Ноу гомо, бро (только ради графиков продаж)

      Поездка в агентство напоминала транспортировку доноров органов на экстренную пересадку: все ехали в гробовом, липком молчании, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Воздух в минивэнах можно было нарезать ломтями и подавать вместо пудинга — настолько он был густым от напряжения и коллективной паники. Вызов к Шихеку в полном составе всегда пах пиздецом.       На верхнем этаже, в гигантской переговорке с панорамными окнами, кондиционер жалобно подвывал, отчаянно пытаясь охладить помещение, в котором собралась дюжина потеющих мужиков. Шихек восседал во главе огромного стола из красного дерева, похожий на сытого, но крайне озадаченного Будду. По бокам от него, как два перепуганных суриката, жались старшие менеджеры, судорожно прижимая к груди айпады. Кожаные кресла предательски, почти неприлично скрипели под напряженными задницами мемберов.       Шихек сложил пухлые пальцы домиком, оглядел всех тяжелым, как бетонная плита, взглядом и прочистил горло. — Посоны, — начал он, и от его голоса у менеджеров дернулись кадыки. — С технической стороны мы готовы ебать чарты. Мы готовы к камбэку на двести процентов. Альбом — пушка, выжали все дерьмо из студии. Хорягу вы теперь станцуете, даже если вас ночью разбудить ударом тока по яйцам. Номера поставлены, промо с Нетфликсом отснято, монтажеры уже писают кипятком.       Все выдохнули. Намджун даже немного расслабил плечи, а Хосок перестал нервно грызть заусенец. — Но, — Шихек поднял вверх толстый палец, и температура в комнате резко упала до абсолютного нуля. — За время вашей гребаной службы рынок, мать его, мутировал. И нам нужно кое-что обсудить.       Мемберы замерли, затаив дыхание. Только слышно было, как где-то за окном сигналит такси, да Юнги тихо скребет ногтем по столу. — Гей-комьюнити сейчас — это страшная сила, — выдал Шихек с лицом биржевого маклера, нашедшего золотую жилу. — Бабки, охваты, тренды, TikTok, Твиттер — все там. И мы должны на этом сыграть. Нам нужна пара. Внутри группы. Формальная, разумеется, но чтобы искры летели.       В переговорке повисла такая тишина, что было слышно, как у Джина в животе переваривается утренний рис. Все были в тотальном, кристально чистом ахуе. Да, фансервис был всегда, они терлись друг о друга, томно дышали в микрофоны и бросали многозначительные взгляды, но это была игра, рамки которой жестко контролировались стаффом. А тут — официальная разнарядка на гомосексуализм.       Чимин, сидевший с краю, внезапно издал странный звук, похожий на писк раздавленной мыши. Он поперхнулся собственной слюной, его глаза расширились до размеров хороших чайных блюдец, а шея мгновенно покрылась красными пятнами. Он медленно встал. Поправил пиджак. Поклонился под углом ровно в девяносто градусов. — Идите на хуй, — произнес он ангельским, звенящим голоском, предельно вежливо, после чего развернулся и пулей вылетел из переговорки. Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. — Че за хуйня?! — рявкнул Шихек, хлопнув ладонью по столу так, что менеджеры подпрыгнули.       Тэхен, до этого лениво крутивший на пальце кольцо, вальяжно откинулся на спинку кресла. На нем была ебически дорогая шелковая рубашка, расстегнутая ровно до той степени, чтобы светить ключицами, а лицо выражало крайнюю степень саркастического заеба. — А вы чего ждали? — Тэхен фыркнул, кривя губы в усмешке. — Вы его доконали. После всех этих ваших гениальных пиар-ходов, заигрываний с ведущими, после Кордена, Фэллона и ебучих шуточек про «папочку-мочи», его собственная мать считает, что он любит долбиться в очко. Родители ему на праздники гель-смазку скоро дарить начнут! А он, блять, натуральнее обезжиренного йогурта!       Шихек схватился за свое блестящее от пота лицо и страдальчески застонал: — Пиздец… А я так надеялся. Я прям ставку делал, что мы как раз Чимину кого-нибудь в пару найдем! У него же губы! У него же пластика!       Дверь приоткрылась ровно на ширину ладони. В щель просунулась взлохмаченная голова Чимина с глазами, полными первобытного ужаса: — Нет! — взвизгнул он. — В этом блядском цирке я не участвую! Хоть из группы гоните, хоть штраф впаяйте, я родакам до сих пор доказать не могу, что я не из этих! Мне бабы нравятся, ясно?! Сиськи! — и он снова с грохотом захлопнул дверь, теперь уже окончательно скрывшись в коридоре.       Начался экстренный аукцион на выбывание, и ставки падали с каждой секундой.       Шихек перевел отчаянный взгляд на Юнги. Тот даже не поднял глаз от экрана смартфона. — Я пишу биты, — сухо отрезал Юнги, не переставая скроллить. — Моя жопа принадлежит студии. Сосаться на камеру и томно вздыхать — это к вокал-лайну. Я пас.       На Лидера Шихек посмотрел лишь мельком и тут же отвернулся. Намджун сидел, остервенело массируя переносицу, будто пытался выдавить себе мозг через нос. Он — мозг, глыба, человек, который толкает речи в ООН и разруливает скандалы на английском. Сделать из него героя гей-драмы — это как микроскопом гвозди забивать. Мимо.       