой стук , голова встретилась с кирпичом, и мир на мгновение вспыхнул белым. Но на этом кошмар не закончился. Мужчина подошёл ближе и начал осыпать лежащего мальчика градом ударов, сопровождая каждый толчок ноги пьяным бормотанием: — Сговорились... все вы! Хотите разрушить мою жизнь! Тупой старик! Ублюдочный братец, который только и знает, что лизать ему зад! Если бы не ты, выродок, этот хрыч бы не лишил меня наследства! Это моё по праву! Всё моё!.. Боль. Она была везде, в пульсирующем виске, в каждой клеточке этого хрупкого тела. Кажется пару костей сломаны. Страх и ярость смешались с тошнотворным голодом. «Ах ты ж... кусок дерь...» – не успел додумать Ифань, его глаза закатились, и спасительная тьма поглотила всё вокруг. *** Первое, что он увидел открыв глаза, был потолок. Ослепительно белый, без единого пятнышка плесени или трещины. В ушах стоял тонкий, назойливый звон, а собственное тело казалось невесомым. «Слишком светло… Я что, всё-таки сдох?» — Он очнулся! Врача, скорее! – звонкий женский голос ворвался в его затуманенный разум, заставив поморщиться. Се Ифань попытался сфокусировать взгляд. Реальность возвращалась рывками: запах спирта, мерный писк прибора где-то сбоку и мягкая подушка под головой. Он попробовал приподняться, но резкая вспышка боли в виске впечатала его обратно в постель. — Тише, маленький, не дергайся! У тебя сильное сотрясение, – над ним склонилась молодая женщина в белом халате. Она выглядела обеспокоенной, но в её глазах читался профессиональный холод. Ифань во все глаза смотрел на неё, пытаясь понять, кто она. «Где я? Это не похоже на трущобы того алкаша». — Как ты себя чувствуешь? Ты помнишь, что случилось? – мягко спросила она, поправляя ему одеяло. Ифань открыл рот, но вместо слов вырвался лишь жалкий сип. Горло всё ещё горело. В голове всплывали обрывки пьяных криков: «Это всё из-за тебя! Из-за твоей матери!» Не то что бы он был настолько пугливым. Нет. Просто в ситуации когда ты просыпаешься невесть где, холодный и голодный а тебя ещё и начинает колотить какой то страшный мужик и ты чуть не умираешь, попробуй не испугаться. Он посмотрел на свои руки – они были забинтованы, а из сгиба локтя тянулась тонкая трубка капельницы. «Значит, я в больнице. Живой. В теле семилетнего пацана, которого собственный отец едва не забил до смерти. Блеск». Внезапно дверь в палату распахнулась, и послышался звук быстрых шагов. Ифань напрягся, боясь увидеть того мерзкого мужика, но в комнату вошел совершенно другой человек. Молодой мужчина в полицейской форме. В его чертах угадывалось некоторое сходство с той свиньёй из трущоб, но взгляд был иным, чистым и полным искренней тревоги. Он почти упал на стул рядом с кроватью, тяжело дыша, будто бежал сюда через весь город. — Сяо Лишэнь… Слава богу, ты очнулся! – выдохнул он, накрывая своей широкой ладонью забинтованную ручку мальчика. – Мы так за тебя переживали. Не бойся больше, слышишь? Этого... этого больше не повторится. Я обещаю. «Сяо Лишэнь?.. Лишэнь… Се Лишэнь!» В голове Ифаня будто взорвалась сверхновая. Осколки чужой памяти больно вонзились в сознание, выстраиваясь в четкую картину. «Вспомнил! Это же злодей! Кузен главного героя Bl новеллы "История болезни"! Той самой новеллы, о которой сестра прожужжала мне все уши, пока я сам не сдался и не прочитал её от корки до корки». Видя что пришёл опекун ребёнка, медсестра пошла искать врача, который так и не пришёл на её крик. «Судя по всему, я в самом начале? Хэ Юй еще даже не родился, а Се Цинчен всего лишь ребенок...» Ифань во все глаза смотрел на мужчину, пока в голове прокручивался сюжет. О детстве Лишэня в новелле говорили вскользь. По сюжету жестокий отец лишился наследства из-за любовницы, притащившей внебрачного сына на семейный ужин прямо на глазах у законной жены… Дед Се Цинчена, глава семьи тогда в ярости переписал всё состояние на младшего сына-полицейского. Во всех бедах отец Лишэня винил всех, кроме себя. И в итоге умер, всё время выпивая, играя в азартные игры и будучи по уши в долгах. Его тело нашли под мостом. А Лишэня в итоге забрал к себе дядя. «Конечно в новелле упоминали о жестокости отца Лишэня, но не думал что всё настолько плохо… Неудивительно что он кукухой поехал.» “Бедный ребёнок” – так о нем всегда отзывалась сестра Ифаня. Се Лишэнь мог прожить достойную жизнь, но зависть к Се Цинчену – главному герою, выжгла его изнутри. Он так отчаянно хотел, чтобы Се Пин и Чжоу Муин были его настоящими родителями, а Се Сюэ – сестрой, что сделал бредни отца мантрой. Он решил, что Цинчен украл его жизнь, и в этой слепой ненависти потерял тех немногих, кто его действительно любил. «Сестра иногда говорила: "Если бы я попала в тело Лишэня, всё могло бы быть иначе, столько всего можно было бы изменить… Хаха, но, это всё конечно просто глупые мечты" Неужели я здесь именно поэтому?» Ифань наконец вышел из транса. Его взгляд стал осознанным. Он убрал руку которую держал мужчина. «Значит, этот человек предо мной – Се Пин. Дядя Лишэня и отец главного героя. Добрейший души человек, которому по сюжету осталось жить всего несколько лет...» Ифань с трудом