Маленькая мечта

Им Сори исполнилось семнадцать лет три дня назад. Он сидел на подоконнике в своей комнате, прижимаясь спиной к холодному стеклу, и смотрел, как во дворе шумная компания ребят запускает в небо китайские фонарики. Было слышно, как они смеялись, перекрикивались, толкали друг друга плечами. Кто-то громко скомандовал: «Давай на счет три!», и вот уже три светящихся огонька отделились от земли и поплыли вверх, в темное декабрьское небо. Сори смотрел на них до тех пор, пока они не превратились в три крошечные, едва различимые точки. Он загадал желание. Он делал так всегда, когда видел что-то подобное: падающую звезду, первый снег, фонарик, горящую свечу на торте. Он загадал друга. Сколько себя помнил, это было его единственным, самым главным желанием. Он никогда не просил у родителей дорогие игрушки или новый телефон на Новый год. Когда мама спрашивала: «Сори, что ты хочешь в подарок на день рождения?», он всегда, замирая от робости и надежды, отвечал: "Друга». Мама грустно улыбалась и гладила его по голове. Она покупала ему конструкторы, книжки и красивые свитера, но друга купить в магазине было нельзя. Первое осознание собственной ненужности пришло к Сори очень рано, еще в детском саду. Он отчетливо помнил большую, залитую солнцем группу, разноцветные шкафчики с картинками и гул детских голосов. Воспитательница, молодая женщина с громким голосом, рассаживала всех за столы на обед. Сори тогда замешкался, засмотревшись на воробья за окном, а когда подошел к столу, оказалось, что все стулья заняты. Дети сидели парами, тройками, болтая ногами и толкаясь. — А мне… мне некуда сесть, — тихо сказал Сори, теребя край фартука. Воспитательница обернулась, быстро окинула взглядом стол и махнула рукой. — А, Им? Ну, присядь пока вон на тот стульчик в углу. Сейчас кого-нибудь пересадим. Но никого не пересадили. Сори просидел за отдельным маленьким столиком, предназначенным для игрушек, один. Ел молча, глядя, как суп остывает в тарелке. Ему казалось, что он сидит за прозрачной, но очень толстой стеной. Он видел их, слышал их смех, но никто не смотрел в его сторону. Будто его здесь не было. На прогулке он пытался играть с ребятами в песочнице. Он подошел к мальчику, который строил башню, и протянул ему совок. — Давай я помогу? Мальчик посмотрел на него пустым взглядом, взял совок, переложил его в другую кучу песка и продолжил строить сам. Сори постоял рядом, потом отошел. Он сел на лавочку и принялся наблюдать за муравьями, ползущими по асфальту. Муравьи были заняты делом, они тащили соломинку, помогая друг другу. Им было хорошо вместе. В школе все стало в тысячу раз хуже. Если в саду его просто не замечали, то в школе — заметили. И заметили с той особой жестокостью, на которую способны только дети, собирающиеся в стаю. Все началось с фамилии. Им Сори. "Им" звучало как "им", а "Сори" — как "сори". "Им сори" — "Мне жаль". — Смотрите, Селёдка идет! — закричал кто-то в классе в первый же день первого сентября, когда Сори, наглаженный и нарядный, с огромным букетом гладиолусов, робко вошел в кабинет. — Им Сори! Ой, сори-сори, простите-извините! Класс грохнул смехом. Учительница сделала замечание, но смешки и перешептывания стали его вечными спутниками. Сори никогда не поднимал руку на уроках, хотя часто знал ответ. Он боялся, что если встанет и заговорит, то все снова будут смотреть на него и хихикать. Голос у него был тихий, и когда учительница всё-таки вызывала его к доске, в классе воцарялась напряженная тишина, в которой отчётливо было слышно, как кто-то шепчет: "Ну, давай, Селёдка, рассказывай". На физкультуре его всегда выбирали последним в команду. Капитаны по очереди выкрикивали имена сильных, ловких ребят. "Ким! Чхве! Пак!" А когда оставался только Сори, который неуклюже переминался с ноги на ногу у стены, следовал вздох: "Ладно, бери этого… Сори, иди к нам, чего встал?" В столовой он всегда садился в самый