Джину даже предлагать не стали. Этот старик любую попытку скиншипа мгновенно превращал в ебучую комедию с пердежом, щелбанами по лбу и криками чаек. Какая тут, нахуй, страсть? Там от одного его смеха у всех фанаток либидо впадает в кому. Бесполезно.       Взгляд Шихека остановился на Хосоке. Тот нервно сглотнул, покрылся испариной и начал переводить затравленный взгляд с Тэхена на Чонгука. Чон вжался в кресло, поднял руки в примирительном жесте и затараторил: — Не-не-не-не! Ребят, вы меня простите, ради бога! Я вас пиздец как люблю, вы мои братья по крови и поту, но не настолько, чтобы пару изображать! Моя нервная система этого не вывезет, я на первом же интервью заикаться начну. Извините, но мой хуй в этом не участвует!       В переговорке повисла тяжелая, густая пауза, нарушаемая только жужжанием кондиционера и свистящим дыханием Шихека. Все варианты сгорели, как дешевая туалетная бумага. Остались только двое.       Тэхен и Чонгук. Они сидели друг напротив друга, храня гробовое молчание.       Шихек медленно перевел на них взгляд. Его лицо скривилось так, словно он разом сожрал лимон вместе с кожурой и запил это уксусом. Он вытер пот со лба скомканной салфеткой, тяжело оперся кулаками о стол и выдохнул: — Тэхен. Чонгук. Остаетесь вы.       Тэхен медленно моргнул. Его фирменная, блядская ухмылка сползла с лица, уступив место холодной ярости. — То есть… — голос Тэхена стал низким, царапающим, вибрирующим от сдерживаемого бешенства. — Вы, блять, серьезно? Вы хуеву тучу лет нас вымарывали из эфиров. Вы отгоняли нас друг от друга, как чумных. Рассаживали по разным машинам, резали кадры, били по рукам за каждый случайный взгляд в сторону друг друга. А теперь вы говорите: «Эй, посоны, а давайте вы поебетесь на камеру ради рейтингов»? Феерично, сука. Просто браво.       Чонгук, до этого сидевший неподвижно, как гранитная статуя, насупился. Его челюсть напряглась, на шее вздулась вена. Он скрестил мощные, забитые татуировками руки на груди и глухо отрезал: — Нет. Это глупо. Я не буду.       Шихек побагровел. Капиталист внутри него сорвался с цепи. — Глупо?! — взревел он, тряся перед их носами пухлой папкой с контрактами. — Я вам скажу, что глупо! Глупо терять миллионы из-за вашей гордости! Раньше это был риск, скандалы, падение акций, поэтому мы вас и разгоняли по углам! А сейчас это — чистый, мать его, профит! Двойные стандарты? Да, блять, это шоу-бизнес, а не институт благородных девиц! Вы — наша золотая жила! Фанбаза до сих пор жрет стекла от ваших старых видосов, и мы обязаны дать им этот кусок торта, иначе нас сожрут конкуренты!       Шихек начал давить. В ход пошло все: авторитет, угрозы урезать бюджеты на их сольники, мольбы о будущем группы, напоминания о контрактах.       Шихек распинался так, словно ему нужно было продать эскимосам партию просроченного снега. Воздух в переговорке можно было резать тупым ножом и намазывать на хлеб. Капиталист внутри председателя истекал слюной и потом, размахивая графиками, распечатками и невидимыми миллионами вон, которые уплывали прямо из-под его носа. Менеджеры-сурикаты на заднем фоне уже даже не дышали, слившись с обоями, чтобы не попасть под раздачу.       Чонгук сидел неподвижно. Его массивная, забитая чернилами рука медленно выстукивала по подлокотнику кресла какой-то рваный ритм. Лицо — каменная плита, взгляд тяжелый, исподлобья, темный и абсолютно нечитаемый. Ни один мускул не дрогнул, чтобы выдать то, что на самом деле творилось у него в голове. Для всех присутствующих он сейчас выглядел как капризная, загнанная в угол примадонна с бицепсами размером с голову среднестатистического корейца. — Вы просите нас продать наши задницы фанаткам, — наконец, низко и глухо перебил он Шихека. Голос прозвучал так, что менеджеры дружно вжали головы в плечи.       Шихек осекся на полуслове, судорожно сглотнув: — Я прошу вас проявить профессионализм. Это… актерская игра! Искусство!       Чонгук медленно подался вперед. Кожаное кресло скрипнуло под его весом. Он уперся мощными предплечьями в полированную столешницу, буравя председателя таким взглядом, от которого у того наверняка сжался сфинктер. — Окей, — процедил Чонгук сквозь зубы. — Искусство. Допустим. Я согласен на этот ваш ебучий бродвей.       Тэхен рядом с ним еле заметно дернул бровью, но промолчал, продолжая сверлить взглядом стену напротив с видом великомученика, ожидающего гильотины. — Но у меня есть условие, — голос Чонгука стал еще тише, еще опаснее. — Одно. Жесткое, мать его, условие. Если нам с ним, — он небрежно дернул подбородком в сторону Тэхена, — предстоит изображать великую, мать ее, любовь и скиншип, то вы, стафф, пиарщики и прочие моралисты — полностью, тотально и бесповоротно от нас отъебываетесь.       