У границы зимы

      Телеги въехали в деревню ближе к ночи, когда все работы были уже закончены, и люди отдыхали: в разных краях слышались дудочка и гудок, бабы затянули весёлые песни, дети, освобождённые от дневных обязанностей, радостной гурьбой носились по улицам, клянча со дворов вкусности. Кто-то им давал кусок медовой соты, где-то — пряник, в иных местах могли предложить разве что хворостины поперёк наглых спин.       Первыми неладное поняли мужики, возвращающиеся с полей — проверяли землю и всходы после сильного ветра, накрывшего деревню днём и сорвавшего пару плохо закреплённых крыш да растревожившего не укрытые стога.       От телег веяло холодом за несколько десятков шагов: лошади выдыхали клубы пара, изморозь прихватила их гривы и ресницы; дерево всё было занесено снегом; верёвки и кожа потрескивали от холода, казалось, что натяни их чуть сильнее и лопнут; людей видно не было, слышалось только тяжёлое сиплое дыхание уставших животных.       Стало тихо-тихо, так что можно было различить даже, как поскрипывает, опускаясь деревянная рессора, когда телега встала окончательно, выкатившись и подперев лошадь под зад — деревянные оглобли поломались и не держали, лошадь беспокойно шагала на месте, перебирая худыми ногами. Деревня затихла следом: тишина расползалась по дворам следом за тревожной новостью. К дороге начали подходить обеспокоенные женщины, вздыхать да переглядываться. Кто-то послал прыткого пацана за старостой.       Народ стоял без движения, мужики напряжённо следили за телегами, но там только тяжело и надрывно дышали лошади. Никто не рисковал подойти и заглянуть, справиться о том, что лежит внутри.       Староста решительно растолкал людей, сгрудившихся уже гораздо ближе, чем они думали — отхлынули волной, как поняли, что мороз покусывает их носы. Подошёл к первой телеге, осмотрел лошадь — та едва стояла, тяжело опустила голову. С гривы уже начала стаивать изморозь, и под копытами образовалась лужа, быстро впитываемая подсохшей землёй. Ткнул телегу вилами несколько раз, прислушался — звуки не менялись. Надо было смотреть, что там внутри, но сам лезть не решился.       — Джон, глянь, что там, — мотнул головой.       Народ зашевелился.       — А если там смерть, ты нас без охотника оставить хочешь? — вылез старый мельник.       — Неужто ты сам смотреть полезешь? — староста глянул хмуро. — Если там враг, то у Джона шансов больше, чем у нас всех вместе взятых.       Джон их слушать не стал — выскользнул ужом из толпы и запрыгнул на приступку телеги, глянул внутрь. Отшатнулся сперва, словно не поверил своим глазам, а потом быстро залез внутрь.       — Да тут дети! — легко достал первого — укутанного по самую макушку в огромный ему тулуп, передал подскочившему старосте.       — Что встали? — тот рявкнул. — Быстро тёплой воды да тряпок чистых!       Бабы забеспокоились, разбежались по домам, застучали сундуками.       Детей из первой телеги положили на лавках в общем доме, распеленали из промёрзшей одежды. Двоим сразу прикрыли глаза и вызвали священника — мальчик и девочка сцепились пальцами да так и уснули навсегда, крепко ухватившись друг за друга. Разнимать их не стали, только переложили аккуратно ко входу.       Выживших осталось пятеро. Когда холод стал отходить, их зазнобило, но в себя не приходили. Пара баб без семей остались за ними смотреть.       Староста и Джон снова встали у телег — живых в них больше не было. Во второй везли птицу да пару коз, но они не пережили мороз, слишком мало сена, в котором они могли бы спрятаться, всё детям перекидали. В третьей были пожитки — одна мебель да утварь, все тряпки снесли в первую телегу, укрыли ими детей. Взрослых не было.       — Лошадей устроили, но третья может не выжить, — Джон ворошил вещи, искал хоть какой-то узор или вышивку, может резьбу, которая подсказала бы, откуда дети, но всё было ему незнакомо. — Как дети?       — Двоим позвали отца Уилла, остальных смотреть надо да молиться, чтоб до возвращения старого Джо дожили, — староста остановился рядом. Джон зажмурился на миг, остановился, но продолжил своё дело. — Кто в след ушёл?       — Джек и Коул.       Что делать с этим всем было непонятно — пятеро ребятишек было куда устроить, деревня не бедствовала, выделили бы семьям на содержание, но замёрзшие телеги посередь лета встревожили людей не на шутку. По дороге от общего дома к окраине староста уже слышал шепотки, что это демоны приехали и скоро все тут замёрзнут. Надо было собирать народ и говорить что-то, надо было дождаться возвращения Джека и Коула, чтобы узнать больше, надо было потолковать с отцом Уиллом, надо было писать в город, в управу, надо было искать ушедшего в лес на сбор знахаря. Надо было испрашивать штатного мага, но кто ж поедет в деревню на такое-то письмо? В голове не укладывалось, как всё это изложить чернилами на бумаге так, чтоб ковен не принял эти писульки за бред сумасшедшего.       Где ж это видано, чтоб зима — да ещё и такая суровая — летом была? Маги даже дождик не могли призвать, только в постройке оросительных каналов помогли. Спасибо им, конечно, но кто поверит, если прямо о происходящем писать?       — Что в ковен-то писать? — староста рассматривал воду под ногами — совсем обычную на вид, ровно такая же была в сенях зимой, когда с долгого мороза заходил домой и оставлял вещи стаивать.       — Как есть? — Джон, кажется, нашёл что-то — увлечённо рассматривал вышивку на вороте платья.       — Ага, и меня признают сумасшедшим, — прицокнул языком и посмотрел на дорогу — парней на ней видно не было, видимо дальше ушли, за поворот.       — Что это делается, а, мудрый человек? — бабка кузнеца, Джена, подпёрлась клюкой и пристально смотрела на старосту, но стояла в стороне — там, до куда вода и сошедший почти мороз не доходили. — Уж и демонов в деревню тащишь.       — Это дети, — Джон буркнул себе под нос.       — А ну цыц! — бабка взвилась, но подойти к телегам не рискнула, погрозила клюкой издали. — Ты как себя при старших ведёшь! Невоспитанный ты сукин сын, притащил в деревню проклятие и ещё рот открываешь! Мало тебе родители разума вложили…       — Молчать, старая, — староста не кричал, авторитета его хватало заткнуть даже эту старуху. — Никаких демонов, никаких проклятий, просто дети! Скажешь что-то кроме этого — я на тебя управу найду. Больше вечером скажу. Если так много сил — ходи по домам и говори всем, что к ночи собрание в общем доме.       — Старая я уж, куда мне по деревне-то ползать, до дому бы дойти, — бабка смутилась, скрючилась ещё сильнее, опёрлась на клюку, которой только что размахивала. Поковыляла в сторону домов, прихрамывая на обе ноги разом.       — Как сплетни разносить, так она молодухой носится! Мигом домчится, как что-то эдакое услышит, — возмутилась мать Коула. Она упёрла руки в бока и недовольно щурилась на Джену. — А как что-то полезное сделать так всё, развалюха. Тьфу на тебя.       — А кабы вы всякое не творили, мне б не было чего рассказывать, — старуха разом окрепла, как нашла за что зацепиться. — Встала тут в позу, а твоя вертихвостка, как Коул за порог, так она туда же, да не в ту сторону.       Староста медленно и тяжело выдохнул.       — Джена, — прикрикнул на старуху. — Ты либо домой, либо полезное дело делаешь.       Она для виду ещё покривилась, но пошла по домам.       — Разнесёт же, — Амелия плюнула ей в след и подошла к Джону. — Дай гляну, глаза слабые да я ещё помню что-то.       Джон передал ей платье, сам попытался развернуть какой-то свёрток бумажный, да тот рассыпался в руках, едва лента с него соскользнула.       — Да что ж… такое-то, — смягчился при чужой матери. Та едва не упёрлась носом в вышивку, вглядывалась в неё да так внимательно, что сразу стало ясно, что что-то узнаёт. — Мэм?       — Где-то я видала это, давно уж, но точно видала, дай ещё что-то, из утвари что, ну, — Джон сунул в узловатые пальцы деревянную ложку с несложным орнаментом. Амелия сделалась ещё более напряжённая, совсем нервная, бегала глазами по деревяшке, прижмуривалась то на один глаз, то на другой. — Видела-видела, да что ж такое-то, голова совсем дырявая стала…       — Когда хоть видела? — староста не особо надеялся на ответ, но место откуда дети могло сильно помочь. — Не по молодости ли?       — А и по молодости! — Амелия едва не подскочила на месте, сама влезла в вещи, разом позабыв про старость и немощь, вытащила мужскую рубаху, всмотрелась в неё. — Вспомнила! Ох, батюшки…       — Да что такое? — Джон со старостой подхватили осевшую женщину.       — Пиши в управу, я тебе скажу, что писать! Поверят, ой поверят, — она вырвала руки и дёрнула с неожиданной силой старосту к его дому.       Джон поспешил за ними.       Бабка руководила — силком усадила старосту за стол, сама всучила ему бумагу и перо, Джону дала шкатулку на настройку, чтобы он письмо «сразу к главному в управу, ой что будет, что будет». Диктовала:       — Пиши вот что: «В деревне Белые лисы, в округе Ябловых садов объявились дети из Старых Ям. Всё как по описи — три повозки, в первой семеро детей, во второй птица да козы, в третьей мебель да утварь. Взрослых с ними нет». Пиши-пиши, давай, — стукнула по столу, едва не сбила чернильницу. Обернулась на Джона: — Ну, настроил?       — Да, вот, — Джон поставил открытую шкатулку на стол — руны на ней мягко мерцали.       — Записал всё? А подписал?       — Да сделал я всё! — староста махнул листом.       Амелия схватила его, потрясла, давая подсохнуть, и сунула в шкатулку, громко хлопнула крышкой.       — Ой, что будет, — и села, наконец, на стул.       — Рассказывай, — староста склонился к ней, нависая даже сидя.       — Ох, — она прижала руку к губам. — А может не надо было? Пристроили бы детей, да и всё…       — Рассказывай! — староста грохнул кулаком по столу.       Женщина замялась, но через силу начала толкать слова наружу:       — Мелкая я была, много лет уж прошло, вы вон даже не знаете, — она стиснула пальцы и смотрела в окно, но не видела его — вглядывалась в свои воспоминания. — Была тут наша деревня, да вот за лесом, где озеро нынче — Старые Ямы. Уж не знаю, что там было, да только зимой почитай вся деревня снялась разом и ушла. Взрослые дошли к нам — почти голые, как их завели за порог, так и попадали, староста только ихний сказал, что дети на телегах должны следом прикатить, что мол условие такое было — все, кто старше десяти пусть своими ногами идут, а младше могут и телегами. Чего они только разделись все, я никак не понимаю. Дед мой потом с другими деревенскими ходили туда, а там только озеро это, словно всегда и стояло. Шуму было, ажно из столицы приезжали, да только не нашли никого. Стрясли со всех, кто что видел, кто что помнит — да наказали, как найдут хоть что-то сразу писать.       — Это сколько лет-то прошло? — староста смотрел на Амелию, но видно было, что мало ей верит.       — Ох, — она посмотрела на свои пальцы, начала загибать, — лет шестьдесят уж точно. А может и больше, сколько мне-то там было…       — Ладно, — Джон похлопал старосту по плечу, — не будем гадать, может и в управе ничего не помнят уже. Мэм, я помогу вам?..       