дальний угол, спиной к залу. Однажды, когда он учился в пятом классе, компания старшеклассников подсела к нему. Сори испугался, но внутри что-то дрогнуло от надежды. Они сели рядом, заговорили с ним. Спросили, как дела, что он любит. Сори, заикаясь от волнения, начал рассказывать про книгу, которую читал. Они слушали, переглядываясь и ухмыляясь. А когда он закончил, один из них схватил его поднос с едой и перевернул ему на голову. Тарелка с супом разбилась, осколки посыпались на пол, а томатный соус потек по лицу Сори, по его новой школьной форме. Старшеклассники ржали так, что согнулись пополам. "Смотрите, у Селёдки теперь красная икра на башке!" — орали они. Сори сидел, не двигаясь. Он смотрел на красную лужу на столе, на осколки, на свои дрожащие руки. К нему никто не подошел. Никто не спросил, всё ли в порядке. Учитель, дежуривший в столовой, крикнул из другого конца зала: "Эй, там, уберите за собой!", приняв его за неряху. Он встал, вытер лицо рукавом и пошел в туалет. Стоя перед зеркалом, глядя на красные разводы на своих щеках, на мокрые волосы, он не плакал. Он просто долго смотрел на свое отражение, пытаясь понять, что в нем не так. Почему с другими играют, разговаривают, обнимаются, а его можно только унижать или не замечать? В старших классах прямой травли почти не было. Она сменилась на более утонченную форму изоляции. С ним не здоровались. На него просто перестали обращать внимание. Он стал настоящим призраком. Когда он заходил в класс, разговоры не стихали. Когда он проходил по коридору, на него не оглядывались. Он мог зайти в раздевалку, и никто бы не заметил его присутствия. На групповых проектах его никто не брал в команду. Учителя, видя это, часто создавали группу из «оставшихся», куда автоматически попадал и Сори. Там были такие же тихие, странные, "неформатные" дети. Но даже с ними у него не получалось сблизиться. Они, объединенные общей бедой, держались вместе, а Сори снова оставался где-то на периферии, молча делая свою часть работы и сдавая её. Он перестал пытаться заговаривать первым. Перестал подходить. Перестал надеяться на переменах. В его жизни был выработан четкий ритуал: школа — дом, дом — школа. В школе он был невидимкой, дома — тихим, удобным сыном, который не доставляет хлопот. Родители работали допоздна, и Сори научился сам разогревать себе ужин, делать уроки и засыпать под тихое бормотание телевизора. Единственным другом, хоть и неодушевленным, стал для него старый, потертый плюшевый заяц, подаренный мамой в далеком детстве. Сори уже давно не играл в игрушки, но заяц по имени Пушистик сидел у него на полке. Иногда, когда становилось совсем невыносимо, когда тоска сдавливала горло ледяной рукой, Сори доставал его, сажал рядом с собой на кровать и рассказывал ему о том, что случилось в школе. Пушистик слушал молча, его стеклянные глаза поблескивали в темноте, и Сори казалось, что он понимает. Он помнил все свои дни рождения. Они были похожи один на другой. Мама пекла торт, папа покупал сок. Они садились втроем за стол, пели ему "С днем рожденья тебя", а Сори задувал свечи. Он всегда загадывал одно и то же. Он смотрел на родителей и видел в их глазах боль и вину. Они не знали, как ему помочь, как пробить эту стену, которую выстроили вокруг него другие дети, да и он сам, уйдя в свою защитную раковину. На Новый год он писал письма Деду Морозу до тех пор, пока в это верил. В письме всегда было одно слово: "Друг". Потом он перестал писать, но перед боем курантов, когда все загадывали желания под бокал шампанского (он пил сок), он мысленно шептал: "Пожалуйста, пусть у меня появится друг". Рождество они не праздновали, но в тот день, когда по телевизору шли рождественские фильмы про чудеса и семьи, собирающиеся вместе, Сори чувствовал себя особенно одиноко. Он смотрел на экран, где герои обнимались, дарили подарки и смеялись, и ему казалось, что это какая-то другая, неведомая ему