Позволь мне любить

Рюджин всегда знала, что её брат – человек действия, а не слова. Он умел скакать на лошади до хрипоты, умел распоряжаться слугами, но совершенно не умел выражать то, что у него внутри. Когда их родители разбились в той карете, он за одну ночь превратился из веселого юноши в угрюмого графа, на чьих плечах повис огромный холодный дом. Однажды он зашел в её комнату. В руках он сжимал измятый листок бумаги. — Рюджин, ты ведь читаешь все эти свои романы, — он неловко кашлянул. — Напиши ей. Хван Йеджи. Она дочь барона. Я видел её на прошлой неделе и с тех пор не могу выкинуть из головы. Девушка посмотрела на брата. Он выглядел взволнованным и смущенным. — И что мне написать? Что ты не ешь и не спишь? — Напиши так, чтобы она поняла... что здесь ей не будет одиноко. Что я её жду. Рюджин села за стол. Она открыла чернильницу, взялась за перо и начала писать. Милая Хван Йеджи, вы должно быть, удивитесь моей смелости, но бумага терпит то, чего не выдерживает голос. Глядя на вас, я чувствую себя не графом, а лишь странником, нашедшим долгожданный свет в тёмном лесу... Сначала это было просто одолжение брату. Она подбирала слова о том, как красиво солнце заходит за их холмы, как тихо в саду по утрам. Но с каждым новым письмом что-то менялось. Она начала представлять себе эту Йеджи. Какая она? Любит ли она утренний холод так же, как Рюджин? Смеется ли она над глупыми шутками? Шин вкладывала в эти письма всё то, что сама хотела бы услышать от кого-то. Свою нежность, свою скрытую печаль. Брат только подписывал письма в конце. Он даже не перечитывал их. Ему было достаточно того, что Хван отвечала. А она отвечала, часто и искренне. В её строчках было столько тепла, что Рюджин казалось, будто она греет руки о бумагу. — Она согласилась, — сказал брат однажды утром. Его лицо светилось. — Мы женимся. Рюджин выдавила улыбку, но внутри у неё всё застыл. Она поняла, что за эти месяцы переписки она создала образ, в который влюбилась сама. И теперь этот образ должен был стать женой её брата.

***

Когда карета барона въехала во двор, Рюджин вышла встречать гостей вместе с братом. Йеджи вышла на ступени – хрупкая, в дорожном платье цвета умирающей розы. Брат шагнул вперед, взял ее за руку, начал рассыпаться в комплиментах, которые Рюджин придумала для него вчера вечером. Но Хван посмотрела не на графа, а на девушку стоящую перед ней. Шин тогда впервые почувствовала, как в груди что-то невыносимо больно кольнуло. Она сама заманила эту птицу в их клетку. Прошло три года. Поместье превратилось в склеп. Брат перестал притворяться быстро. Красивые слова из писем сменились пьяным иканием и звоном разбитых бутылок. Рюджин видела, как на руках графини появляются синяки, которые та неумело замазывала пудрой. Она видела, как Хван, когда-то смеявшаяся от ветра, теперь вздрагивает, если кто-то просто громко закрывает дверь. Рюджин было слишком больно смотреть ей в глаза, а Йеджи, кажется, было стыдно за свою жизнь. Но каждый раз, уезжая в лес на лошадях, они были рядом. — Зачем ты это делаешь? — спросила однажды старшая, глядя на то, как Шин поправляет ей стремя. — Что именно? — не поднимая головы, отозвалась та. — Заботишься. Ты ведь знаешь, что он делает со мной по ночам. Ты слышишь. Все слышат. Рюджин тогда просто сжала ее холодную ладонь. Она не могла сказать правду. Не могла сказать: "Я люблю тебя с первого слова на бумаге"

***

Девушка проснулась от звука бьющегося стекла. В поместье было два часа ночи. Она накинула шаль и вышла в коридор. Дверь в спальню брата была распахнута настежь. Она увидела это через щель. Брат стоял над Йеджи, схватив ее за волосы. Его лицо было красным, вены на шее вздулись. — Пустая! Бесполезная девка! — орал он, брызгая слюной. — Зачем я тратил на тебя время? Три года я делю с тобой постель, и всё впустую! Ты даже этого сделать не можешь! Он внезапно толкнул жену. Йеджи упала, ударившись головой о край кровати. Шин видела, как тонкая струйка крови потекла по ее виску на белый воротник. Брат замахнулся ногой, но внезапно сплюнул на пол, схватил пальто и вылетел из комнаты, едва не сбив Рюджин с ног. Он даже не заметил сестру. Для него она была такой же мебелью, как и его жена. Хван поднялась медленно. Она не плакала, у нее просто не осталось слез. Она вышла из комнаты, босая, в разорванной сорочке, и пошла в конец коридора, туда, где заброшенные гостевые комнаты смотрели окнами на обрыв. Рюджин шла за ней, стараясь быть тихой. Йеджи вышла на балкон. Ночной ветер тут же подхватил ее волосы, спутанные и грязные. Она встала на цыпочки, перегибаясь через каменные перила. Она смотрела вниз, туда, где в темноте шумела река. — Пожалуйста, не надо. Йеджи обернулась. Ее лицо было неузнаваемым: один глаз заплыл, губа разбита, а в глазах – пустота, которая страшнее смерти. Она дернулась в сторону, закрываясь локтем. — Уходи, — прохрипела она. — Уходи, пусть он добьет меня завтра. Я больше не хочу просыпаться. Шин сделала шаг к ней. Она не стала ничего объяснять. Она просто протянула руки и прижала девушку к себе. Крепко, чтобы та почувствовала, как бешено колотится сердце Рюджин. Графиня сначала застыла, окаменев от ужаса. Она потом вдруг вцепилась в плечи девушки своими тонкими пальцами и завыла. Это был крик всего того, что она терпела три года. — Это я писала те письма, — прошептала Рюджин ей в волосы, тоже начиная плакать. — Все до единого. Это были мои слова. Моя любовь. Я не дам тебе здесь умереть. В шесть утра, когда над лесом еще висел тяжелый туман, две тени прошли к конюшне. У них не было золота, не было плана. У Рюджин в кармане лежало только несколько монет и старый складной нож. Йеджи сидела на лошади, завернутая в тяжелый дорожный плащ младшей, и ее трясло от страха и холода. Шин вскочила в седло сзади, обхватила Йеджи руками, забирая поводья, и прижала ее спину к своей груди. Она чувствовала каждый позвонок на теле Хван – такая она была истощенная. Они выехали за ворота, когда в доме только начали просыпаться слуги. Рюджин не смотрела на окна брата. Она смотрела только вперед, в густую чащу леса. Они уезжали в никуда. Две девушки, у которых не было ничего, кроме одной лошади и общей боли. Но когда поместье скрылось за поворотом, Йеджи впервые за долгое время положила голову на плечо Рюджин и закрыла глаза. Теперь они либо доедут до свободы вместе, либо не доедут вовсе.