Тонкая грань

Лунный свет, аккуратно пробивающийся сквозь закрытые шторы, сияющим водопадом приземлялся на скрипучий пол старой комнатушки. Близился второй час ночи, когда осознание настигло школьника: сон вряд ли посетит его усталый разум. Было ли причиной тому безжалостный рой мыслей, которые Петрову казались до безумия абсурдными, или разъедающая мозг паранойя — мальчишка не знал. Он лишь обессиленно распластался на кровати, раскинув конечности и комкая белоснежную простынь. Та, сбиваясь в кучу, не стала жаловаться — попросту не могла. Да и, будь она живой, точно посочувствовала бы пареньку. Казалось, что ещё немного — и он на стену полезет. Впрочем, вариант забиться в углу дома и не выходить оттуда Антон сразу откинул: бегством не спастись, лишь больше проблем себе заработает. До переезда блондин лишь мельком слышал, как его бывшие одноклассницы, те ещё сплетницы, жаловались на постоянные преследования влюбленных мальчиков: «— Ой, этот Витька совсем из ума выжил! Сегодня у меня под подъездом тусил, никак прогнать не могла… Матушка сказала, чтобы я его образумила, не дай бог соседи что-то не то подумают», — тяжёлый вздох слетел с её губ, и она, будто держа на плечах огромный камень, сгорбилась, подпирая тонкой девчачьей ручкой острый подбородок. Блондин тогда лишь мысленно отмахнулся, считая её проблему настоящим бредом. Сейчас же, когда Антон оказался в такой же ситуации, парень мог лишь посочувствовать бедной девчушке. Вот только были две несостыковки: он не девушка, и Ромка вряд ли влюблен в него. Да, они друзья — но не более. Тогда что вообще происходит? *** — Ты совсем умом тронулся? Что ты вообще творишь?! — не жалея связок, прокричал блондин, толкая Рому в старое кирпичное здание. Сейчас они находились посреди местной школьной курилки, о которой, казалось, знали все, даже Геннадий Владимирович, директор школы. Что правда, учителя лишь снисходительно закрывали глаза на происходящее, зная, что предпринимать что-то бессмысленно. — Я умом тронулся? Или ты слишком труслив? Почему ты спокойно позволяешь ему над собой издеваться? — столь грубое отношение к себе Пятифан расценивал как удар по гордости. Будь на месте Антона кто-то другой — он бы уже харкался кровью, подбирая челюсть. Но это не «кто-то», это — Антон. Именно поэтому ситуация, которая обычно вызывала бы лишь волну обжигающего гнева, осталась проигнорирована. — Да какая тебе вообще разница? Никакие издёвки не оправдают того, что ты ему нос сломал, Рома! — Сломал и сломал. Зато теперь он оставит тебя в покое, лучше бы поблагодарил, — выудив из кармана своих любимых спортивок коробок спичек с патриотическим названием «Красная звезда», Пятифан спокойно подкурил крупную сигарету с менее кричащим названием «Ява», сжимая фильтр между сухих губ. — А если он кому-то пожалуется? Ромка, ну обезьянник и так по тебе плачет, зачем же ты себе яму роешь? Я не просил твоей помощи, — укоризненный взгляд очертил лицо хулигана, останавливаясь на янтарных глазах. В отличие от вечно грозного вида шатена, глаза были ясными, тёплыми. Единственным доказательством того, что их хозяин — обычный ребёнок со своими страхами. — Пускай жалуется, Тихонов уже задрался реагировать на каждую кляузу. Ничего он мне не сделает, — сероватый дым вырывался из его рта, стоило ему издать малейший звук. Пятифан, казалось, совсем не чувствовал вины, считая свои действия максимально обоснованными. — И, Тош, разве я спрашивал, нужна ли тебе моя помощь? Ты — мой. Никто не смеет трогать то, что принадлежит мне. Поток едкого дыма устремился прямо в лицо Петрова, сдавливая лёгкие блондина приступом кашля. Острые когти рвали нежные стенки, заставляя мальчишку надрывать связки. Сложилось впечатление, что вместо сигаретного дыма его лёгкие вобрали смертельный яд, от которого грудная клетка разрывалась утробным воем, вырываясь чёрной кровью сквозь мелкие проёмы между рёбрами. Липкий пот выступил на снежно-белом лбу Антона, будто клей, связывающий бледную кожу и мягкие пряди волос. Приступ длиной в пару секунд для подростка казался затягивающейся бесконечностью. И Ромка ведь знал, как реагирует Петров на сигаретный дым. Видел, как парень хватался за грудки, чуть ли не выплёвывая лёгкие вместе с этой дымчатой отравой. Знал и не ограничивал себя в действиях. Парадоксально, но в голове Антона, где-то на подкорке мозга, куда ещё не добрались ночные кошмары и чёртовы видения, белым шумом отдавалась лишь одна фраза: «Самый худший мой кошмар — это ты, Рома». Отдышавшись, блондин не церемонится, выпуская всё то, что накипело за последние три месяца. — Я не твоя вещь. Я не принадлежу тебе. Если собрался защищать меня от местной шпаны — начни с себя! — оправданный гнев настигает его, заставляя сжимать ладони до побелевших костяшек и выплёвывать, словно раскаленную магму, обидные слова. Две глыбы льда, что таились в недрах глаз Петрова, въедались в Ромино лицо, забираясь под кожу, задевая самыми острыми краями. А Ромка лишь ухмылялся: ухмылялся, когда Антон, растеряв всё чувство самосохранения, открыл рот; ухмылялся, когда плотно сжатые губы Петрова перестали дрожать. Ухмылялся, когда, выкинув бычок, притянул Антона за воротник зимней куртки. Словно зверь, скалился. Петрову казалось, что сейчас он лишь очередная жалкая кость во рту злого волка. Колени предательски задрожали, и всё героическое спокойствие ушло, помахав на прощание белым лоскутком ткани. Когда Пятифан, немного ослабив хватку, открыл рот, блондин мысленно уже нацепил верёвку, потуже затягивая её на шее. Час казни неумолимо приближался, с каждой секундой подталкивая Антона всё ближе к бездонной яме отчаяния. И он, зажмурив глаза, смиренно приготовился к своей нелёгкой участи. Прошло около трёх секунд, прежде чем осознание реальности, выйдя из тумана животного страха, донеслось до Антона: сухие губы, потрескавшиеся из-за лютых морозов, накрыли его собственные, будто вгрызаясь, пытаясь разорвать. Поцелуй был похож на акт поглощения загнанной в клетку добычи. — Тоша. Ты — мой. Ты с самого начала мой. Ты не сможешь убежать, зайчик.