Сахарная пудра событий

— Понимаешь, начать кого-нибудь любить — это целое дело. Нужны энергия, любопытство, ослеплённость… Вначале бывает даже такая минута, когда нужно перепрыгнуть пропасть: стоит задуматься, и этого уже не сделаешь.

Жан-Поль Сартр, «Тошнота»

      Первое, что я запомнила о тебе, — тишина. Потому что это важное правило. Никаких. Разговоров. В библиотеке.       Мы всегда сидели за одним столом, по диагонали, и это имело смысл. Свет был жёлтым и пыльным, словно висел тут столетие, как паутина, и за окном дождь смывал наш маленький город. Ты носила чёрные юбки, блузки, туфли, ленту в волосах, капроновые колготки и чёрную меланхолию. И у меня никогда не находилось слов, чтобы назвать это.       В пятницу вечером, когда окончательно стемнело и отражения совсем растеклись по асфальту, как радуга бензина, а я отошла попить воды, ты подбросила записку в мой томик Сартра. И это было началом конца или концом начала. «Как ты думаешь, — значилось на бумаге, — это когда-нибудь прекратится?» Когда я, прочитав, взглянула на тебя, ты была всё такой же невозмутимой, ирреальной, равнодушной, как улыбка гробовщика, и я не знала, ты имела в виду погоду, библиотеку или наше сосуществование.       Мы обменивались короткими посланиями, десятками и сотнями, как личными тайнами. Однажды настал момент, когда они больше не могли вмещаться в книгах, такая скопилась стопка. Пытаясь их рассортировать, я чувствовала себя ведущей частное расследование. Я добавляла в ежедневник цитаты из жутких, совершенно аморальных произведений, что ты мне советовала, сразу после пометок о банальных делах на сутки. Это разрасталось далеко за пределы обычной привычки, как ядовитый мох.       Второе, что отложилось у меня в голове, было проще пробуждения: я поняла, что ты идеальная женщина, чтобы вскакивать среди ночи с колотящимся сердцем. Я была пойманной в сети рыбёшкой, застывшей в твоём сферическом аквариуме, и было слишком поздно пытаться остановиться.       Литература не может ответить. Почему мне так нравится касаться твоих ладоней, когда я вкладываю в них очередной неровный клочок листа, спеша скрыться между стеллажей? От чего я бегу?       Ливень неминуемо обрушивался, и библиотекарша шмыгала носом со своего места. Перед тобой была двадцать первая книга серии про космических монстров. У меня между пальцами — пустота. Мне бы хотелось просто держать тебя за руку, а выходило только себя — на расстоянии. Мы словно сошли с дистанции на обочину и всё равно остались в затянутой недовстрече. Я не решалась спросить у тебя, чего хочешь ты и что всё-таки такого в этих чудовищах. У себя — что всё-таки такого в тебе. Это должно быть легко.       Говорят, в человеке целый мир. Недоступные цветастые вселенные под плёнкою нежной кожи. Твой мир должен быть значительным, затапливающим, как нахлынувший океан. Целое космическое пространство.       Ты посмотрела на меня украдкой, ехидно и остро. И я начала думать всякие глупости. Это не имеет никакого смысла, это не нужно. И всё же…       Сверхновые взрываются в зрачках.       В старой библиотеке почти на окраине нет ничего хуже взгляда.       Реальность отслаивалась с моей жизни, теряла плотность. Только происходящее в комнате оставалось настоящим, только твой смех мелко сыпался непрорастающими семенами. Смех и — молчание.       Войды между твоих колен.       Недели текли, а ты так и не сказала, как тебя зовут. У меня не было ни номера, ни адреса — ничего, кроме знания, что ты появишься или, если быть точнее, что не исчезнешь. Оставалось ещё несколько частей. И я продолжала.       Галактики потухают, как лампочки, когда ты входишь в комнату.       Нет ничего громче шелеста страниц и непрерывной щекотки мыслей. Что ты думаешь обо мне?       Твои глаза и фразы ещё чернее всего остального, и стоило бы остерегаться.       А я совсем не боюсь космической темноты.       Это делает меня помешанной и пустой, а стены вокруг — холодными. Стекло трясётся от капель. И мне, наверное, было бы лучше не влипать.       Но ты так нужна мне.       Но я же дура.       Ты давишь на обложку, как на почти сломанные рёбра, и последняя книга цикла резко захлопывается. Я почти не дышу и не мыслю.       Ты уводишь меня в служебное помещение, где шумно бьётся в трубах вода, куда не доходит реликтовое излучение, а потом отвечаешь на собственный давний вопрос, как будто бы между прочим: «Оно прекратится. И это будет сейчас». Так я впервые слышу твой голос.       И через моё сердце проходит разряд. Чётко отмеренные двести двадцать.       Что я запомню о тебе последним?