Шихек захлопал ресницами, пытаясь переварить информацию: — Что значит… отъебываетесь? — То и значит. Никаких рамок, — отрезал Чонгук, ударив указательным пальцем по столу так, что завибрировали стаканы с водой. — Вы больше не лезете в процесс. Никакой цензуры, никакого вырезания кадров, никаких истерик от режиссеров трансляций. Если я, блять, вживусь в эту вашу гребаную роль и посреди стадиона укушу его за ухо — это я в образе, ясно?! Если я схвачу его за жопу на Грэмми — это фансервис! И только попробуйте потом прибежать ко мне с круглыми глазами и орать, что мы перегнули палку. Или я делаю это так, как хочу, без ваших тормозов, или мы прямо сейчас встаем и выходим из кабинета, а вы ищете себе других клоунов.       В комнате повисла звенящая тишина. Казалось, было слышно, как в голове у Шихека со скрипом вращаются шестеренки, взвешивая риски и профит. Профит, сука, перевесил с оглушительным грохотом.       Лицо председателя внезапно разгладилось, и он расплылся в такой широкой, счастливой улыбке, что стал похож на сытого кота, сожравшего банку сметаны. — Да! Да-да-да! — Шихек закивал с такой скоростью, что его щеки затряслись. — Укусишь за ухо! Схватишь за жопу! Господи, да делай что хочешь! Если ты при всех укусишь его за ухо, я вам лично премию выпишу! Каждому! Из своего кармана! Я… я вам вообще вредность оформлю! Молоко буду выдавать за тяжкий эмоциональный труд, блять! Только выдайте мне эту химию! Выдайте мне страсть!       Тэхен тяжело, со свистом выдохнул, закатил глаза так далеко, что чуть не увидел собственный мозг, и с обреченным видом потер переносицу. Он медленно повернул голову к Чонгуку, смерил его долгим, усталым взглядом, полным экзистенциальной тоски. — Пиздец, — резюмировал Тэхен, кривя губы. Он поднял руку и вяло похлопал Чонгука по мощному плечу, словно соболезнуя им обоим. — Ноу гомо, бро. Ничего личного. Придется потерпеть друг друга. Постарайся только не пускать слюни мне на рубашку, она стоит дороже твоей машины.       Чонгук брезгливо скинул его руку со своего плеча и отвернулся: — Иди нахер. Я буду представлять, что ты — это огромный, сочный стейк.       Шихек довольно потер потные ладошки, чувствуя себя гением переговоров. — Вот! Вот оно! Эта искра! Это сопротивление! Фанатки порвут трусы на британский флаг! — Моя мама порвет мне горло, — холодно заметил Тэхен, обрывая его радость. — И родители Чонгука вряд ли будут в восторге, когда увидят, как их сыночка-корзиночка публично засасывает мужика. Вы об этом подумали, стратег хренов?       Шихек тут же вскочил со стула, молитвенно сложив руки на груди. — Семьи — это моя забота! Клянусь печенью! Я лично, слышите, лично поеду к вашим родителям! В Тэгу, в Пусан, куда угодно! Я приду к ним на поклон, я разобью лоб о порог! Я им нарисую графики и объясню, что их дети не геи, а величайшие актеры современности, спасающие экономику страны! Я куплю им по массажному креслу! Только скажите мне ваше окончательное, блять, «ДА»!       Тэхен и Чонгук переглянулись. Долго. Тяжело. Словно два узника, которым только что зачитали смертный приговор с отсрочкой на год. В их глазах читалась усталость от этого мира, от шоу-бизнеса и от самих себя. — Да, — синхронно выплюнули они, с такими лицами, будто только что согласились выпить ведро серной кислоты. — Бинго! — завопил Шихек, а менеджеры за его спиной чуть ли не захлопали в ладоши. — Свободны! Идите! Готовьтесь морально!       Остальные мемберы, которые все это время сидели, вжавшись в кресла, начали медленно отмирать. Взгляды, которые они бросали на Тэхена и Чонгука, были полны священного ужаса и глубочайшего, искреннего сочувствия.       Как только за Шихеком и его потными сурикатами-менеджерами захлопнулась дверь, переговорка мгновенно превратилась в зал для прощания с усопшими. Атмосфера была такой тяжелой, что ее можно было черпать лопатой. Панихида по загубленной гетеросексуальности объявлялась открытой.       Намджун, выглядевший так, словно у него разом прибавилось седины, тяжело поднялся, подошел к Тэхену и положил свою тяжелую, как могильная плита, руку ему на плечо. Взгляд Лидера был преисполнен такой глубокой, экзистенциальной скорби, будто Тэхен только что вызвался добровольцем разминировать минное поле собственной задницей. — Брат, — глухо произнес Намджун, сжав его плечо. — Ваша жертва войдет в историю. Ваши анальн… то есть, ваши имена будут вписаны золотыми буквами в зал славы нашего агентства.       Юнги молча подошел к Чонгуку, сурово кивнул и коротко похлопал того по спине: — Файтинг. Если что, я напишу для вашего дуэта шикарный, блять, трагичный саундтрек. С виолончелями. Чтобы все рыдали.       Хосок сидел в кресле, обхватив себя руками, и смотрел на них влажными глазами спасенного заложника. — Я буду покупать вам столько мяса и соджу, сколько в вас влезет, — почти проныл он. — Вы мои герои. Я бы на первом же засосе сдох от кринжа.       