Может ещё что-то хотел сказать, но в дом ворвались Колу и Джек. Замёрзшие — губы у них посинели и дрожали, кожа сбледнула сильно, их отчаянно трусило. Едва не упали, кинулись к печке, да та не была затоплена. Джон спохватился, стащил одеяла, накрыл их обоих, воду греть не стал, проверил только, что не холодная, и дал им.       Отходили они недолго, но в таком ожидании каждая секунда казалась невыносимо долгой, равной едва ли не часу.       — Там холодно, — первым заговорил Джек, — вроде смотришь — дорога как дорога, идёшь по ней, а потом оп, а ты вот прям сейчас можешь окочуриться. Мы бы так и шли, да ветром скосило, я с тропинки выпал, а там лес нормальный. Коула вытянул, да мы обратно пошли.       — Там — где? — староста внимательно всматривался в обоих.       — Да по дороге к озеру, — Коул шумно шмыгнул носом. — Глазом ничего не видно, зелёное всё, тропинка вытоптанная. Мы как отошли чуть — проверили. Дорога вся и тропка к озеру — зима зимой, а чуть в сторону шагнёшь нормально уже всё. Только не надо было этого делать. Оно не отпускает. Пару раз можешь войти-выйти, а потом всё — только у деревни нашей. Может и у озера, да мы сразу сюда рванули, как поняли, что так выйти не даст.       Староста зажмурился, сжал переносицу, потом глянул на Джона.       — Грейтесь, мы потолкуем пока мест, — вышел из дома. Джон за ним. — В управу письмо ушло?       — Да, я на Грейвза настроил, — Джон кивнул, посмотрел в окно на парней.       — Если всё так — у нас могут да хоть и сейчас появиться, — староста нервно оглянулся.       — Портал ради такого? — Джону не верилось. Портал — это толпу магов собирать, материалов сколько. На один портал их деревня может пару лет безбедно жить.       — Управа может и могла забыть, но, если Амелия не свихнулась, и тут столичные были — точно будут. Если не порталом — ждём письмо, там отпишут, когда ждать. Будет хоть что на собрании сказать. А пока надо дорогу ту перекрыть, отправь пару парней повдумчивей, объясни им всё, пусть стоят, сторожат.       Староста накаркал — едва Джон закончил пояснять, почему никого пускать не велено, над деревней раздался треск. Если бы он такой уже не слышал в армии — испугался бы. За треском потемнело небо, воздух сгустился, стал плотным как кисель, а потом взрывной волной толкнул в спину, заставив сделать несколько шагов.       Портал открылся за деревней — на старом поле, которое уже не сеяли. Наверное, стоило сказать спасибо людям из управы, что учли это.       Народу на поле было много — охрана, конные войны, маги, врачи и алхимики, обеспечение — и это только те, кого Джон узнал по форме. Прикинул, что прибыло человек пятьдесят, если считать только тех, кого он видел.       Что он там говорил — пару лет? На такой портал все десять деревня могла строиться и ещё другим деревням на коров да лошадей отстёгивать. Серьёзное дело, раз столько народу за раз притащили. Хотя это же столица — пригляделся к нашивкам и шевронам — она такие суммы может себе позволить за пару минут спустить.       Беспокоить должно было другое: все эти люди были подняты и переправлены за полчаса от силы. Им хватит сил и влияния перевернуть всю их деревушку с ног на голову, вытрясти из каждого всё, что они знают и не знают.       Среди неопознанных должны быть дознаватели.       Джон медленно выдохнул и глянул на парней. Те молча пялились на него, иногда кося на поле с людьми. От деревни уже спешил староста.       — Если что будут говорить эти — слушайтесь, спросят что — говорите только правду, не вздумайте даже отсебятину нести. Поняли меня?       — Дак это…       — Если спросят, кто сюда поставил — говорите, что я.       — Не совсем уж мы тугие, иди.       Джон кивнул им и направился вслед за старостой. Его уже взяли в оборот пришлые — спрашивали что-то, водили приборами вокруг, трясли бумагой, которую совсем недавно он и писал. Другие ставили палатки, ещё одни пошли Джону навстречу.       Двое мужчин в неприметной серой одежде.       — Где? — на слова они не разменивались.       — Телеги вон, дети в общем доме, — махнул себе за спину.       — Кто первым контактировал? — один из парочки ушёл в указанном направлении.       — Я, залез в телегу, детей вынимал, потом вещи смотрел.       — Кто ещё?       — Амелия, она в доме старосты была, ещё лошадей увели, но кто это был — я не знаю. Больше никто — люди боятся подходить.       — Что увидел?       — Дети в тулупах, вся телега тряпками завалена, чтоб не мёрзли. Во второй телеге мертвые животные да немного сена. В третьей — мебель и утварь.       — Ничего странного?       — Кроме замёрзших телег летом?       — Не ёрничай.       — Ничего.       Серый посмотрел пристально и долго. Джон отвёл взгляд почти сразу, уставился на лагерь, споро собираемый в поле — уже стояло несколько палаток, столы со стульями, собирали из камней места под очаги. Молчание затягивалось, по коже побежали разряды. Резкий выдох сорвался с губ, когда они достигли спины.       — В синюю палатку, — можно было не указывать, она одна такая стояла, но серый всё равно выразительно ткнул пальцем и внимательно посмотрел на Джона, оценил реакцию. Взгляд его и манера держаться изменились, ощущались теперь так, словно червь под кожу влез и копошится там. Нельзя было на такое реагировать, и Джон только кивнул и шагнул к полю, хоть и хотелось отряхнуться как собаке после воды.       