Шаттерпойнт

Сокрушительное поражение Стива Роджерса произошло по вине самого неожиданного человека, которого только можно было себе представить. Сама ситуация была настолько невероятной, что даже колдуны Камар-Таджа не смогли бы её предсказать, и в этом заключалась их главная фишка. Но что действительно поразительно? Всё было на 100% продиктовано собственными мотивами, но при этом совершенно лишено эгоизма. Не было никаких переговоров, никаких сделок, никаких интервью, никаких контактов вообще. На самом деле, когда Ребел Ралстон обратился в Совет по соглашениям через своего внука, Ренегата (да, его отца звали Маверик. Да, его мать была без ума от Джеймса Гарнера. Да, его дед считал это имя лучшим на свете. Нет, мальчик отказывался от каких-либо прозвищ), даже знатокам истории Второй мировой войны потребовалось несколько минут, чтобы узнать его имя. Естественно, ему была предоставлена ​​возможность встретиться. Когда он вошел в зал заседаний Ассамблеи ООН в сопровождении внука и почетного караула армии, этот мучительно молодой и еще более мучительно неопытный адъютант генерала ВВС, отвечавшего за связь с участниками соглашений, выпалил: «Разве вы не погибли?», и все 315 человек в зале Совета замерли в полном смущении. В двух-трех странах от него стояла гробовая тишина. К счастью для всех, поразительно крепкий Ралстон, который в свои 94 года был бодрее многих 50-летних, улыбнулся, и весь зал затаил дыхание, увидев того пылкого человека, каким он был в молодости. «Ну, пару раз в детстве я так делал», — ответил он, блестя глазами. «Но мама заставляла меня прогуляться. Говорила, что в её время смерть даже не означала, что можно поспать допоздна, так что я, чёрт возьми, не мог отлынивать ни от домашних дел, ни от ужина». Никогда еще разрыв между поколениями не был так очевиден. Присутствующие старше 40 лет разразились смехом, держась за бока и с теплотой вспоминая собственное детство, в то время как люди моложе 39 лет смотрели в ужасе, не в силах понять это ужасное зрелище. В то время как треть присутствующих в зале переживала экзистенциальный кризис, Ралстон, пройдя мимо находящегося в состоянии психической комы адъютанта, отдал генералу Уэстону честь, которая была встречена с таким глубоким уважением, что в зале снова воцарилась тишина. И тут вся толпа уставилась на Ралстона, который наблюдал за генералом, все они ждали… ну, чего-то. Примерно через минуту Уэстон откашлялся и сказал: «Пожалуйста, садитесь, капитан», — указывая на стул, которым пользовался его несчастный помощник. Снова заблестев глазами, бывший Воющий Коммандос опустился на стул и прислонил свою специально изготовленную трость (даренную Тони Старком несколько лет назад) к бедру, всё ещё наблюдая за Уэстоном с поистине пугающей интенсивностью. Даже люди позади старого капитана почувствовали нервозность, и всё, что они видели, — это затылок. «Итак… ну, не хочу быть прямолинейным, но что привело вас к нам, капитан?» — наконец спросил он, опускаясь на свой стул и полностью сосредоточившись на Ралстоне. Его юмор быстро улетучился, он кивнул в ответ и так же прямо заявил: «Я хочу поговорить со Стивом Роджерсом». Тишина была пронизана агонией, и никто, кроме Ралстона и Уэстона, не дышал, отчаянно пытаясь осмыслить это странное, неожиданное требование. Единственным исключением был Уэстон. Он лишь моргнул, а затем спросил: «Кроме ностальгии, в которой, я думаю, дело не в этом, почему? Чего вы надеетесь добиться?» Старик вздохнул и опустился в кресло, резко изменив свой 94-летний взгляд. «Потому что я знаю Роджерса, и я… ну, если честно, генерал, я презираю этого маленького ублюдка. Большинство из нас презирали его, даже в былые времена, но я единственный, кто остался физически способен сюда прийти». Тишину нарушил оглушительный гул голосов, выкрикивавших вопросы, обвинения и требовавших ответов. Уэстон игнорировал их всех, как и Ралстон, и они оба встретились взглядами, оценивая друг друга, после чего Уэстон медленно кивнул. «Хорошо», — осторожно начал он, выпрямляясь на стуле. — «Допустим, я смогу это осуществить. Каковы ваши намерения?» Ралстон снова вздохнул и запрокинул голову, явно собирая мысли, прежде чем снова встретиться взглядом с генералом. «Как я уже сказал, я знаю Роджерса, настоящего Роджерса, и я смотрел все судебные процессы, поэтому я знаю, что, несмотря на доказательства, показания и обвинительный приговор, вы не только не получили ни раскаяния, ни сожаления, ни извинений, вы даже не получили признания того, что он сделал неправильно. И вы не получите», — начал он, лицо его потемнело от гнева, который был тревожным по причинам, которые никто не понимал. «Сам Роджерс буквально не способен понять, когда он неправ, и он позволит миру сгореть, прежде чем изменит свое мнение», — объяснил он, горечь пронизывала его слова, и в комнате воцарилась неестественная тишина. «Он не станет жертвовать собой, имейте в виду. Он слишком высокомерен и самовлюблён для