Он злой

Он злой, он очень плохой

Он змея, крокодил, носорог, китобой

Он всадил мне нож в бок

Как он мог, как он мог

Петербург пах первым снегом и хлоркой. Может быть скорее кровью, которая пропитывала носки и ботинки коньков, может быть хлоркой, которой никогда не жалела Антонина Валентиновна, когда мыла мужскую раздевалку, может быть дезодорантом сокомандников, может быть металлом хорошо заточенных лезвий. В целом, к концу выматывающей тренировки Пете было все равно, чем пах он, раздевалка, город. Он сделал все, чтобы было все равно. Тело равномерно ныло. Лодыжка, которую натер туго затянутым коньком, правое бедро, на которое неудачно приземлился трижды, ныло запястье, за которое его совсем не нежно схватила Вероника Анатольевна, пытаясь остановить нездоровый запал. Не ныла только голова. Голова полыхала. Тело ощущалось не своим, чужим, далеким. Голова же наоборот принадлежала ему, как и абсолютно точно принадлежало подлое и греховное сердце. Которое не хотело, не могло и не желало принимать то, что нужно, что необходимо. Оно желало другого, оно рвалось наружу, в чужие руки. Лиза ждала у выхода с арены. Она была красивая. По-настоящему красивая. Той неуловимой красотой, которая появляется лишь тогда, когда есть внутренняя сила, стержень, самоценность. Она знала о себе все, знала свои сильные стороны, она знала, кто она и почему она так хороша. Лиза была терпеливой к своим подопечным, была нежной и отзывчивой с близкими ей людьми, была внимательной к фанатам и поклонникам спорта. Она была почти идеальной. Но совершенно не той, кого хотелось грешному сердцу. Петя знал, что он должен к ней чувствовать. Он старательно чувствовал. Он изо дня в день доказывал, что не врет себе, что не врет ей, не врет окружающим. И все было правильно. Он — Олимпийская надежда страны, он студент лучшего ВУЗа, он набрал сто баллов на ЕГЭ по информатике, он музыкант, он фигурист, он ... любит? Самую красивую, честную, благородную девушку, которую только мог встретить. Он справляется. — Ты долго, — улыбнулась Лиза тепло и без малейшего упрека. — Прыжки не шли, — кивнул, беря ее за руку. И это не было ложью. Лутц рассыпался на первом же обороте. Словно лед под коньками стал мягким, как желе, словно он не мог оттолкнуться с той силой, которая должна была поднять в воздух и дать сделать четыре оборота. Вата под ногами? Или сами ноги ватные? Они шли по набережной. Рука в руке. Ее маленькая ладошка была в его руке маленькой, теплой, нежной, правильной. Не такой. Петя смотрел на воду, сжимал чужие пальцы и думал, как можно быть таким одиноким, имея рядом такого человека? Как можно держать человека за руку и быть совершенно одному? Лиза что-то говорила о предстоящих соревнованиях, о комментариях под записью его короткой программы на ютубе, про музыку, про сборы на Олимпиаду. — Да, — ответил он. Петя не был уверен, что ответил в нужном месте, что ответил то, что от него ожидали. Но реакции не последовало. И Петя снова вернул взгляд к темной осенней воде. Тяжелой, мощной, грязной. Он думал об Илье. Он всегда думал об Илье. Это началось еще несколько лет назад. Он увидел запись одного из этапов Гран-При. Увидел этого невыносимого американца с широкой улыбкой, яркими эмоциями и невероятными прыжками, от которых захватывало дух. Иногда Петя думал, что если бы он попробовал четверной аксель и убился бы об лед, это было бы даже приятно. Попытка быть ближе к б о г у — самое близкое, на что он мог надеяться. В Илье, в его портрете, сложенном из тысяч пикселей, было что-то невыносимо притягательное. Что одновременно заставляло сердце замирать, подобно подбитому случайной стрелой охотника дичью, и закатывать глаза. Человек, презирающий гравитацию? Как самоубийство может восхищать? Для Пети, выросшего рядом с верой, с верой внутри, самоистязание было знакомо, но не самоубийство. То, что делал Илья, было именно им. — Петя, — позвала Лиза. — Прости, — сказал он. — Задумался. Лиза смотрела на него внимательно. Она не знала, она чувствовала. Как любая жертва, чувствует тонкой кожей холод клинка под ребрами.