Дверь робко приоткрылась, скрипнув петлями. В образовавшуюся щель просунулся нос Чимина, а затем и его подозрительный глаз. — Этот жирный узурпатор ушел? — шепотом спросил он, оглядывая выживших. Убедившись, что воздух чист, Пак протиснулся внутрь и выпрямился. — Кого в итоге кинули под танки? Чьи жопы ушли с молотка?       Джин, который до этого философски ковырял заусенец, молча ткнул пальцем в сторону Тэхена и Чонгука, сидевших с лицами каменных изваяний.       Чимин замер. Его глаза снова начали расширяться, пока не стали похожи на два блюдца. Он медленно перевел взгляд с одного на другого, открыл рот, закрыл, снова открыл. — Да ладно, — выдохнул он, и в его голосе смешались священный ужас и истерическое восхищение. — Вы реально согласились сосаться для графиков продаж? Пиздец. Вы… вы теперь официальные пиар-пидарасы? Я сегодня же поставлю свечку за ваше гетеро! Бля, посоны, соболезную.       Тэхен устало потер лицо ладонями, словно смывая с себя остатки этого цирка. — Иди в жопу, Минни. Кто-то должен был спасти наши нежные, натуральные задницы от контракта.       Чонгук молча встал, одернул футболку, под которой бугрились мышцы, и мрачно процедил: — Поехали по домам. Меня тошнит от этого кабинета.       Провожали их до лифтов молча, с почестями. Разве что в спину не крестили.       Тэхен рухнул на заднее сиденье своего тонированного минивэна, как подкошенный. Водитель, вышколенный до состояния биоробота, молча завел двигатель и плавно выкатил тяжелую машину с подземной парковки.       Как только агентство скрылось из вида, Тэхен откинул голову на мягкий кожаный подголовник и шумно, с присвистом выдохнул. Кожа сидений скрипнула под ним. В салоне пахло дорогим ароматизатором с нотками сандала, но у Тэхена в голове сейчас стоял запах горелой резины от того пиздеца, который только что произошел.       Он смотрел в тонированное окно на мелькающие неоновые вывески Сеула, и до него только сейчас, слоями, начала доходить вся масштабность катастрофы.       Все. Рубикон перейден. Теперь официально: для всего мира он станет ебучим геезавром.       Тэхен нервно хмыкнул, потирая идеальную линию челюсти. Их же теперь под микроскопом рассматривать будут. Каждый взгляд, каждый случайный вздох в сторону Чонгука, каждое касание мизинцами будет разбираться на покадровые скриншоты и заливаться в Твиттер с капсом и сотней рыдающих эмодзи.       А фанфики? Тэхен сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Боже правый, что теперь начнется в фандоме… Раньше они писали про них тайком, а теперь им выдали лицензию на легальный, блять, отстрел.       «Интересно — мрачно подумал Тэхен, теребя пуговицу на своей баснословно дорогой рубашке, — «А в какой позе меня теперь будут распинать в трендах? Я его деру, или это он меня нагибает раком над студийным пультом? Как там нынче модно?»       Тэхен достал телефон, бездумно крутя его в пальцах. Надо будет зайти почитать SliFFку на Бусти. Эта мадам там такие тенденции задает, что у пиар-отдела волосы на лобке седеют. Если она решит, что сегодня Тэхен — капризная сучка, текущая от одного взгляда Чонгука, то половина твиттера завтра будет умолять его надеть чокер на концерт. Если она напишет, что Тэхен — доминантный альфач, порвавший Чонгуку связки на кровати… ну, значит, придется делать лицо кирпичом и играть альфача. SliFFка создает лор, хули. Надо быть в курсе, чтобы не проебаться с образом и случайно не выдать не ту эмоцию на камеру.       От этих мыслей в животе заурчало — то ли от нервов, то ли от того, что он с утра маковой росинки во рту не держал. — Тормозни у ресторанчика дядюшки Ляо, — бросил он водителю.       Среда. День жирной, острой, углеводной китайской лапши с черными бобами, от которой на утро лицо отекает так, что можно сниматься в рекламе пчелиных укусов. Но сегодня ему было плевать. Ему нужно было зажрать этот стресс.       Через полчаса минивэн выплюнул Тэхена у его элитного жилого комплекса. Он поправил кепку, натянул маску до самых глаз и, шурша двумя огромными пластиковыми пакетами, от которых одуряюще пахло жареным мясом, чесноком и специями, пошел к лифту.       Он приложил палец к сканеру на своей двери. Замок тихо пискнул, щелкнул, и массивная дверь отъехала в сторону.       Тэхен шагнул в темную прихожую, скинул кроссовки, даже не наклоняясь, и пошлепал босыми ногами по прохладному паркету вглубь квартиры.       Из глубины коридора, лениво шаркая ногами, на свет вывалился Чонгук.       На нем были только серые, растянутые на коленях треники, сидевшие так низко, что была видна резинка боксеров и дорожка темных волос, убегающая вниз по прессу. Мощный торс блестел в полумраке, волосы на голове торчали в разные стороны, как после удара током, а на лице было написано крайнее, почти детское возмущение. — Ты где так долго шлялся, блять? — недовольно прохныкал Чонгук, почесывая свой рельефный живот. — Я тут с голодухи чуть диван не сожрал. Принес?       