В палатке встретили настороженно — не касались, хотя старосту крутили руками как хотели, только давали указания, как и куда встать да что делать. Джон выполнял всё молча, стянул рубаху, когда попросили, сделал вид, что не заметил взглядов, неторопливо оделся обратно; говорил только когда прямо спрашивали — сухо и строго по делу.       Но даже так отпустили его не быстро — вертели и крутили пару часов к ряду, смотрели в свои приборы и писали-писали-писали. Шкатулки их едва успевали моргать, так быстро они обменивались с кем-то посланиями. Джон рассказал им всё несколько раз подряд, под разными углами и с разными акцентами — кто где стоял, когда он подошёл, что и почему говорил староста и мельник, что увидел в телегах, на что первый взгляд упал, почему детям решил помочь, что почувствовал и подумал, когда первого коснулся, с кем потом контактировал, почему с Дженой поругался, как со шкатулкой старосты взаимодействовал, сколько раз Амелии коснулся, что в телегах искал, не видел ли раньше такие орнаменты, куда ходил и что делал с утра. Вытрясли всё про дневной ветер, записали, какие крыши сорвало и какие стога разметало.       Вышел из синей палатки Джон будто в другой мир — всё поле успели заставить, организовать кухни и проходы, даже траву между застелили чем-то твёрдым. Деревни за всем этим видно не было, шум стоял как в городе — и торопились все точно также.       — Деревенский! Ты, да ты! — это кричал стражник в столичной форме. — Все ваши на площади, и ты туда же. Выход там, видишь стрелочка?       — Я умею читать, — в деревне все умели читать, Джон не был исключением, но столичные, видимо, были уверены, что приехали к дурачью.       — Ну так шуруй тогда, что встал?       Джон снова смолчал. Вышел из лагеря, обходя людей — их было явно больше насчитанных раньше пятидесяти.       Во что их тихая деревня влипла?       Люди и правда собрались на площади перед общим домом. Обычно тут отмечали праздники — свадьбы и колеса года, все церковные события и восхваления богов; реже были собрания. Места было не особо много, и многие раньше посылали одного или двух членов семьи, но сейчас собрались все и оттого стояли плотно, едва не впритирку друг к другу.       Солнце клонилось к закату и длинные тени от домов падали на подиум, который сколотили пришлые. Стоявшего там человека едва было видно, выделялось только его бледное лицо, но хорошо слышно: он вещал о том, как теперь будет жить деревня. Вводимый режим мало отличался от казарменного — выход и вход контролируется, кто регулярно работает вне должен записаться у старосты, им организуют пропуска; праздное хождение по улицам не приветствуется, людей будут опрашивать о цели, если страже покажется что-то подозрительным — сопроводят к дознавателям. Особые распоряжения касались тех, кто контактировал с «зимними вещами и людьми» — им совсем воспрещалось выходить из дому, только являться по первому требованию в синюю палатку под контролем стражи. Завершил свою речь человек в тени своей ошибкой:       — Вопросы? Только по существу!       — А демонов-то вы заберёте иль мы тут все смёрзнемся? — это была Джена. Её вопрос выкриками подхватили другие люди и уже через несколько секунд и до того не спокойная площадь совсем разволновалась. Человек на трибуне если и пытался что-то ответить, то безуспешно — никакая магия не могла справиться с шумом, который создавал всё больше ярящийся народ. Кто первым кинул камень было не ясно, но одного его хватило страже, чтобы применить на всю площадь заклинание — люди застыли ровно как были. Джон знал, что задело всех, кроме меченных, и привалился к дому в ожидании, пока магия отпустит.       На подиуме снова заговорил человек, но уже совсем другим тоном:       — Если деревня будет оказывать сопротивление расследованию у нас есть все полномочия ликвидировать деревню. Ещё одна попытка бунта, и не важно, как она будет выглядеть и как будет организована — одним человеком или в сговоре — мы воспользуемся этими полномочиями и продолжим расследование без всякого сопротивления с вашей стороны. Заклинание будут снимать волнами — освободившиеся молча расходятся по домам. Если кто будет толпиться и сопротивляться — мы будем интерпретировать это как бунт. Староста с помощником, — глянул в бумаги, — Джоном МакТавишем остаются. Первая волна.       Людям дважды повторять не пришлось — разбежались, едва почувствовали, что свободны. Джон не собирался винить их явный страх, как и не собирался никого просвещать, что под ликвидацией подразумевается развоз всех по разным деревням на постоянное место жительства.       Так и ждал, пока всех не отпустят и на площади не останется потерянный староста да стража. Едва последние люди ушли подошёл к нему и встал чуть впереди, прикрывая сдавшего за несколько часов мужчину своим плечом. Не велика защита, но хоть так покажет, что рядом и поддерживает.       — Как же так, Джон, как же так, что теперь будет-то… — едва различимый шёпот колол спину.       — Теперь будет расследование, — едва ли причитания старосты требовали такого ответа, но дознаватель решил иначе. — Мы опросим каждого — всю деревню. И детей, как только они будут способны разговаривать. Ваши Коул и Джек — свидетели, ими уже занимаются врачи, их показания для нас имеют первостепенную важность. После опроса их отпустят по домам. Деревня будет жить необходимое нам время по озвученному режиму. Вы с охраной обойдёте дома и составите списки тех, кому нужен пропуск за официальную границу деревни. И вы же донесёте, что попытка побега также будет восприниматься как бунт. Ликвидировать мы никого не будем, но беглецов и их сообщников запрём до окончания расследования. Всё ясно?       