Мы с тобой как мотоцикл и пустыня

Я рука, ты дверь, пусти меня

Ты ложь, я гордыня, боюсь как огня

Мы с тобой как белый лист и карандаш

Милан. Февраль. Олимпиада. На льду минус три, внутри все тридцать три. От взглядов публики, от объективов камер, от пристального взгляда судей. От его присутствия. Петя вышел на лед первым в первой разминке. За ним пристально наблюдали. Нейтральный атлет, отсутствие международного рейтинга, выгрыз себе путевку феноменальным прокатом в Пекине. Сможет ли сейчас также? Оценят ли справедливо? Дыхание спирало от ощущения, что вся жизнь вдруг сжалась до двух минут и сорока секунд. Петя был обычным человеком. Ему было страшно, дыхание сбилось, в глазах темнело. Нет. Петя был не обычным человеком. Он был фигуристом. Лучшим в России. Тем, кто умеет рассказывать истории на льду, доносить руками и мимолетными движениями головы и корпуса то, что все поэты этого мира пытаются облечь в слова. Он видел в зоне ожидания Илью. Его широкую белозубую улыбку и разминку с безбашенным четверным акселем. Петя чувствовал себя поэтом на олимпиаде по математике. — Гуменник, — поймала его за руку Вероника Анатольевна, когда он проезжал мимо борта в последнюю минуту разминки. — Голова где? — Здесь, — улыбнулся Петя и отдал ей свою флиску. Прыжки наконец-то не рассыпались, дорожки текли как вода в знакомом русле. Публика дышала и задерживала дыхание вместе с ним. Это была его магия «Парфюмера». Та, которая была недоступна Илье и его динамичным программам, его, Петина, особая магия программ, когда тысячи человек замирали и внимали каждому движению, каждому вдоху и выдоху. Программа, полная интимности, единения, страсти. Илья выходил на лед последним. Петя стоял вдалеке от борта и смотрел как он раскатывается — расслабленный, почти небрежный, заигрывающий с толпой. На лице ничего кроме соблазнительной улыбки. Улыбки, которая сразу для всех и ни для кого конкретно. Илья Малинин умел надевать свою уверенность так, что она становилась самой крепкой броней. QuadGod — это слово витало в воздухе раздевалок как диагноз. Восторженный, но злой и завистливый одновременно. Пять видов четверных. Четверной аксель, как разминка перед восхождением на пьедестал. На все пьедесталы этого мира. Но не он привел Илью на пьедестал Петиного сердца. Илья проскользил мимо угла, в котором замер, скрытый от камер Петя. На долю секунды их взгляды пересеклись. Гуменник почувствовал как сперло дыхание, как сердце вдруг на секунду сделало остановку, а потом с двойным усердием принялось качать кровь. От этого потемнело в глазах и повело немного в сторону. Илья чуть качнул головой и в уголках его губ появилось подобие улыбки. Не совсем приветствие — знак. Что он заметил, он знает. И он не оставит это просто так. Петя смотрел как Илья входит в четверной флип. «Ты мне не нужен». Дорожка шагов, вращение. «Ты мне абсолютно не нужен». Четверной лутц, тройной тулуп. «Ты мне абсолютно не нужен, Илья Малинин, со своими четверными акселями, и своей улыбкой, и своим дурацким спокойствием». — Это был хороший прокат, — сказал Петя уже в раздевалке, глядя в спину Ильи, обтянутую рубашкой. — Я знаю. Петя замер. — Это все, что ты готов ответить? — Это все, что я знаю о своем прокате. Он был хорош. — Илья чуть наклонил голову, но так и не обернулся. — Ты тоже хорошо катался, — говорит, не глядя на Петю, не удостаивая его даже взглядом. — Я смотрел, это было очень ... — Не нужно этого говорить, — перебил его Петя. — Не нужно. До свидания, Илья. — Что? — обернулся.  Пронзительные голубые глаза смотрят прямо в душу. — Что ты сказал? — Тебе не нужно меня хвалить. «Нужно! Мне нужно, чтобы ты хвалил меня! Пожалуйста, не молчи! Посмотри! Скажи!» — Ладно, — кивнул Илья. Что-то в его лице закрылось, захлопнулось. — Ладно. — повторил он и снова отвернулся. Они разошлись в разные стороны. Илья остался в раздевалке полной горячего пара, адреналина и эмоций. Петя замер в темном холодном коридоре и закрыл глаза, откидываясь затылком на шершавую стену. «Не нужен», — повторял он себе. — «Не нужен. Не нужен. Не нужен». Как мантра, как молитва, как обещание. Сердце билось как сумасшедшее.

Будь правдив и чист, когда мое сердце отдашь?

Когда отдашь?