Тишина в прихожей была такой густой, что в ней можно было топор повесить. Пахло жареной свининой, чесноком, черными бобами и застоявшимся воздухом дорогой сеульской берлоги, в которой два миллионера прятались от всего мира.       Тэхен стоял в дверях, сжимая в побелевших пальцах шуршащие пластиковые пакеты. На его лице, еще хранившем печать великомученика, дернулся мускул.       Чонгук, почесывая волосатую дорожку на животе, смерил его тяжелым взглядом, шмыгнул носом и буркнул: — Че уставился? Я сейчас кого-нибудь сожру. Давай сюда еду.       Губы Тэхена дрогнули раз. Другой. Из груди вырвался странный, сдавленный звук, похожий на предсмертный хрип астматика. Он аккуратно, чтобы не расплескать святое, поставил пакеты на мраморную тумбочку в прихожей.       Чонгук непонимающе нахмурился, делая шаг вперед. — Эй, ты че…       И тут Тэхена прорвало.       Он сполз по стеночке, уперся затылком в панели из красного дерева и заржал. Это был не красивый, поставленный смех айдола для камер. Это был животный, истерический, хрюкающий вой гиены, которая только что сорвала джекпот. Он ржал так, что из глаз брызнули слезы, а руки безвольно повисли вдоль тела.       Чонгук замер на секунду, глядя на корчащегося Тэхена. До его голодных, но гениальных мозгов наконец дошло, что именно сейчас произошло. Его лицо внезапно треснуло пополам в диком, хищном оскале. Он запрокинул голову, и квартира содрогнулась от его раскатистого хохота. — Бля-я-я-я-ять! — простонал Тэхен, задыхаясь и вытирая слезы тыльной стороной ладони. Он ткнул пальцем в сторону двери. — Ты… ты видел лицо Намджуна?! Он меня мысленно похоронил! Он со мной прощался, как с гребаным камикадзе, летящим на Перл-Харбор! — А Хосок?! — задыхаясь от смеха, прохрипел Чонгук, падая на колени рядом с Тэхеном. Он хлопнул ладонью по паркету. — Сука, я думал, он прямо там обоссытся от страха, что его заставят с нами сосаться!       Они ржали до колик в животе. Ржали до того, что на лбу у Чонгука вздулась вена, а Тэхен начал икать, хватаясь за ребра. Это был тотальный, абсолютный катарсис после долгих лет ебучей паранойи.       Семь лет. Семь, сука, лет ебучих пряток. Семь лет они дрожали над каждым неосторожным взглядом в кадре. Трахались по пыльным подсобкам музыкальных шоу, зажимались в вонючих кабинках туалетов, сжимая друг другу рты ладонями, чтобы не застонать в голос, пока стафф бегал с рациями по коридорам и искал их перед выходом на сцену. Они стирали колени на жестком кафеле в гримерках, шарахались друг от друга на интервью, как от прокаженных, и получали словесных пиздюлей от менеджеров просто за то, что зависли, глядя друг на друга на секунду дольше положенного.       А теперь… Теперь этот очкастый капиталист сам, добровольно, с пеной у рта умолял их сосаться на камеру. Да еще и пообещал за это премию и, блять, молоко за вредность! Они не просто наебали систему — они заставили систему принести им смазку на серебряном подносе и сказать «спасибо». — Он… — Тэхен захлебнулся воздухом, сползая по стене на пол, пока не оказался сидящим на заднице рядом с Чонгуком. У него от смеха уже сводило скулы. — Он сказал: «Делай что хочешь! Схвати за жопу! Укуси за ухо!» Сука, я думал, я прямо там под стол лягу!       Чонгук перестал ржать первым. Смешок застрял где-то в его широкой груди, переходя в низкий, вибрирующий рык. Он тяжело выдохнул, размазывая выступившие слезы по щекам, и вдруг посмотрел на Тэхена совсем иначе.       Взгляд потемнел. Смех испарился, оставив после себя густое, липкое напряжение, от которого в прихожей стало внезапно тесно и душно.       Чонгук подался вперед, прямо на четвереньках надвигаясь на Тэхена, как огромная, не знающая слова «нет» псина. Треники на нем натянулись, предательски обрисовывая быстро тяжелеющий, наливающийся кровью стояк. — Значит, за ухо, говоришь? — хрипло переспросил он, нависая сверху.       Его горячее, сбитое дыхание обожгло шею Тэхена. Запахло разгоряченным мужским телом, потом и чистым, первобытным желанием, которое уже не нужно было давить в себе из-за страха быть пойманными.       Тэхен сглотнул, чувствуя, как по позвоночнику побежали мурашки, а в паху начало сладко и тяжело тянуть. Джинса его собственных дизайнерских брюк вдруг стала казаться слишком тесной. — Ага, — выдохнул Тэхен, чуть запрокидывая голову, подставляя беззащитный кадык. Фирменная ухмылка снова вернулась на его губы, но теперь она была откровенно грязной. — За это обещал премию из своего кармана. Так что старайся, Чонгук-и, нам еще ипотеку за новый дом закрывать.       Чонгук не стал ждать второго приглашения. Он впечатал Тэхена лопатками в пол, жестко, без всяких там нежных романтичных прелюдий, намертво зафиксировал его руки своими руками и впился зубами прямо в мочку уха. Влажно, грязно, пуская слюну, прикусывая кожу до ощутимой, пульсирующей боли.       