Староста закивал как деревянный болванчик. Дознаватель внимательно посмотрел на Джона и, дождавшись его уверенного «Да», продолжил:       — Никто не собирается зверствовать, но расследование имеет характер государственной важности. По окончании мы либо оставим всё как было до нас, либо обеспечим переезд всем — если проживание здесь будет признано небезопасным. Сейчас вы идёте в общий дом и ждёте начальника стражи, обсудите с ним, как будете обходить дома. С ним же оговорите патрули и контроль уходящих в лес и в поля — ясно?       Джон подтвердил, что услышал. Подхватил старосту под руку и повёл его в общий дом. Там уже не было ни детей, ни их вещей, сваленных до того кучей в углу — кто бы ни забирал их, он оставил за собой полную чистоту.       Староста тяжело осел на лавку у стола и уставился на вход. Магия постепенно сходила с него — взгляд становился уверенным, плечи распрямлялись, руки перестали дрожать.       — Не знаешь, кто у них глава? — внимательно посмотрел на Джона.       — Сейчас нет, старый ушёл, пока я ещё был там, нового выбрали без меня, — качнул головой.       — И кто на его место мог встать тоже не знаешь? — выспрашивает подозрительно.       — Если бы я всех начальников знал, меня бы здесь не было, — Джон огрызнулся, но сразу пожалел об этом, сжал руку на плече старосты в извинении. — Прости.       — Ничего, все сейчас такие, — староста похлопал по ладони Джона.       Ждать начальника стражи долго не пришлось — магическое напряжение ещё не успело отпустить старосту, как в дверь постучали и сразу вошли.       — Сэр Саймон Райли, глава стражи…       Джон пропал на месте. Посмотрел в глаза этого Саймона и провалился в них с головой. Раньше он таких не видел — ни людей, ни глаз. Сейчас не смог бы даже сказать толком каких — таких. Сам Саймон, пожалуй, мог бы сойти за обычного, может чуть выше среднего, чуть шире привычного, чуть увереннее стоял в незнакомом месте — словно ему не полагалось по должности быть уверенным везде — но этого чуть там и чуть тут хватало на то, чтобы весь Саймон выделялся. А уж глаза… Вот они-то и делали Саймона — таким. Вроде и не смотрел прямо, скрылся за белёсыми ресницами, повернулся к старосте, но Джон его взгляд поджилками чувствовал — глубокий, словно видящий много больше, чем хотелось показывать.       Что он там говорил — Джон пропустил всё мимо ушей. Стоял, хлопал глазами, как дурачок, залип на эти чёртовы ресницы, словно блондинов в жизни никогда не видывал. Таких — пожалуй и не видывал, чтоб одними глазами до костей пробирал. А лицо спрятал, всё тряпкой до этих самых глаз и замотано…       — Джон! — окрик старосты и громкий хлопок ладонью вернули в мир. — Карту достань уже, а?       — Сейчас, — Джон торопливо подошёл к полкам и принялся рыться, выигрывая время прийти в себя, словно это его тут магией накрыло. Может и накрыло, он давно уже не… Нужный свёрток нашёл почти сразу, но Джон всё равно покопался ещё несколько секунд, перекладывая стопки бумаг и заглядывая в щели, показательно вздыхая. — Вот, — вернулся, развернул его аккуратно на столе, расправил скрутившиеся края, придавил их лежащими тут же грузиками и отошёл подальше от пронзительного взгляда.       Надолго, в прочем, не получилось — вернули недовольным окриком. Пришлось смотреть на бумагу, ни черта на ней не видя, поддакивать чему-то, тыкать пальцем в места на карте под недовольное ворчание старосты и заданные по третьему кругу вопросы, отвечать невпопад, едва понимая о чём речь.       Джон запомнил этот разговор кусками: вроде бы обговорили всё что обозначил дознаватель, сэр Саймон Райли не выглядел недовольным — хотя что по нему скажешь, по лицу этому закрытому, по прямой спине да по вышколенному шагу, которым он вышел из общего дома, пригнувшись в низком проходе. Даже не оглянулся ни разу, после того как сказал: «Я вас услышал. Если будут ещё вопросы — найду», — и развернулся; хотя Джон отчего-то ждал — хотел — этого внимательного взгляда.       — Ох, Джон, — староста сгорбился на лавке, закрыл лицо руками. При людях, при деревенских, он бы себе такое не позволил. — Красиво они говорят, да не верится мне. Что б столичные о нас беспокоились? Перевернут всё тут и дело с концом. И нас туда же. Вон они как легко нас там жахнули магией своей… А с тобой что будет?       — Ничего, — может и пользовался сэр Саймон Райли какой магией — без него будто дышать легче стало. Джон мазнул языком по пересохшим губам, но лучше от этого не стало: во рту была такая же сушь. — Ничего не будет, ни со мной, ни с деревней. Они ж при исполнении, каждое слово в кристаллы пишется.       — Кому какое дело до тех камней? — староста хрипло рассмеялся. Он не был старым, ещё даже внуков не дождался, но сейчас выглядел словно друид из тех, что почти с природой сроднились — как кусок старого дерева. — Что нам с этих камней будет, если они всю деревню решат? Ну осудят их, ну повесят этого Райли…       — Не повесят его, — Джон подавил истеричный смешок. — Таких не вешают.       — Ох как мне с этого легче стало! — староста хлопнул руками по коленям и поднялся. — Теперь, если нас закопают, не буду переживать, что эту рожу белую следом вздёрнут!       — Да не о том я, — но староста уже ушёл, звучно хлопнув дверью.       Джон остался в общем доме один — в непривычной чистоте и тишине.