Это случилось в конце марта на Чемпионате мира в Праге. Банкет после Гала вечера. Когда все фигуристы, тренеры и прочие причастные собираются в одном зале и активно делают вид, что конкуренция осталась на льду, а сейчас все друзья. Может для кого-то это действительно приятный вечер. Илья не знал. Петя сидел в самом темном углу на черном кожанном диване с телефоном в руках. Смотрел на сообщение от Лизы, долго гипнотизировал текст в строке уведомлений, но чат так и не открыл. В конце концов просто заблокировал телефон и откинулся на спинку дивана. — Скучаешь по дому? — спросил Илья, опускаясь на диван рядом. Он возник словно из ниоткуда в своем экстравагантном наряде. Широкие брюки, которые больше похожи на юбку, сетчатая майка, бокал в руках. Растрепаный, раскрасневшийся, слишком человечный. Совсем непохожий на собранного и сконцентрированного Илью перед прокатами. — Немного, — криво улыбнулся в ответ Петя, сжимая телефон в пальцах. Илья сел не на диван напротив, не на безопасное расстояние, он сел близко, вплотную, Петя чувствовал жар его оголенного плеча через свою черную рубашку. У Ильи было оправдание для выбора такого расстояния между ними — громкая музыка, у Петиного сердца, которое панически заходилось в груди ударами под сто тридцать, оправдания не было. — Я хочу тебе кое-что сказать, — произнёс Илья после затянувшегося молчания. Сказал по-русски, тихо, Петя едва разобрал через громкую музыку и шум крови в ушах. — Илья... — Нет, подожди. — Илья повернулся к нему и в каком-то резком, немного неловком, запальчивом движении положил горячую ладонь на его колено. — Я репетировал это. Дай мне сказать. Петя внимательно на него смотрел. В это красивое лицо, которое должно быть спокойно, но оно им не было. Он видел бегающий взгляд, который никак не мог остановиться на чем-то одном, он видел губы, которые Илья то прикусывал, то отпускал, то быстро проводил языком по нижней и нервно сглатывал. В конце концов он чувствовал горячую ладонь на своем колене и это совершенно не помогало сосредоточиться. В голове бился пульс и едкая мысль, что он, Петя, сейчас играет с огнем. И прежде, чем произошло непоправимое, надо уйти. Но пошевелиться не получалось. Эта горячая ладонь будто пригвоздила его к дивану. Он был слишком слаб перед Ильей. — Я не знаю, когда это началось. — сказал Илья, нервно сжимая ладонь на Петином колене. — Может быть на Олимпиаде, когда ты катал «Парфюмера», может, раньше, на юниорских. Или после, когда я смотрел твои интервью. Но я ... — Илья остановился, тяжело сглотнул и продолжил. — Я люблю тебя. И я не знаю, что с этим делать. Но молчать — еще хуже. Тишина между ними ощущалась живым существом, у которого был миллион холодных щупалец. И каждое из них словно опутало Петю, связало по рукам и ногам, сжало горло до легкого приступа удушья. Он не мог двигаться, он не мог заговорить. Он открывал рот и не мог произнести ни одного слова. Если у слова «ужас» существует иллюстрация — это была она. Петя был в ужасе. И вместе с тем, он смотрел прямо в глаза Ильи. В яркие голубые глаза, которые сейчас, в полутьме банкетного зала, казались темнее, чем были на самом деле. Петя медленно, словно в невесомости, положил свою ладонь поверх ладони Ильи, которая покоилась на его колене, и сжал пальцы. И Илья сжал его пальцы в ответ так быстро и крепко, словно боялся, что Петя растворится в воздухе. Они сидели так может минуту, может десять. Петя не знал сколько прошло времени. Вакуум вокруг них: глаза Ильи, его ладонь, тепло плеча — все это остановило время. Потом Петя медленно отнял свою руку, но взгляд от голубых глаз напротив отвести не мог. — Я не могу, — сказал он.   — Петя... — Нет. — Петя поднялся с дивана. Голос был ровный. Гладкий и холодный, как лед на идеально залитой арене перед соревнованиями. — Это... это неправильно. — он покачал головой. — Мы фигуристы. Мы конкуренты. Я... Это ничего не изменит между нами. «Я боюсь. Я так боюсь». Илья смотрел на него снизу вверх. Не злился. Это было хуже злости. Это чувство разъедало изнутри, Илья чувствовал как что-то крошится, что-то чему он не знал названия. — Ладно, — сказал он тихо. Петя развернулся и ушел. Так больше ничего и не сказав. В коридоре он остановился и прислонился к холодной стене. Лицо пылало, а руки наоборот были ледяными. Петя закрыл лицо холодными ладонями, прижав их к щекам, и откинулся затылком на стену. Специально, чтобы резкая боль вспыхнула в месте удара. Три недели спустя, в Женеве, они снова встретились на тренировочной арене. Илья медленно катил вдоль борта, разогреваясь и примеряясь к новому льду. Петя смотрел от выхода из раздевалки. Потом вышел сам, и они не сговариваясь начали движение в одном направлении. Не вместе, не совсем рядом, просто в одном направлении, и это было невыносимо и прекрасно одновременно. Илья сделал четверной аксель, приземлив немного грязно, но устоял. Петя, проехав мимо, сказал тихо, так, чтобы услышал только Малинин: "Красиво." Илья запнулся на месте, неаккуратно вспарывая зубцом левого конька лед. Обернулся. Петя остановился напротив. Лёд между ними был холодным и исчерченным следами лезвий. — Петя, — поздоровался Илья. — Не надо, — прервал его Петя. — Я просто... — Не надо. Но он не уехал, стоял на том же месте. И Илья стоял. Между ними было метра три льда и что-то ещё, чему не было названия ни на русском, ни на английском, и оба они это чувствовали, и оба молчали.

