Мечтать не вредно

– Да я сдохнуть хочу, староста. Сдо-хну-ть, – Шарлотта Уилтшир, белая мечта психиатров, уже не впервые признается в своих саморазрушительных тенденциях. У Скарлетт перекашивает лицо, словно она проглотила игольницу, и сжимаются кулаки. Шарлотта Уилтшир – хуже, чем игольница. Две игольницы. Четыре. Даже восемь. Прогульщица, лентяйка, прирожденная задира. У Шарлотты Уилтшир в анамнезе грехов столько, что она в универе держится на честном слове и красивых глазках. На том, что их директор – целлюлоза. Картонка. А учителя – просто акт насмешки над образовательной системой. Рыба гниёт с головы. Некстати сказано, но Шарлотта Уилтшир считает, что она – всему голова. А ещё она хочет сдохнуть. Иногда Скарлетт Эйлер грешит: думает, что могла бы помочь белой мечте психиатров пропустить бесполезные антидепрессанты и добить её, просто и человечно, "гуманно", чтобы без соплей-слюней, наверняка. Сразу после этого Скарлетт бы отправила к специалистам Уорхол – просто за то, что тихоня Генриетта очень податлива, когда дело касается авторитетов, и с лёгкостью ведётся на провокации Уилтшир. – Так сдохни. Нетрудно ведь, – сегодня, как и много раз до этого, Скарлетт ограничивается словами. Она девочка хорошая, и после университета её ждут карьера, идеальный муж, ребёнок или два, безбедная старость и чинная смерть. Когда Шарлотта Уилтшир закончит университет, об этом напишут в газетах, и заголовок тупым курсивом потеснит новость о втором пришествии Христа. А Эйлер – убьет детей, мужа, а потом себя. – Просто так? Скучно, – Уилтшир, блять, не поймёшь: какая разница, как умирать? Будешь ли ты блевать от таблеток, обмочишь штаны в петле или выпучишь глаза в пакете, надетом на голову – всё одно, уродливо и неоригинально. Может, Шарлотте важно помереть круто. Может, она бы согласилась на дикую смерть – что-нибудь вроде прыжка с парашютом в активный вулкан. Варианта, что умирать она на самом деле не хочет, нет. Ей придётся. Скарлетт Эйлер спит и видит, как Уилтшир испускает дух, и эта фантазия противно греет ей живот. Да-а, вот так… Берет ее за белое, обязательно костлявое плечо, держит совсем недолго, а потом – толкает, и крошка Шарли летит с этажа пятого, или даже шестого, чтобы было видно, на асфальт. Лучше головой вниз, чтобы череп её разлетелся, и руки, словно у соломенной куклы, растопырились по бокам. О, Господи, блять. От этого треша Скарлетт каждый чёртов раз просыпается вспотевшая, как марафонец, и зло рычит в подушку. Шарлотта смотрит на старосту так, словно была в её снах и видела каждую деталь. Смотрит с улыбкой. Смотрит нахально, хамовито, потом хмыкает – Эйлер, только-только устыдившись мыслей, снова прощает им кровожадность: сука просит кирпича, а кто староста такая, чтобы не дать? – Найди метод повеселее, чтобы мы от тебя отдохнули, – пока что только словами. Насколько же волевой нужно быть, чтобы не поддаваться на уговоры внутренних демонов. – Я слышала, твоя мать смешно подыхает. Скарлетт разворачивается с автоматическим карандашом в руках. Тот входит Уилтшир в глаз как влитой. Она на секунду превращается в милую потеряшку: к переносице сводит брови, жалобно кривит губы, – но потом овечья шкура слезает, и нежная Шарли снова становится сукой. От ее насмешки Скарлетт дурнеет. Она вытаскивает карандаш рывком, тот причмокивает, глаз вытекает. – Классно, – кивает ей Шарлотта Уилтшир, – а второй будет за отца? – Если не заткнешься, то будет! – А если заткнусь, ты встанешь на колени и будешь извиняться? “Прости-прости, Шарлотта, что же мы теперь будем делать”? Эйлер стискивает карандаш, как единственное оружие, что может её спасти. Шанс на выпуск из университета. Гарантия счастливой старости и спокойной смерти. Если она сегодня согрешит окончательно, и Шарлота Уилтшир случайно сдохнет, это будет не по-человечески, но это будет прекрасно. С такой мыслью, она и правда целится белой твари в уцелевший глаз. Это удобно, когда вы сидите рядом, ведь кроме ненормальной сволочи с перфекционисткой в лице Эйлер почти никто не сидит. Ну и не надо. Шарлотта перехватывает ей руку за запястье, дёргает к себе поближе и облизывает ещё влажный карандашный конец. Ебнутая, блять. – Здесь тоже скучно помирать, староста, – и выпускает. Невинно моргает её уцелевший глаз. Скарлетт Эйлер чувствует, как безвинная старость ускользает от нее так же быстро, как долбится сердце. Ненависть. В ней живёт, цветёт, потеет ненависть.