***

      Жизнь сделалась странная — тягучая и размеренная, неторопливая до того, что интереснее было следить за тем, как луч солнца от стены к стене переползает, чем глядеть в окно, где строго по расписанию ходили жители деревни под конвоем хмурых стражников в форме, которая более была не доступна Джону. Его долгое время не вызывали, оставив наедине с полной неизвестностью: общаться между собой селянам запретили, а если надо было передать какую-то информации всё писали на бумаге и давали читать страже; семьям наверняка было проще, кто-то что-то да слышал в разных углах.       Ожидание не мучало Джона: оно текло через его дом и по его венам; то вынуждало прирасти к окну, следить за стражей и дознавателями; то приковывало к кровати, неспособного пошевелить даже пальцем. Разум его захватил сэр Саймон Райли, его глаза и его голос. Джон силился вспомнить все его составляющие, но разум выхватывали белёсые ресницы и блуждающие тени за ними; ощущение взгляда где-то под костьми черепа и за душой.

***

      За Джоном сэр Саймон Райли пришёл сам. Постучался, дождался разрешения, вошёл, пригнувшись и отряхнув обувь, снял головной убор; тряпку, однако, оставил на лице. Остановился, преступив порог, и дом тяжёлой пеленой накрыла тишина.       Из-за светлых ресниц на Джона смотрели светлые до прозрачности глаза: виделся один зрачок и лишь на свету радужка бликовала серым. Отчего-то казалось, что в прошлую встречу они были карими, но то могла создать густая тень — много ли тогда Джон рассмотрел? Ресницы эти, да и всё, ничего больше вспомнить не мог.       Зачем думал только? Чтобы выныривать из затягивающих мыслей как из старого болота?       — Вас хотят видеть маги, — заговорил, наконец, уронил слова словно камни в пух и пыль. — Сейчас.       — Да, — Джон едва смог разлепить губы. Собираться ему было незачем, только обуться, но и об этом он едва не забыл: шагнул за сэром Саймоном Райли, открывшим дверь, словно привязанный, будто верёвкой какой примотало. — Конечно.       Сэр Саймон Райли вёл по опустевшей деревне, уверенно сворачивая в узкие переулки и сокращая путь через чужие подворья. Он молчал, а Джон смотрел на его прямую спину, на покачивающийся у бедра меч, выбивающиеся из-под обмотки вокруг головы светлые волосы — совсем как ресницы, едва не прозрачные — и не решался открыть рот. Они шли по дворам и улицам, мимо замолкших домов и пустых скамеек, через площадь, уставленную столами, но столь же беззвучную: люди за ними работали, не прерываясь на разговоры. Деревню словно захватили призраки, до того тишина была всеобъемлющей.       Сэр Саймон Райли привёл их в тот же лагерь за окраиной, но размеры его поразили Джона — палатки расползлись на всё поле, уходя к лесу и в стороны, охватывая деревню. Был виден край временного плаца и выстроившиеся на нём солдаты, пестрели флагштоки медиков и снабженцев… Всё выглядело как расположение армии.       В душе собралось тяжёлое и склизкое, заворочалось взволнованное непонимание. В своём доме, видя только стражу да соседей, изредка — дознавателей с магами, Джон не мог представить подобного. Даже не мыслил о таких масштабах, отчего-то слепо уверовав в то, что случившееся — временное помешательство. Что всё раскроется быстро и безопасно для деревенских; что прибывшие найдут ответы на свои вопросы и покинут их тихий край, пусть и оставив свой след. Но всё видимое говорило ярче любых слов, как ничто иное показывало, что иначе теперь надолго.       Может статься, что иначе — это теперь их новая жизнь.       Маги работали с Джоном, едва ли отличая его от вещи, разве что очень опасной, словно он мог навредить им ложками и тряпками из обоза, которые ему из раза в раз нужно было брать со стола. Он выполнял их указания молча, погружённый в мысли, который не смог бы собрать во что-то целое даже при должном старании. Обрывки несвязных воспоминаний со службы, слова старосты и старухи Джены, указы дознавателей и стража, мелькавшая в окнах, собственные предположения и чёртов сэр Саймон Райли, с которым хватало лишь краткого взгляда из-под ресниц, чтобы мысли смешивались — всё слиплось в единый ком без всякой логики и смысла.       До порога дома отконвоировали двое стражников, ничем не отличимых от каждого такого в лагере. Только с захлопнувшейся дверью Джон понял это — насколько увяз в бессмысленных размышлениях. Его выводы не давали ему ничего, кроме новых витков мыслей, лишённых смысла в той же степени, какую имел смысл визит главы стражи в дом… А кем был Джон? Кем был каждый житель их деревни, в особенности — такие, как Джек и Коул, трогавшие вещи и детей? Дознаватель назвал их свидетелями, но таковых не запирали без права связи с внешним миром.       И что было в тех вещах, что они несли в себе, что маги перемещали их лишь магией и хранили в изолированных ящиках? За столько времени, сколько Джон сидел в неизвестности, неужели нельзя было узнать даже то, насколько они опасны? Что они вообще делали всё это время?!       Джон понимал, что в его ярости смысла не больше, чем в дырявой ложке в бульоне, но никак не мог успокоиться. Кидался из угла в угол, смотрел в окно, на темнеющую улицу, на патрули, на соседей, ходящих потерянными тенями, и злился от их вида только больше. Ничего, совершенно ничего, не мог сделать, и бессильная ярость лишь заходилась на новый виток.       Злоба выматывала, вытягивала из жил все силы, не оставляя ничего взамен. Она потопталась по Джону, вытанцевала на нём, словно самая преданная любовница, оставив после себя выжженное ничто, будто самый яркий пожар.       Сил в его теле не осталось. Джон повалился на кровать, так и не сняв сапоги и верхней одежды.

