Останемся друзьями?

Может быть, в какой-нибудь сказке, написанной Дурином, бродячий котик и отвергнутый всеми дракон могли бы поселиться вместе, чтобы никогда не разлучаться. Может быть... Но это не их реальность. Хоть они и пара. Взять лист, обмакнуть перо в чернила и написать приветственный абзац. По привычке провести языком по краю конверта, прежде чем вспомнить, что это бесполезно. Смутиться... Сидеть, отводя взгляд на колеблющееся пламя свечи, чтобы вспомнить и целиком осознать: ответа можно не ждать. Ответа не будет. Но это не важно. Ничто не способно умерить его искренний пыл. У меня всё отлично. У нас всё отлично. Всё идёт своим ходом. А как ты? Как учёба? Пожалуйста, напиши, как будешь свободен. Я очень жду. Очень жду... Вот и всё. И, конечно, ни в одном письме он даже словом не обмолвился о своём грядущем дне рождения. Вдруг это напугает его? Вдруг это заставит его отвернуться навсегда? Дурин... на самом деле слегка стыдился того, что мало понимал природу чувств странника. Его прошлое. Но он очень не хотел его чем-то обременять. — Ты мне нравишься. Эти холодные слова заставили сердце биться чаще. Дурину, только что шокированному, захотелось вмиг расплакаться прямо здесь, даже не боясь показаться маленьким, беззащитным и таким слабым в своём нескончаемом потоке чувств. Совсем не такой ответ он ждал на своё признание... но, боже, как он счастлив! — Правда? И только после того, как Дурин смог искрящимися, счастливыми глазами взглянуть в лицо Касаччи, он увидел... какую-то пустую отрешённость. Тупую боль в синих глазах, которые смотрели мимо дракончика. Куда-то сквозь него, далеко вперёд, но при этом в прошлое. Необозримое и давно забытое. — Да... От расцветших в мгновенье бутонов до опавших лепестков, уродливо съёжившихся, отделяет один взгляд. Сразу после лета наступает осень. Привычка странника — появляться нежданно-негаданно. Желанный, но без приглашения. И хоть Дурин не мог поверить в то, что тот правда прибыл за день до праздника, он был по-настоящему счастлив. Старался не обращать внимание на то, что тот прячет глаза за шляпой и вовсе на него не смотрит. Это же Касаччи. Его любимый, первый друг... ответивший ему взаимностью. Он приветственно и несдержанно обнял его. Но Касаччи не ответил тем же. Хоть и не отстранился. Казалось, он смотрит сквозь него. Странник никогда напрямую не спрашивал о его успехах. Он никогда не спрашивал, как ему живётся в Мондштадте и всё ли хорошо. Но это и нестрашно. Дурин всегда рассказывал первым. Будто не замечая эту пустоту, окутывающую его в ответ. И по-родному плотно сжатые губы. «Я сделал это сам!» Раздавался звонкий голос дракончика. Счастливая улыбка. Перед собой Касаччи видел блюдо с мясом, кажется, рагу. С заботливо вырезанными яблочными кусочками. То, чем Дурин всегда обещал его угостить. Конечно, сам. Конечно. Голос Дурина хоть и звучал весело и ярко, кажется, скрывал какую-то дрожь. Уголками синих глаз странник наблюдал, как тот неловко садился напротив, неловко улыбался и неловко теребил рукава. «Это только пробная версия... Тебе нравится?» Касаччи сам не заметил, как неспешно разрезал ножом кусочек мяса и поднёс ко рту. Механически прожевал. Мыслями он был совсем далеко от Дурина. Попутно и жалел об этом, и корил, и не винил. В мясе не хватает специй... «Да» — Не туши свет, — отбросив покусанное от волнения перо в сторону, Дурин отложил лист. — Я сейчас! Он сначала вскочил, затем будто вспомнил что-то и нервно поправил бумагу. После осторожно, точно собственное дитя, поднял подсвечник с горящим пламенем. Он улыбался. Таким же неловким, но милым жестом вернул его обратно. Точно настоящий дракон, сохраняющий сокровище. Странник ничего не ответил. Он стоял у окна, небрежно облокотившись спиной о подоконник, и наблюдал за улицей скучающей синевой, словно одинокий домашний кот, насилу запертый здесь. Он никогда не говорил, что ему надоело слушать истории Дурина, которые тот записывает каждый вечер. Взглянув на него разок, дракончик большего не сказал. Он пробирался сквозь бардак собственной комнаты, натыкаясь на бумажные звёздочки, книги, старые