Первые люди были поэты, дали вещам имена

Я сохранил твои секреты, ты же назвал меня

Нас мало любили, мы малые дети, ослепшие от красоты

Кто видел когда-нибудь ветер?

Ни я не видел, ни ты

Видео появилось в сети в начале июня. Петя и Лиза. Кажется Петербургская набережная, а может и любая другая, Илья не отличал набережные в городах России. Он держит её за руку. Той самой рукой, которой сжимал ладонь Ильи на банкете в Праге. Они смеются над чем-то, и Петя выглядит счастливым, или, по крайней мере, выглядит так, как будто очень старается выглядеть счастливым. И может быть, только Илья умел различить разницу, а может быть, никто не умел, кроме него. А может Илье просто казалось, он в общем-то не знал наверняка. Под видео тысячи комментариев. На русском, на английском, на китайском. От всех тех фанатов, которые строили теории и рисовали фанарты, и писали фанфики. Интернет знал всё и не знал ничего одновременно. Илья посмотрел видео ровно один раз. Потом закрыл инстаграм и вышел на лёд. Один, в пустом зале, в одиннадцать вечера по вашингтонскому времени, когда на катке никого уже нет и можно делать что угодно. Он прыгал четверные, пока тело не стало деревянным. Один раз. Потом ещё раз. Ещё. Прыжок, приземление, прыжок, приземление — механически, яростно, как будто высота могла что-то вылечить в кровоточащем сердце, как будто четыре оборота надо льдом могли отменить то, что он видел на экране телефона. Гордыня. Его всегда упрекали в этом. В том, что он слишком лёгкий, слишком улыбчивый, слишком уверенный в своих силах. QuadGod. Слово, которое сначала казалось заслуженной короной и признанием, а потом стало клеткой. Потому что, когда ты Квадгад, когда ты лучший в своей сфере, когда твои прыжки выше и чище, чем у всех остальных, люди перестают видеть в тебе человека. Просто машину для прыжков. Петя видел. Петя всегда видел в нем что-то особенное, что-то, что Илья сам в себе видел крайне редко. Он остановился посреди льда. Глубоко и надрывно дышал, запрокинув голову. Пар от дыхания поднимался вверх, к горящим через одну лампам пустого катка. Его телефон лежал в кармане. Он знал, что если достанет его и напишет, то Петя ответит. Петя всегда отвечал, когда Илья писал. Иногда через час, иногда через день, но отвечал всегда. Это было их молчаливым договором, их единственным договором, который у них был. Но он не достал телефон. Вместо этого он снова поехал к красной отметке на льду, снова разогнался, снова взлетел. Четыре оборота. Падение. Отвратительное, обидное и очень болезненное. Лёд принял его: твёрдый, холодный, честный. Лёд никогда не врал. Лёд не держал за руку, когда думал о ком-то другом. Илья лежал на спине посреди катка, пытаясь восстановить дыхание, которое сбилось от жесткого падения. Не получалось, он повернул голову, прижимаясь щекой к неровному от лезвий льду. В уголках глаз скапливалась влага, но он не дал ей возможности превратится в слезы. В Петербурге шёл дождь. Петя сидел у окна своей квартиры с чашкой чая, который уже давно остыл, и смотрел на мокрую набережную. Лиза ушла час назад. Они поспорили о чём-то незначительном на первый взгляд, что на самом деле было очень значительным. И она ушла. Он открыл инстаграм. Закрыл. Открыл снова. Последнее фото в профиле Ильи: тренировочный лёд Вирджинии, четверной аксель в высшей точке, снятый кем-то из команды. Под фотографией две тысячи комментариев. Петя знал, что если прокрутит вниз, найдёт своё имя. Фанаты всегда тегали их под постами друг друга, строили свои теории, жили в мире, где всё было проще и честнее. Он не прокручивал вниз. Он неотрывно смотрел на фотографию. На то, как Илья завис в воздухе: невозможный, абсурдно отрицающий гравитацию, прекрасный. И на его лице было то самое выражение полного сосредоточения, которое Петя видел только в двух ситуациях: на льду и в зале Пражского банкета, когда Илья говорил «я люблю тебя» с такой же серьёзностью, с какой исполнял самый сложный прыжок в истории фигурного катания. «Ты мне не нужен», — сказал Петя тихо, глядя на фотографию. За окном шёл противный холодный дождь. Чашка с чаем окончательно остыла. Петя так и не отложил телефон.