Тэхен тихо, грязно выматерился сквозь зубы, когда горячий язык бесцеремонно мазнул по хрящу, а чужое тяжелое колено раздвинуло ему бедра, втискиваясь прямо в пах и жестко притираясь к уже твердому, пульсирующему члену сквозь ткань. — Пиздец как жрать охота, — прорычал Чонгук прямо в покрасневшее, влажное от слюны ухо, тяжело дыша и сминая широкой ладонью бедро Тэхена так, что там наверняка останется синяк. — Я сейчас сдохну от голода. Но китайская лапша, сука, подождет. — Остынет же, — сбившимся, охрипшим голосом послушно прохрипел Тэхен. Его руки уже сами метнулись к чужому поясу, судорожно нащупывая резинку треников. У него перед глазами все плыло от того факта, что им больше не надо оглядываться на двери. Не надо прислушиваться к шагам в коридоре.       Они наебали Шихека. Они выебали мозг всей компании. А теперь собирались выебать друг друга с чувством абсолютно легального, выполненного долга. — Пошли в спальню, официальный ты мой, — усмехнулся Тэхен, дергая Чонгука за шнурки на штанах. — Пора отрабатывать ебучий контракт. Покажешь мне, как ты вживаешься в роль.       До спальни они не дошли. Они туда ввалились, снося по пути плечами дверные косяки, тяжело дыша и пуская друг на друга слюни, как два озабоченных бульдога.       Шелковая рубашка Тэхена, стоившая как иномарка, жалобно треснула, когда Чонгук нетерпеливо рванул ее на себя. Пара пуговиц со звоном отлетела и покатилась по паркету. — Эй, вандал! — возмутился Тэхен, пытаясь пнуть Чонгука по голени, но лишь неловко запутался в собственных штанинах. — Ты мне сейчас реквизит испортишь! Как я буду сверкать ключицами на пресс-конференции?! — Спишем на производственные издержки, — прорычал Чонгук, впечатывая его спиной в матрас так, что кровать жалобно скрипнула. — Ты теперь мой по контракту. Терпи, блять.       Тэхен раскинул руки по измятым простыням, глядя снизу вверх на нависающего над ним Чонгука. У того грудь ходила ходуном, глаза потемнели до состояния черных дыр, а в штанах топорщился такой стояк, что треники грозили разойтись по швам.       Тэхена снова прорвало на истеричный смешок. — Слушай, — он закинул ногу в сползших джинсах на бедро Чонгуку, бесстыдно прижимаясь к его паху, — а где операторы? Непорядок. Мы же теперь официальные пидарасы. Я должен знать, с какого ракурса мне лучше стонать. Шихек просил страсти! Давай, покажи мне страсть, животное! — Я тебе сейчас так покажу, что ты неделю сидеть не сможешь на своих официальных брифингах, — рявкнул Чонгук.       Он навалился на Тэхена всем своим потным, горячим весом. Их рты столкнулись — грубо, с лязгом зубов и морем слюны. Никакой ебучей романтики. Они сосались так, словно пытались сожрать друг друга после недельной голодовки.       Чонгук потянулся к ремню Тэхена. Пальцы, которые на сцене виртуозно крутили микрофон, сейчас нетерпеливо и грубо дергали неподатливую пряжку. — Блять, да сними ты их уже, — простонал Тэхен, извиваясь на простынях. Ему в бедро настойчиво, горячо и твердо упирался чужой член сквозь ткань.       Кое-как, с матами, пинками и неловкими ерзаньями (потому что стаскивать узкие джинсы с мужика, у которого уже каменный стояк — это та еще ебучая гимнастика), они избавились от одежды. Тэхен остался лежать раскинувшись, тяжело дыша, блестя от пота в тусклом свете ночника.       Чонгук не тратил время на прелюдии с поцелуйчиками в пупочек. Они трахались уже столько лет, что он знал тело Тэхена лучше, чем гребаную хореографию к Black Swan. Он знал, куда нажать, где укусить и как именно провести языком, чтобы вся саркастичная дурь мгновенно выветрилась из этой красивой башки.       Чонгук потянулся к тумбочке и рывком выдвинул ящик. На свет божий появилась гигантская, почти промышленная бутылка смазки с помпой.       Тэхен, тяжело дыша, скосил глаза на бутылку и хохотнул, хотя голос уже предательски дрожал от возбуждения: — Бро… мы же теперь можем… блять… вписывать ее в райдер. Прямо в расходы компании. Пусть бухгалтерия… ах-х… оплачивает. Скажем, что у нас расход большой из-за репетиций! — Заткнись, — хрипло выдохнул Чонгук.       Он щедро надавил на помпу. Густой, холодный гель выплеснулся на ладонь. Чонгук перехватил бедра Тэхена, закидывая его ноги себе на плечи, и без предупреждения мазнул скользкими пальцами прямо по тугому входу.       Тэхен дернулся, впиваясь ногтями в простыню. Сарказм закончился. Началась физиология.       Чонгук толкнул внутрь два пальца. Сразу, уверенно, точно зная угол. Тэхен выгнулся дугой, из горла вырвался рваный, влажный стон. Гель мерзко хлюпал, смешиваясь с их потом. Чонгук добавил третий палец, растягивая, нажимая прямо на ту самую точку, от которой у Тэхена закатывались глаза и отключался мозг. — Сука… — проскулил Ким, беспорядочно мотая головой по подушке. — Чонгук… блять… давай уже. Я не для того подписывался на этот цирк… чтобы ты мне там пальцами ковырял…       Чонгук ухмыльнулся. Грязно, хищно. Он вытащил пальцы с громким чмокающим звуком, перехватил свой пульсирующий, истекающий член, пару раз провел по нему остатками смазки и прижался головкой ко входу. — Готов поднимать акции компании? — прошептал Чонгук, нависая над ним и глядя прямо в затуманенные глаза. — Еби уже, инвестор хуев, — выдохнул Тэхен, сам подаваясь навстречу.       