перья... Мысленно пообещал себе прибраться здесь. Затем выбежал из комнаты. А вернулся спустя пару мгновений с сесилией в руках. Он нёс её бережно, не желая случайно поджечь. Хотел войти и воскликнуть: "Глянь, что я нашёл!" и дополнить ею свой рассказ. Выдать подробное и немного сбивчивое изложение того, как Альбедо делился с ним советом по засушиванию цветов. "Это немного жестокий, но зато надёжный способ сохранить красоту чего-то столь хрупкого, правда же?" Но Дурин не успел ничего сказать, так и застыв в проходе. Он наблюдал у своего стола Касаччи. Тот на него не смотрел. — Уже поздно, — сказал странник спокойным, почти ледяным голосом. А затем безжалостно потушил свечу. Дурин потянул его на праздник. Он знал, что Касаччи не нравились шумные места, но странник не избегал его. И не настаивал. А Дурин с радостью провёл бы этот день с ним наедине, подальше от толпы знакомых и друзей. Но разве можно отказать в компании тем, кто тебя поддерживает? Кто столько приготовил для тебя? Именинник чувствовал себя так неловко от факта собственного рождения, что по привычке оглядывался на брата. Но Альбедо и сам в этот день на странность выглядел особенно отрешённым и задумчивым. И даже... несчастным. Хотя, когда ловил взгляды Дурина, вежливо улыбался, мягко подталкивая его к веселью. Почему они все так не любят дни рождения? Что-то скреблось на сердце Дурина, но тот не понимал почему. Он и не должен. Ведь иначе расстроит друзей Мондштадта, которые так много для него сделали. Ведь это первый день рождения, который он проводит в городе свободы, на своей родине... «Смотри, фейерверки!» Рассыпаясь в благодарностях своим друзьям за этот чудесный вечер (выпивка, блюда и подарки — всё чудесно), он тянул за руку Касаччи, с восторгом показывая рукой на взрывные искорки, исчезающие в синеве. Спасибо, ведьмы. Спасибо, Кли, за восхитительную импровизацию фейерверков. Спасибо всем, кто любит его. Спасибо жителям Мондштадта за этот чудесный день. Спасибо... И тут Дурин вновь обернулся на Касаччи, но уже с тревогой. Будто вспомнил, что его самый близкий и дорогой человек так ничего ему не подарил. Он не услышал "с днём рождения" из его уст и ни разу не видел радости в глазах. Касаччи плавно перевёл взгляд с фейерверков на Дурина и, кажется, уловил намёк. «Пойдём» Так они оказались за городом. Никого это не смутило. Дурин устал после яркого праздника, преисполнен благодарностью, восторгом, но и слегка встревожен. Когда они остались вдвоём, Касаччи приблизился неспеша, закрыв ему глаза ладонью. Своей прекрасной, своей мягкой ладонью в беспалой чёрной перчатке. Дурин задержал дыхание. Казалось, его сердце замерло, когда он всеми фибрами души ощутил присутствие губ в сантиметр от собственных. «Дурин...» Он не видел лица странника. Слышал взрывающиеся в воздухе фейерверки. Они со свистом летели вверх и взрывались, оставляя сладкое послевкусие тишины. «Давай останемся друзьями» Взорвался ещё один фейерверк. Последний. Он положил конец дню, когда маленький Дурин вылупился из яйца. — Мне нравятся сказки, — сказал Дурин с мягкой улыбкой, перелистывая страничку. — У них всегда хороший конец. Он жался поближе к страннику. Ему нравилось ощущать его присутствие, пускай тот не был наделён теплом. Живой, но не дышащий, без чего-то бьющегося внутри, Касаччи напоминал ему вазу, которую только и оставалось, что наполнять собой, своей любовью и светом. А этого у Дурина было в избытке. Поэтому вовсе необязательно отвечать тем же. По крайней мере в таком же количестве. — Это ложь, — горько ответил странник, пробегаясь глазами по новой главе. Дурин взглянул на него вопросительно, точно не понимал, к чему такие едкие слова. Тот вздохнул. — Сказки, — медленно пояснил он, точно нехотя, точно ему не хотелось повторяться. — это выдумка. Дурин улыбнулся. Ложь — отрицать очевидное. Не читая сказки, Касаччи не познакомился бы с ним. — Моя мама однажды написала чудесную сказку, — Дурин ответил с необъятной теплотой в голосе, напоминая про то, как именно он родился. Из сказки. Из желания его матери написать ему счастливую судьбу, чтобы тот жил как добрый дракон, а