жизнь. Жизнь на другой планете. К семнадцати годам он привык. Это страшное слово — "привык". Привык к тишине в телефоне, который никогда не вибрировал от входящих сообщений. Привык к тому, что в соцсетях у него ноль подписчиков и он ни на кого не подписан. Привык к одиночеству в школьной столовой, к прогулкам в парке в одиночестве, к походам в кино, где он брал билет на одно место, покупал одно ведро попкорна и один стакан колы. Одиночество перестало быть чем-то болезненным. Оно стало его кожей, его привычной средой обитания. Он уже не ждал, что кто-то подойдет к нему на перемене и скажет: "Привет, как дела? Пойдем гулять?" Он перестал оборачиваться, когда за спиной раздавался смех, не думая, что смеются над ним. Он научился находить удовольствие в мелочах. В чтении книг, где у героев была насыщенная, полная событиями жизнь. В прослушивании музыки в наушниках, которая создавала вокруг него его собственный, уютный мир. В фотографировании. Он купил на деньги, подаренные на прошлый день рождения, недорогую зеркалку и начал снимать. Он снимал всё: пустые улицы, падающие листья, бездомных кошек, лужи, в которых отражалось небо. Людей он старался не снимать. Люди в его объективе были лишними. В школе, если его вызывали к доске, он отвечал ровно, тихо, но уверенно. Он знал, что его оценки — единственное, что от него требуется. Никто не слушал его ответов, всем было всё равно. И это "всё равно" было почти комфортным. Мысль о том, что у него никогда не было отношений, даже не приходила ему в голову как нечто реальное. Отношения — это что-то из параллельной вселенной, где существуют красивые, смелые, общительные люди. А он — серая мышь. Человек-невидимка. Он знал, как одноклассницы смотрят на парней из параллельного класса, как шепчутся и краснеют. На него так не смотрела ни одна. Он просто сливался со стеной. Иногда, лежа ночью без сна и глядя в потолок, он позволял себе помечтать. Он представлял, как идет по улице, и вдруг кто-то окликает его по имени. Не "Селёдка", не "Эй", а по имени — Сори. Он оборачивается и видит улыбающегося человека, который говорит: "Сори, привет! Я тебя ищу. Пойдем, я хочу тебя кое с кем познакомить". И они идут вместе, разговаривают, и ему не нужно подбирать слова, не нужно бояться, что его высмеют. Эти мечты были сладкими и мучительными одновременно. Сладкими — потому что на мгновение становилось тепло. Мучительными — потому что за ними следовало осознание реальности: он один, и завтра будет то же, что и сегодня, и что было вчера, и год назад, и десять лет назад. Ему семнадцать. И за всю свою жизнь он ни разу не держал никого за руку. Ни разу не обнимал никого, кроме родителей. Ни разу не слышал в свой адрес простого, теплого: "Скучал по тебе". И сегодня, глядя, как три фонарика исчезают в вышине, он не испытал горечи. Просто загадал желание. По привычке. По инерции. Ведь если не загадывать, то надеяться будет совсем не на что. Он слез с подоконника, задернул штору и включил настольную лампу. На столе лежала книга, которую он читал. Он сел, открыл её на закладке, но строчки расплывались перед глазами. Мысли были всё там же — в небе, улетающие вместе с фонариками. Достав из-под подушки старого, выцветшего Пушистика, Сори посадил его рядом с книгой. — Ну вот, друг, — тихо сказал он зайцу. — Еще один день прошел. И еще один день рождения. Семнадцать. Взрослый почти. А мечта всё та же. Маленькая такая мечта... Чтобы кто-то однажды просто сказал: "Сори, пойдем, я тебя ждал". Пушистик молчал. За окном ветер гнал по пустынной улице сухие листья. В доме напротив в окнах горел свет, и там, за шторами, кипела чья-то чужая, живая жизнь. А Сори сидел в своем тихом, теплом коконе, обнимая взглядом единственного друга, и ждал. Он уже не знал, чего именно он ждет, но привычка ждать чудо въелась в него слишком глубоко. Он привык быть один. Но мечтать о том, чтобы это однажды изменилось, он так и не разучился.