приподнялся на локтях. Тело отозвалось протестующим стоном, но он заставил себя заговорить. Раз уж судьба забросила его в этот мир, он не позволит сюжету превратиться в кровавую баню. В конце концов, он тоже полюбил эту новеллу. Счастливая жизнь? Будет. Спасенный дядя? Обязательно. А любимый герой новеллы, Се Цинчен, теперь может спать спокойно, теперь «братец» его защитит. «Я сделаю всё, чтобы им не пришлось пройти через те же муки что и в оригинале.» Но чтобы выстроить всё с чистого листа, придется разыграть карту «чистого листа» в буквальном смысле. «Прости, Се Пин, но теперь этот мальчик "ничего не помнит"». — Кто вы?.. – голос прозвучал едва слышно, – И... где я? Се Пин замер. Его лицо, до этого светившееся облегчением, вдруг побледнело. — Лишэнь... Ты что, не узнаешь меня? Это же я, дядя Се. Се Пин. – он попытался снова коснуться его руки и наклонился ближе. Ифань сжался, инстинктивно пытаясь отодвинуться подальше от мужчины, несмотря на его добрый голос. В памяти всё еще невольно вспыхивали воспоминания об отце Лишэня. — Я... я не знаю, – прошептал он, и в его глазах заблестели настоящие слезы. Это не была чистая актерская игра, детское тело, измученное побоями и голодом, реагировало само. – Помню только, как проснулся... Было темно. А потом ворвался тот мужчина. Он кричал. Было очень больно. Пожалуйста... не надо больше. Се Пин выглядел так, будто его самого только что ударили под дых. Он быстро убрал руку, заметив, как вздрогнул ребенок, и в его взгляде смешались бесконечная жалость и жгучая ненависть к собственному брату. «Ничего не помнит... Может, для него так даже лучше?» – пронеслось в мыслях Се Пина. — Всё хорошо, малыш, – голос Се Пина дрогнул от нежности. – Теперь ты в безопасности. Я заберу тебя к себе. У тебя будет дом, тетя... брат и сестра. Их зовут Се Цинчен и Се Сюэ. Вы не ровесники, но я уверен, вы поладите. В этот момент дверь палаты снова открылась, и вошел пожилой врач в сопровождении медсестры. Он мельком глянул на Се Пина и подошел к кровати, разворачивая историю болезни. — Офицер Се, прошу, дайте нам немного пространства, – монотонно проговорил доктор, поправляя очки. – Состояние пациента стабильно, но клиническая картина после такой ЧМТ требует предельного внимания. Учитывая анамнез и длительное голодание, нам нужно мониторить уровень глюкозы и электролитный баланс каждые два часа. Доктор достал маленький фонарик и начал светить Ифаню в глаза, что-то невнятно диктуя медсестре. — Зрачковый рефлекс в норме, но сохраняется легкий нистагм. Это ожидаемо при сотрясении такой степени. Сестра, подготовьте систему. Добавим пятипроцентный раствор глюкозы и витаминный комплекс группы B. Сосуды хрупкие, работайте осторожнее. Ифань безучастно наблюдал, как медсестра ловко меняет пустую бутыль над его головой. Холодная жидкость потекла по вене, вызывая легкий озноб. Доктор продолжал нудеть, объясняя Се Пину что-то про «краниоцеребральную травму» и «острое истощение организма», но Ифань уже не слушал. Он повернул голову к окну и смотря на серое небо, на секунду провалился в пустоту. Его не пугал этот чужой мир. Напротив, он был даже рад что оказался тут. В его настоящей жизни ничего не осталось. Пустая квартира, где еще год назад они все смеялись вместе. Завтраки на одного. Фотографии родителей в черных рамках, которые он так и не решился убрать. Тот злополучный перекресток забрал у него всё. Какой глупый и нелепый финал. Единственной ниточкой, державшей его на плаву этот год, была «История болезни». Сестра обожала Лишэня, плакала над его судьбой, и Ифань читал эту историю, просто чтобы чувствовать присутствие сестры рядом. В процессе он и сам не заметил насколько полюбил героев. «Где ты теперь, настоящий Се Лишэнь?» – подумал он, глядя на свои забинтованные ладони. Врач наконец закончил свои объяснения и вышел, оставив Се Пина в палате. Полицейский подошел ближе, его голос теперь звучал тише и тверже. — Лишэнь... – он замялся, подбирая слова. – Того человека... твоего отца... его больше нет. Ифань вздрогнул и посмотрел на дядю. — После того, как он... – Се Пин запнулся, глядя на синяки на шее ребенка, – после того, как ты потерял сознание, он вышел из дома. Наверное, пошел за новой бутылкой. Его нашли на следующее утро под мостом. Сердце не выдержало. Ифань похолодел. В новелле это упоминалось, но реальность была куда страшнее. Получается, он пролежал в той коморке всю ночь один, без сознания, пока его отец коченел под мостом. Если бы его не нашли вовремя, Се Лишэнь бы уже просто не проснулся. Врач упоминал, что его всю неделю кормили через зонд, пока он был в коме. Еле вытащили. — Не бойся, теперь тебя никто не тронет. – Се Пин произнёс это с обнадёживающей улыбкой. А потом медленно нахмурился, будто сожалея о чём-то – Если бы я только знал как он с тобой обращается... «Это всё, конечно, очень грустно и одновременно радостно, и дядя Пин – святой человек... Но, боже, я сейчас просто в обморок упаду от голода!» Живот Ифаня выдал такой громкий и требовательный «рулад», что Се Пин осекся на полуслове, а медсестра, зашедшая проверить капельницу, прыснула в кулак.