этого», — продолжил он через несколько секунд, глаза его вспыхнули старой яростью. «Но он думает, что он самоотверженный, или просто очень хорошо притворяется — мы так и не поняли, что именно. В любом случае, если бы наша жертва сделала Роджерса в лучшем свете, он бы сделал это, не задумываясь, и утешил бы себя мыслью, что ничего другого он сделать не мог. То, что он разбил «Валькирию», — это аномалия, но после того, как я десяток раз выслушал рассказ Пег об этом разговоре, стало очевидно, что он сделал это, потому что не умел по-настоящему управлять самолётом, не говоря уже о посадке, и Старка не было рядом, чтобы объяснить ему это. Что ещё важнее, в его извращённой логике, прыжок сделал бы его трусом, а крушение спасло бы мир, и он стал бы героем». Никто этого не ожидал, и в комнате воцарилась неловкая тишина. «Конечно, он первым делом бросится в драку; нет ничего, что он любил бы больше, чем сражаться с четырьмя или пятью противниками одновременно, но только когда у него есть этот уродливый щит. Если шансы не в его пользу или наоборот, ему вдруг нужно оказаться где-то в другом месте. Когда что-то идет не так, это всегда чья-то чужая вина», — добавил старик, тяжело вздыхая при воспоминании. «И он явно ничему не научился и не повзрослел. Он все еще тот капризный, ноющий, непокорный хулиган, который достался нам всем не по нашей вине». «Подождите, что?» — выпалила одна из членов Совета, покраснев, как помидор, когда все в комнате повернулись, чтобы посмотреть на нее. Она на несколько секунд растерялась, но на удивление быстро пришла в себя и продолжила свою первоначальную мысль. «Я имею в виду, что миссии «Воющих коммандос» хорошо задокументированы, и наиболее важными моментами являются ваша верность друг другу, а также тактический гений и боевое мастерство Роджерса». Ралстон рассмеялся. Это был горький смех, от которого все вздрогнули, и в нем не было ни капли юмора. «Ну же, — наконец прохрипел он, голос его был таким же горьким, как и смех. — Вы слышали о ревизионистской истории; вы действительно думаете, что военные от этого застрахованы?» Однако снова воцарилась неловкая тишина, но Ралстон не позволил ей затянуться. «Ну, это интересно», — сухо заметил он, заставив нескольких высокопоставленных офицеров явно смутиться. «Полагаю, никто не знает, что Филлипс инициировал военный трибунал против Роджерса после того, как тот нас спас, выдвинул обвинения и буквально в разгар отбора трибунала, когда сам Рузвельт велел ему остановиться. Сказал, что понимает, почему полковник хотел это сделать, но ему нужно было подождать, пока война официально не закончится. В противном случае это слишком сильно подорвало бы моральный дух как дома, так и за границей. Черт, старина Филлипс был в ярости. Он ходил туда-сюда несколько дней, и я почти уверен, что несколько раз извергал огонь». Наступила ошеломленная тишина, которая вызвала еще один горький смешок у бывшего товарища Роджерса по команде. «Ага. Роджерс не прошёл и недели учебного лагеря, после введения сыворотки у него не было дополнительной военной подготовки, и он не мог придумать, как выбраться из комнаты с одной дверью и без окон. Видимо, до сих пор не может. Он также отказался от тренировок, чтобы научиться правильно драться или контролировать свою силу, даже после того, как сломал челюсть тому бедняге — он даже сказал полковнику Мартину, что знает всё, что ему нужно знать, потому что он хороший человек, поэтому Эрскин и выбрал его, и теперь он силён, поэтому ему не нужна никакая «помощь». А Мартин ничего не мог ему сделать, потому что его присутствие на рынке военных облигаций собрало столько денег, что начальство отказалось отправлять его куда-либо ещё даже на шесть недель для тренировок и обучения дисциплине, но он был слишком неуравновешен для официального выговора. Я знаю об этом, потому что нес караульную службу у Филлипса, когда Мартин позвонил и обрушился на него с упреками». Он сделал паузу, снова отчётливо вспомнив, и неподдельно фыркнул. «Я до сих пор не уверен, кто из нас больше разозлился. А потом нас взяли в плен, и Роджерс, действуя опрометчиво, проигнорировал буквально всех, кто говорил, что спасение нас слишком рискованно, и всё равно умудрился это сделать. И это испортило нам всю оставшуюся войну». Он на некоторое время замолчал, оставив озадаченную толпу наблюдать за ним, пока один храбрый лейтенант не подал голос. «Что вы имеете в виду? У вашего подразделения был один из самых высоких показателей успешности», — неуверенно произнес он и отшатнулся, когда Ралстон, ожидая ответа, сосредоточил на нем взгляд. «Ты наполовину прав, сынок», — ответил он, откинувшись на спинку стула и махнув внуку рукой, взяв стакан воды. «Но единственная причина нашего успеха в том, что Филлипс, выполнив три миссии, понял, что Роджерс был не просто высокомерным, эгоистичным идиотом, но и невежественным. Он напрочь игнорировал любые планы и стратегии, которые сам не придумал, — он