***

      Во второй раз сэр Саймон Райли пришёл на следующий день ближе к ночи. Снова постучался, вошёл в дом, снял шлем и снова сказал:       — Вас ожидают маги. Сейчас, — уточнил, будто Джон мог не понимать, что это не просьба подойти с утра, как время появиться, где-нибудь после всех неотложных дел. Он поднялся и пошёл следом за сэром Саймоном Райли, мало чем отличаясь от первосортного зомби — разве что от него не несло ничем не скрываемым запахом разложения. Или несло — редкие встреченные соседи шарахались от маленькой процессии как от заражённых. Джон не мог их винить. Сейчас он не мог ничего, обессиленный и лишённый всякого понимания происходящего.       Он переставлял ноги, слепо следуя за светлыми волосами и широкой спиной, манивших его с небывалой силой.       Это — эта сила и это желание, которое Джон не мог объять и понять — прорвались, когда не осталось совершенного ничего, что заставляло его двигаться дальше. Всё, на чём зиждилась его жизнь, с таким трудом выстроенная после… после всего, рухнуло с первым шагом людей из столицы сквозь портал. Может и раньше, может стоило винить Амелию, чёртовы повозки, детей в них. Вот только не выходило, сколько бы злости в себе вчера не наскребал Джон; всё лилось на магов и военных да на дознавателей. Он понимал, что вины этих людей не больше, чем вины дождя в размытых пашнях; пришлые были той же стихией, неизбежной и безразличной к чаяниям живших под ней.       Светлые пряди, белые едва ли не как снег, подчиняясь ветру взметали вверх и в стороны, то открывая сильную шею, то скрывая её. Джон следил за ними, как за последней надеждой; стоило оторвать взгляд и мир начинал кружиться и вертеться, а земля утекала из-под ног. Это не было нормально — ничто в жизни больше не было нормально, и Джон совершенно не мог представить, на что можно было опереться.       Не на чёртового же сэра Саймона Райли, в самом деле?       Вот только он стал им — за такой краткий срок, что оставалось только диву даваться — маяком.       Ворвался в жизнь вместе со всем тем бедламом, перевернул мысли и вывернул чувства своими чёртовыми глазами. То ли серые, то ли карие, одни боги ведают, какие: Джон невероятно устал не понимать даже такую простую вещь. Смотрел в них то исподволь, то прямо, но не мог разобрать ничерта.       Сэр Саймон Райли привёл его к той дороге, с которой прикатили телеги. Старая и укатанная она вела вдоль полей и леса, забирала крюком к озеру. Можно было б проложить и прямее, но кто б дал на это денег деревне. Если Амелия не врала — вот уж вряд ли, старуха могла посоперничать прямотой с хорошим мечом — то дорога обретала смысл.       Маги оставались магами — велели одно и другое, смотрели на Джона сквозь чары и подозрения. Он продолжал не понимать, ходить от одной метки к другой, описывая свои ощущения так многословно и подробно, как ничто в своей жизни не описывал до этого. Зато понял Коула и Джека: мороз с одной из меток пробирал такой, что кости начинали скрипеть. Маги спрашивали видит ли он хоть что-то, но Джон видел лишь укатанную дорогу да уставшую от жары зелень, о чём и говорил из раза в раз.              И в третий, и в четвёртый, и в пятый визит повторялось одно и то же: Джон вырывался из своего дома и мыслей одной лишь силой присутствия сэра Саймона Райли; выныривал, словно из затхлого болота, плёлся за его спиной и его голосом, словно в существовании Джона не осталось больше ничего. Ждал этих кратких встреч, как луна ночи — жил его сухим голосом и пугающим взглядом.       Встречи отличались временем суток и лицами магов; может ещё чем, но Джон в таком не разумел. Чары и заклинания оставались для него невнятной белибердой; магия — камнями, с которыми мог работать лишённый силы, да артефактами, как та шкатулка.       Он ходил и ходил, замерзал до синих губ и стылых конечностей; отогревался горячими отварами и возвращался из раза в раз на мёрзлую тропку, чувствуя взгляд сэра Саймона Райли у самого сердца. Он не уходил никуда — стоял каменным изваянием у входа в палатку или у ворот; смотрел и не смотрел на Джона.       Что отличалось каждый раз, так это дорога до места маленькой казни.

***

      — Зачем я им? — Джон спросил у прямой спины и белых волос.       — Тебя отпускает, — сэр Саймон Райли не мог прославиться многословностью.       Больше Джо не спрашивал, сэр Саймон Райли — не говорил.       Эти три слова вытянули из Джона душу; страх душил и ворочал кишки раскалёнными вилами. Джон не мог объяснить своего состояния — бояться следовало магов, отгораживающихся завесой тишины от мира. Сэр Саймон Райли просто был: конвоировал от и до дома; захватил мысли и вывернул душу. И совершенно ничем не навредил. Не так — встретил у ворот продрогшего до костей Джона одеялом и молчанием.

***

      — Что я должен увидеть? — Джон едва попадал зубом на зуб, его трясло от холода, и толстое одеяло совершенно не помогало. Кружка с отваром стояла на столе — Джон скорее расплескал бы всё до капли, чем выпил.       — Зиму, — сэр Саймон Райли сидел напротив. Солнце светило ему в лицо, но он не щурился. Даже так Джон не мог разобрать цвет глаз — они то отливали серебром, то в танце теней от ресниц казались свежей пашней.       — Я только мёрзну там, — мороз отобрал у Джона всякий страх перед сэром Саймоном Райли.       — Каждый раз всё сильнее, — склонил голову в бок, прищурился наконец, — но тропа отпускает тебя.       — А кого-то нет? — руки, наконец, перестали трястись. Сэр Саймон Райли подал кружку.       — А кого-то нет, — смотрит, как Джон торопливо пьёт, отогревая промёрзшие пальцы. Джон думает, что они так и останутся синие.

***

      — Тут один я, — Джон имел в этом странную уверенность. — К магам водят только меня.       — Да, — сэр Саймон Райли смотрел на Джона в ответ. Был ли он человеком?       — Почему? — глаза его бликовали, отливая серебром. Джон помнил, что час назад, когда сэр Саймон Райли вошёл в его дом, они были как крепкий чай.       — Маги видят в этом смысл, — маска скрывала лицо, но Джон думал, что сэр Саймон Райли улыбается. Приучился угадывать его настроение по мелким морщинкам и тону голоса, по наклону головы и движениям.       — А ты? — в голос пробралась дерзость.       — И я, — ресницы скрыли взгляд; Джон увидел дубовую кору, когда они поднялись.

***

      — Почему ты водишь меня? — мороз отпускал неохотно. Джон прятал посиневшие пальцы под кофтой.       — Конвоирую, — сэр Саймон Райли лил отвар в кружку.       — Так — не конвоируют, — слова дрожали и кусали губы. — И такие — не конвоируют.       — Какие? — одеяло легло на сгорбленные плечи Джона; окутало странным, колючим теплом.       — Ты — глава стражи, — словно это не было очевидно. Словно не по воле сэра Саймона Райли вся деревня жила как под арестом. Может и не по его, но Джон не знал ничего. Хотел, да встречал только молчание.       — Да, — сэр Саймон Райли присел на корточки перед Джоном, одёрнул края одеяла, чтобы они прикрыли ноги. Джон не помнил в своём доме такого большого.       — Слишком… высоко для конвоя, — тепло пробралось под тонкую одежду; казалось, что в душу.       — Я волен распоряжаться личным временем на своё усмотрение, — он остался на корточках, смотрел Джону в глаза и держал кружку.       — Это не ответ, — отвар растёкся по языку мёдом. Это не было ответом — только добавило вопросов.       — Я наблюдаю, — сэр Саймон Райли поднялся и вышел из дома.