Выжечь на сердце железом раскаленным

Четыре горячих слова — "Хочу быть всегда влюбленным"

Илья говорит это в три часа ночи, в пустом коридоре какого-то отеля, где пахнет чужими духами и казенным мылом. Они оба устали и немного выпили на очередном банкете. Илья просто берет и говорит, без всякой подготовки, без предупреждения, чтобы Петя мог защититься. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Всегда. Петя смотрит на него долго. Очень долго. Потом произносит ровно и спокойно, хотя сердце заполошено колотится где-то в районе горла: — Илья. Иди спать. Разворачивается и уходит. А затем всю ночь лежит с открытыми глазами и смотрит в темный потолок отельного номера, потому что слова уже засели внутри. Они не снаружи, не остались висеть в воздухе коридора, они внутри головы, внутри сердца. Они жгут, делают больно и ужасно хорошо одновременно, и Петя не знает, как это остановить. Но и не знает, хочет ли останавливать.

Выжечь на сердце железом раскаленным

Четыре горячих слова — "Хочу быть всегда влюбленным"

У Ильи пять видов четверных прыжков. Петя однажды думает об этом случайно. И понимает, что знает их наизусть. Как Илья заходит на каждый их них, где и сколько набирает скорость, где чуть сгибает колено перед отрывом, а где больше вероятности потерять равновесие перед приземлением. Он знает Илью на льду так, как знают стихотворные строчки из школьной программы, которое выучил не специально, а просто потому, что слышал достаточно много раз, и оно въелось на подкорку. Это ощущается невыносимым. Петя идёт на тренировку и делает тулуп столько раз подряд, пока ноги не перестают его слушаться. Это помогает примерно никак.

Выжечь на сердце железом раскаленным

Четыре горячих слова — "Хочу быть всегда влюбленным"

Лето. Зальцбург. После завершения шоу, когда адреналин ещё не ушёл, а ноги еще помнят, как чувствовался лёд, Илья находит его за кулисами. Не говорит ничего, просто берёт за плечо, разворачивает к себе и смотрит прямо в глаза. Его пальцы горячие даже сквозь плотную ткань костюма. Петя мог бы отстраниться. Он умеет, он знает как. Он делал это достаточное количество раз, что это уже похоже на рефлекс, почти что профессиональный навык. Но он не отстраняется. Одну секунду. Две. Три. Потом всё-таки мягко, почти нежно, убирает Илюшину руку, удерживая прикосновение пальцев с пальцами чуть дольше необходимого. — Не здесь, — говорит он. Илья слышит это «не здесь» и это уже не «никогда» , и от этого ему одновременно легче и тяжелее. Ведь в этом коротком «не здесь» куда больше надежды и неоднозначности, чем в «никогда». Они оба это знают и от этого почему-то только хуже.

Выжечь на сердце железом раскаленным

Четыре горячих слова — "Хочу быть всегда влюбленным"

Уже поздно. Петя лежит один в огромной отельной кровати и держит в руках телефон. Он перечитывает их переписку не первый раз, и далеко не последний. И в какой-то момент взгляд останавливается на одном сообщении. Илья прислал его три месяца назад, в четыре утра по своему часовому поясу: «Как ты думаешь бывает так что человек просто не умеет по-другому?» Петя тогда ответил: «в смысле?» Илья в ту же минуту написал: «Ничего неважно» И больше к этому они не возвращался. Петя сейчас смотрит на экран и понимает, с опозданием в три месяца, что именно Илья имел в виду. Что бывают люди, которые не умеют наполовину. Которые или всё, или ничего. Которые выжигают на собственном сердце то, что чувствуют, потому что других способов сохранить это, они не знают. Петя пишет и стирает. Пишет и стирает. За окном уже начинает светать. Он так ничего и не отправляет, но и телефон не откладывает.