Чонгук толкнулся. Медленно, с силой раздвигая плотное кольцо мышц. Входило тяжело, плотно, с тем самым влажным, бесстыдным чавканьем смазки и плоти, от которого у обоих сносило крышу. Тэхен глухо застонал, вцепившись в мощные плечи Чонгука, пока тот не вошел в него до самого основания.       Несколько секунд они просто дышали, привыкая к размеру, к тесноте, к охуительному, разрывающему чувству того, что они внутри своей квартиры и им больше не надо прятаться.       А потом Чонгук начал двигаться.       Сначала размеренно.       Он двигался тяжело, вгоняя себя до самого упора, словно проверяя амплитуду, а потом сорвался с цепи. Кровать, стоившая как крыло от самолета, жалобно скрипнула, угрожая пробить дыру в стене. Кожа шлепала о кожу с таким влажным, оглушительным и неприличным звуком, что если бы в этой элитной берлоге не было звукоизоляции, соседи бы уже звонили в экзорцизм или полицию нравов. — Давай, блять, — прохрипел Тэхен, вцепляясь побелевшими пальцами в потные плечи Чонгука. Его голова запрокинулась, волосы прилипли ко лбу. — Отрабатывай свой хлеб, пиар-машина! Разгоняй тренды!       Чонгук глухо, по-звериному зарычал, перехватывая его за бедра и прижимая к себе еще жестче. Смазка хлюпала и чавкала, смешиваясь с потом, все вокруг стало скользким и грязным. — Я тебе сейчас такие охваты дам, — выдохнул Чонгук сквозь стиснутые зубы. Он впечатал Тэхена в матрас с такой силой, что из того выбило весь воздух. — Вся компания, сука, на уши встанет.       Пот капал с носа Чонгука прямо на острые ключицы Тэхена. Никакой ебучей эстетики из сопливых фанфиков. Тэхен попытался эффектно закинуть ногу ему на спину, чтобы углубить толчки, но из-за обилия геля и пота просто соскользнул, издав совершенно некинематографичный, неловкий крякающий звук. — Блять! — возмутился Тэхен, пытаясь вернуть ногу на место, пока его безжалостно продолжали вдалбливать в кровать. — Терпи, — Чонгук коротко, зло хохотнул, не сбавляя ебучего темпа. Его глаза были абсолютно черными, а челюсть сжата так, что желваки ходили ходуном. — Акционеры требуют максимальной отдачи.       Тэхен хотел выдать еще какую-нибудь язвительную шутку про то, что за такие глубокие проникновения Шихек должен переписать на них половину акций HYBE, но слова застряли в горле. Чонгук нащупал простату, ударив по ней под идеальным углом. Тэхен захлебнулся собственным стоном, выгибаясь дугой. Сарказм кончился. Осталась только чистая, концентрированная физиология. — Чонгук… сука… — только и смог выговорить он, комкая в кулаках многострадальные простыни. Член дергался, размазывая предсеменную жидкость по животу.       Обоих накрыло почти одновременно. В комнате раздался только рык Чонгука, который в последний раз толкнулся так глубоко, что Тэхен увидел звезды на потолке, и долгий, грязный, трехэтажный мат Тэхена. Он кончил резко, пачкая липкой спермой их животы и грудь, пока внутри него изливался Чонгук, содрогаясь всем своим телом.       Тишина, рухнувшая на спальню, прерывалась только их сумасшедшим, сиплым дыханием.       Чонгук навалился сверху всем своим мокрым весом, придавив Тэхена к матрасу, как медведь поваленное дерево. Они лежали, пыхтя, перемазанные в слюне, поте, смазке и сперме, слипшись так, что хуй расцепишь.       Прошла минута. Вторая.       Тэхен с трудом открыл один глаз. Попытался вяло спихнуть с себя эту потную тушу, но сил хватило только на то, чтобы ткнуть Чонгука пальцем в ребро. — Слезь с меня, главная звезда компании, — просипел Тэхен, морщась от того, как к спине прилипла влажная простыня. — Ты мне сейчас селезенку выдавишь через уши. И вообще…       Он сглотнул, чувствуя, как в желудке образовалась черная дыра. — Лапша остыла, блять.       Чонгук лениво, с неохотой вышел из него с громким чавкающим звуком отделившейся плоти. Он плюхнулся на спину рядом, раскинув руки, и уставился в потолок. Грудь его все еще тяжело вздымалась, но на губах уже играла та самая довольная, сытая ухмылка обожравшегося кота. — Разогреем в микроволновке, — философски изрек Чонгук, почесывая яйца. — Надо только придумать, как мы завтра на репетиции будем друг другу в глаза смотреть и делать вид, что мы очень стараемся играть влюбленных геев.       Тэхен фыркнул, переворачиваясь на бок и стягивая с края кровати свою испорченную, разорванную шелковую рубашку. Он небрежно вытер ею живот от спермы и бросил тряпку, стоившую как чугунный мост, прямо в Чонгука. — О, поверь мне, бро, — хмыкнул Тэхен, сползая с кровати на трясущихся ногах. — Завтра мы будем играть так хуево и неестественно, что Шихек лично принесет нам вазелин, лишь бы мы расслабились. Погнали жрать, пиар-проект ты мой.       