***

      — Они сократят время своих изысканий, — сэр Саймон Райли грел промёрзшие ладони Джона в своих. Разглаживал синеву пальцами, выводил узоры, в которых Джону мерещились руны и тайные знаки.       — Кого они послушают, — это было почти горячо; Джон не смог бы отказаться от этого ощущения ни за что в жизни.       — Меня, — дыхание опалило кончики пальцев.       — Хорошая шутка, — губы у Джона дрожат, но он упорно тянет неровную улыбку. — Ты же только глава стражи. Слишком… высоко для тебя.       Глаза напротив бликуют и переливаются, тянут к себе и в себя.       — Пожалуй что так, — под маской губы сэра Саймона Райли дрожат и дёргаются. Он имеет какой-то секрет — это Джон чувствовал всем нутром — что-то очень большое и тяжёлое ворочалось в его зрачках, пряталось за ресницами, тенями металось за маской и сочилось из складок одежды.       — Не надо, — Джон смотри, как в глазах сэра Саймона Райли разливается то серебро, то золото. — Я справлюсь.       — Я знаю, — в тенях напротив пустота и смирение. Джон не понимает, как они уживаются вместе, но видит их.

***

      — Я знал, что ты что-то прячешь, — Джон смотрел на светлый затылок, на длинную шею, на прижатые к спине крылья. Таких не ждёшь от кого-то вроде сэра Саймона Райли — едва прозрачные, многократно сложенные, бликующие, если расправить их на солнце; как у стрекозы небывалых размеров; словно лучший в мире витраж, вместивший в себя жизнь мастера. Неожиданно сильные: Джон не думал, что они могут унести даже самого Саймона, но они вдвоём стояли у чёртового озера, в чёртовом лесу у начала чёртовой дороги.       — Как и ты, — маски Саймон не снял, но золото и серебро затопили его глаза целиком; плескались, будто растопленные огнём.       — Ты что-нибудь чувствуешь? — Джон обходит его, ведёт кончиками пальцев по складкам — совсем как стрекозиные. Гибкие и прочные, совершенно удивительные. Будто стеклянные, до того тонкие, тронешь и разлетятся сияющим крошевом.       — Нет, — Саймон оборачивается, смотрит на него и не смотрит — Джон не может больше этого понять. Сэр Саймон Райли ловит его руку, ведёт горячими пальцами по запястью и прижимается щекой к ладони. Джон чувствует ткань и подушечками гладкую, едва ли человеческую, кожу. — Ты знаешь, кто я.       — Слышал о таких, — не спорит, да и Саймон — не спрашивает. Молчит долгие мгновения, смотрит и не смотрит на Джона. Начинает говорить крошащимся шёпотом:       — Здесь была деревня, — прикрывает глаза и ластится. — Мы считали эти земли своими, но был договор. Пусть живут, главное — не трогают нас. Мы не приходим в деревню, они — в лес. Не трогают наши травы, не зовут наших детей, не ищут к нам дорогу.       Джону мерещатся блики из-под светлых ресниц, Джону кажется, что весь Саймон светится.       — И что-то пошло не так? — слова склеивают губы, вязнут на языке. Джон растворяется в сейчас и в Саймоне.       — Что-то пошло не так, — Саймон притягивает второй рукой за талию к себе, укладывает отяжелевшую голову Джона на свою грудь. — Люди пришли с вилами, мы отпустили только детей. Забрали земли и их жизни.       — Как? Как ты… среди людей… — в его объятиях тепло. Джон чувствует, как губы Саймона прижимаются к макушке.       — Чшш, я расскажу тебе, — Саймон подхватывает на руки, когда ноги уже не держат Джона. Укладывается вместе с ним, заворачивает в крылья. — Позже. Смотри.       Джон открывает глаза. Сквозь завесу крыльев, будто через мутное стекло, было видно, что берега озера укрывает снег. Под солнцем блестели макушки сугробов, воду сковал лёд, а обледенелая тропа вела из леса. Вдоль вытоптанной дорожки цвели поздние цветы, прихваченные изморозью; трава хрустит от порывов ветра; зелёные листья кружатся в искрящемся от мороза воздухе.       — Маги?.. — Саймон ведёт губами по выгнутой шее. Дыхание Джона сбивается, и он не может закончить вопрос; он не видит лица Саймона и хочет этого больше всего на свете.       — Хотели увидеть это, — Саймон понимает его. — Портал? Шанс попасть к нам? Захватить нас? Уничтожить? — голос его полнится вопросами. Руки его оплетали Джона всё сильнее, притягивали к горячему телу. — Они не смогут. Их никто не приведёт, в них нет нашей крови, — голос его становился ниже и глубже, превращаясь в рокотание: так звучали горные реки и разгневанные моря. Объятия его тяжелели; всё больше Джону мерещилось, что его держал не фэйри — то был жар огня и холод зимы.       Языки пламени жадно лизали его руки, проникая под кожу, мороз оплетал грудь и стремился к самому сердцу. Горячее и ледяное сплеталось в жилах Джона, забирая себе всё больше, каждый кусок того, что было Джоном. Ладони Саймона скользили по спине — вверх и вниз, вверх и вниз — и вместе с ними бежали огонь и холод.       По бёдрам и ногам, по коже и под ней.       Джон смотрел в глаза Саймона и видел в них весь мир и все звёзды; небосвод кружил с Джоном; небо обняло его. Вечное и мимолётное оживало в нём, скользило по коже, метило Джона и позволяло оставлять следы на себе.       Саймон тёк в Джоне и обтекал его, словно река; уносил с собой бурным течением; вмораживал в проруби и тянет к небесам с предрассветным туманом. Они прорастали свежей травой и опадали колючими снежинками.       Джон то видел своё сплетающееся с Саймоном тело, окружённое хрустящим снегом; то чувствовал всем собой, как течёт зелёный сок из промятой их телами зелени. Видел, как трепещут стеклянные крылья на летнем ветру и сквозь них набирающий силу буран. Видел свои объятые огнём кости и видел их в снегах, с прорастающими сквозь рёбра ландышами. Видел глаза Саймона — морскую пучину и рассветное солнце — видел в них начало и конец всего сущего.       Джон рождался в его руках и умирал.