не злой. — Разве это не прекрасно? Странник промолчал. Дурин понял, что тот не собирается отвечать: Касаччи снова уткнулся в книгу с таким осуждающим прищуром, будто ему не нравилось ничего из происходящего. — И раз моя мама любила писать... — тихо прошептал дракончик. — Я тоже хочу научиться. Если бы я написал историю про нас, думаешь... там не было бы счастливого конца? Касаччи поднял на него взгляд. Вновь какой-то пустой, но полный сожаления. И не к своим словам, а к наивности маленького глупого дракончика. Это почти бы обидело Дурина, если бы он не знал Касаччи так хорошо. — У сказок всегда хороший конец. Повторив слова Дурина, странник молча перевернул страницу. Ночной ветер колыхал синие волосы. Медленно покачивались ленточки, точно палуба на воде в штиль. Он сидел на берегу реки неподалёку от стен города и смотрел куда-то вдаль, поджав обнажённые колени под себя. Трава щекотала ступни, но он не обращал внимания. Касаччи не мог заставить себя сделать вдох. Хоть и в одиночестве, он чувствовал себя так, будто его поймали за преступлением, оставалось лишь поднять руки и признаться: да, это сделал я. Тут он услышал тихие шаги позади себя. Не обернулся. Всё равно поля шляпы скрывали выражение его лица. «Ты не ушёл» Что-то защемило в груди, хоть и не должно. Хотелось столько всего едкого высказать, но вместо этого он поджал губы. Так и остался скучающе смотреть за гладью воды, в которой переливчито отражались звёзды. Это было несправедливо. Это было неоправданно жестоко. Это было непростительно. Но Дурин всё равно сел рядом с ним. «Ты правда меня не любишь?» «...даже совсем чуть-чуть?» Он спрашивал это таким глухим и тихим, но в то же время вовсе не обиженным голосом, что, казалось, просто не мог понять. Хотел, но не мог. Мысленно Касаччи делал всё, чтобы отстраниться от него всем своим естеством. Хотя тело и оставалось неподвижным. Нравится. Люблю. Хочу быть вместе. Всё это слишком чужие слова. И они приносят боль. Пусть Дурин будет сильным. Пусть идёт дальше. Пусть найдёт друзей, которые не доставят ему столько проблем. И всё же... «Люблю» Такой же мёртвый голос, отдающий лёгкой хрипотцой. Привычный, родной, но такой болезненный. Он не смотрел на выражение лица Дурина с того самого момента, как покинул его тогда. Молча. Ничего больше не сказав, будто всё это было лишним. Точно дракончик должен был сам понять, что совершил опрометчивую ошибку. И вдруг. Бам. Рога ударили о его плечо. Не сильно, даже мягко, но тело напротив всё равно вздрогнуло. «Это то, чего ты хочешь?» Холодная пропасть, в которую протягиваешь руку. Леденеют пальцы, а ты всё тянешься к долгожданному сокровищу, но ничего не находишь внутри. Ты слишком мал, а глубина такая огромная, что готова поглотить целиком, без остатка. Поморгав, синие глаза озарила еле заметная искра, когда странник пытается осмыслить вопрос. На глади воды всё так же рябили звёздочки. Лёгкий ветер шумел в волосах... «Это и есть твоё желание?» Поступок, что не можешь оправдать. Проблема, которую нельзя решить. Касаччи хотел заставить себя встать и уйти, но не успел, потому что в тот же мог руки в белых перчатках резким, почти наглым движением сомкнулись на его ладонях. В синих глазах проскользнул испуг, тут же сменившись осуждающим недоумением. И странник, наконец, взглянул на Дурина. Губы дракончика сомкнуты в дрожащую линию. Это не улыбка. Вишнёвые глаза горели решимой горечью, едва-едва сдерживая накопившуюся в уголках влагу. Он сильнее, отчаяннее сжимал руки странника. «Говорят, желания людей сбываются в день рождения...» Что-то с оглушительным грохотом разбилось в груди у Касаччи. Ошеломлённый, он догадывался, к чему всё идёт. И ему хотелось выкрикнуть: "не надо!", обозвать, сказать, что это ужасная, просто отвратительная идея. Ему хотелось помотать головой и, в конце концов… расплакаться. Как раскаявшийся преступник в зале суда, услышавший приговор в пожизненное. Хотелось. Но странник не смог. Горький ком в горле не давал ему вымолвить ни слова. По лицу Дурина расползлась неровная, и всё же такая честная улыбка. Полная грусти и любви. «А я ещё не загадал своё»