На следующий день. Прямая трансляция на Weverse по случаю камбэка.       Декораторы агентства, чтоб им пусто было, приволокли в студию огромный, ебически мягкий велюровый диван, в который жопа проваливалась по самые гланды. Для нормального человека — рай. Для Чонгука сегодня — филиал инквизиции.       Потому что вчера, сожрав в час ночи остывшую китайскую лапшу, Тэхен внезапно вспомнил про «равноправие в партнерстве», достал ту самую промышленную бадью со смазкой и так инвестировал свой капитал в накачанную задницу Чонгука, что у того до сих пор искры из глаз сыпались при каждом вдохе.       Чонгук сидел с каменным, суровым лицом альфа-самца, но внутри него выла пожарная сирена. Каждый миллиметр этого ебучего дивана казался ему раскаленной сковородкой. Он тихонько, по миллиметру ерзал, покрываясь испариной, и стискивал зубы, чтобы не издать в микрофон жалобный, скулящий звук, смещая вес с одной отбитой, пульсирующей болью ягодицы на другую.       Тэхен сидел рядом. Свежий, как утренняя роса, в новой шелковой рубашке с вырезом до пупка (купленной на деньги компании) и с абсолютно блядским, самодовольным выражением лица. Он закинул ногу на ногу, чувствуя себя властелином мира, и периодически бросал на потеющего Чонгука издевательские взгляды.       Намджун в центре дивана вдохновенно вещал в камеру про «глубину лирики нового альбома и метафоричность нашего пути». Чимин сидел на самом краю, вжавшись в подлокотник так, словно пытался слиться с обоями, и косился на вигуков, как на сатанистов, приносящих в жертву козла.       И тут Чонгука накрыло.       Жопа горит огнем. Тэхен сидит и лыбится своей квадратной улыбкой. А в голове крупным, неоновым шрифтом мигает вчерашнее обещание Шихека: «Укусишь за ухо — выпишу премию из своего кармана».       «Окей, батяня, — мрачно подумал Чонгук, чувствуя, как по спине стекает капля пота. — Готовь наличку».       Камеры брали их общий план. Намджун как раз выдал какую-то сложную фразу про «симбиоз душ», когда Чонгук резко подался вперед.       Тэхен скосил на него глаза. «Ты че творишь, животное?» — читалось в его паническом взгляде, когда огромная, забитая татуировками туша нависла над ним прямо в прямом эфире.       Чонгук не стал мелочиться с ушами. Он наклонился и, проигнорировав сценарий, личные границы и здравый смысл, плотно, влажно и с глухим хрустом впился зубами прямо в обнаженную ключицу Тэхена.       Слюна, лязг зубов, моментально краснеющая кожа под засосом — все это полетело в объективы в 4K разрешении. Чонгук кусал мстительно, зло, отыгрываясь за свою ноющую задницу.       Тэхен от неожиданности и боли подавился воздухом. Из его горла вырвался высокий, совершенно не кинематографичный, сдавленный писк: — Бля-я… ах!       Он дернулся всем телом, пытаясь отстраниться, но из-за этого его собственная отбитая во вчерашнем первом раунде задница прострелила такой болью, что он плюхнулся обратно на диван, пуча глаза и тяжело дыша.       В студии повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как гудят софиты.       Намджун уронил микрофон. Буквально. Глухой пластиковый стук ударил по ушам миллионов зрителей. Лидер смотрел на них остекленевшим взглядом человека, чья карьера только что свернула в порноиндустрию.       Чимин на краю дивана мелко перекрестился (хотя он даже не был верующим).       Хосок издал странный звук закипающего чайника, втянул голову в плечи и закрыл лицо обеими ладонями, мечтая провалиться сквозь землю.       Юнги просто закрыл глаза и с тихим вздохом откинулся на спинку дивана, мысленно подсчитывая просмотры.       Менеджеры за камерами коллективно перестали дышать. Один из сурикатов с грохотом выронил айпад, второй начал судорожно креститься вслед за Чимином.       Чонгук медленно, как в замедленной съемке, разжал челюсти. Влажно, с характерным чмокающим звуком слизнул остатки своей слюны с покрасневшей кожи Тэхена. Затем он невозмутимо повернулся к камере, посмотрел прямо в объектив своим тяжелым, маньячным взглядом, и произнес в повисшей мертвой тишине своим фирменным голосом: — Мы… очень сблизились во время работы над альбомом. Пожалуйста, поддержите нашу химию.       Тэхен рядом с ним сидел красный как рак, держась за покусанную ключицу, и одними губами, так чтобы не видела камера, беззвучно артикулировал: «Я тебя убью, сука».       Где-то в своем кабинете на верхнем этаже Шихек, глядя на падающие от перегруза серверы Weverse, взрывающиеся тренды Твиттера и летящие в стратосферу акции HYBE, вытирал слезы счастья галстуком и дрожащей рукой подписывал приказ о выдаче двойной порции молока за вредность.       Шалость удалась. Капитализм победил. А жопы им придется лечить еще неделю.