просто не умел разрабатывать стратегии, — и чуть не стал причиной смерти младшего сына военного министра, потому что решил, что знает лучше тех, кто три недели наблюдал за лагерем и располагал всей информацией о численности войск, размещении, планировке лагеря и так далее. Дам-Дам сумел спасти ситуацию чудом — в буквальном смысле — но именно тогда Филлипс изменил наше назначение с разведки и спасения на зачистку. У него не было выбора». В очередной раз комнату охватило чувство шока, но на него никто не обратил внимания. «Роджерс не был нашим командиром подразделения, им был Дуган, а мы с Барнсом были его сержантами. Он получал приказы от Филлипса, и мы втроем разрабатывали стратегии, делились ими с остальными подразделениями, а затем шли к Роджерсу и передавали ему только ту информацию, которая с наибольшей вероятностью могла заставить его принять решение в пользу выбранного нами курса действий. Я знаю, это звучит плохо, — признался он, бросив на Уэстона печальный взгляд, смешанный с вызовом, — но если бы мы рассказали ему все, он был бы ошеломлен. Только вместо того, чтобы просить совета или помощи, он просто заявлял, что мы выломаем входную дверь, независимо от того, насколько это непрактично или самоубийственно. Никто не мог ему ничего сказать, кроме Барнса, иногда , и то только потому, что он был любимчиком Роджерса и получал привилегии, которые он ненавидел, и мы не могли ему ничего предъявить. Особенно когда мы поняли, кто такой Роджерс на самом деле. И тогда мы столкнулись лицом к лицу с осознанием того, как сильно Роджерс нас всех подставил», — закончил он. Снова в голосе звучала горечь, и Уэстон несколько раз моргнул, явно пытаясь осмыслить услышанное. "Я... я не понимаю. Как...?" — осторожно спросил он, растерянно, и в ответ получил недовольную улыбку. «Потому что он пришел нас спасти — ну, он пришел за Барнсом, но поскольку тот находился в самой дальней части здания, и Роджерсу пришлось выбивать каждую дверь, чтобы посмотреть, кто там, остальные выбрались сами собой», — объяснил старый солдат, внезапно почувствовав сильную усталость, и сделал большой глоток воды, прежде чем продолжить. «Но он ослушался всех приказов, рискнул жизнью Говарда Старка и не только нисколько не извинился после этого, но и злорадствовал. Всем . Он был искренне шокирован тем, что Филлипс расстроен, а Мартин чуть не вышел из себя, потому что Роджерс бросил свой пост в Бонд-Серките, чтобы сыграть героя. Но, видите ли, слухи распространились, и другие подразделения не хотели брать никого из нас, потому что Роджерс оказался совершенно неуправляемым и еще более неподчиняющимся — и его по ошибке указали в качестве командира нашего подразделения. Это было совершенно неправдой, но сплетни в армии распространяются как лесной пожар. И остальная часть армии никак не могла знать, что это неправда, даже после того, как это исправили, поэтому другие подразделения, естественно, были обеспокоены тем, что его неподчинение и отсутствие дисциплины заразили коммандос. Филлипс пытался защитить нас, но он был нашим командиром, поэтому он вряд ли собирался признать, что у него были такие проблемы со своими людьми, что, опять же, было неправильно, но Понятно." На этот раз он осушил стакан и глубоко вздохнул. «Но мы все были здоровы и могли сражаться, поэтому нас нельзя было отправить домой по медицинским показаниям. Поскольку мы должны были остаться и сражаться, и никто другой нас не брал, у нас не было выбора, кроме как оставаться вместе. Однажды, когда несколько из нас попытались отделиться и создать свою собственную, меньшую группу, Роджерс закатил такую ​​истерику, что разрушил столовую. Поэтому мы смирились и приняли необходимые меры. Мы должны были позволить Роджерсу думать, что он главный, чтобы он не испортил недели планирования, и отправлялись только на миссии, которые не включали ничего, кроме избиения вражеских отрядов, с редкими засадами, если Дум Дум считал, что сможет удержать этого идиота на правильном пути». Внук протянул ему свежий стакан воды, и он тихо пробормотал «спасибо», сделав несколько глотков, прежде чем добавить: «А что еще он делал? Если он ничего не бил, то ему было все равно. Отчеты о миссиях, заявки на снабжение, тренировки подразделения, даже наши письма домой… он был полон энтузиазма стать нашим «лидером», но только когда это было то, чего он сам хотел. А хотел он только воевать. Этого было достаточно, но мы очень быстро поняли, что он также не стал бы рассматривать ни один план, в котором он не был бы главным, лидером, тем, кто возглавляет атаку. Я никогда не видел никого настолько эгоистичного, как Роджерс, и я включаю в это число Гитлера», — усмехнулся он, и отвращение теперь сквозило в каждом слове, заставляя всех вздрогнуть. Это было действительно мерзкое сравнение, но в нем несомненно звучала правда. Тем не менее, многие были явно возмущены, и Ралстон вздохнул, опустил подбородок и уставился в пол, явно пытаясь собраться с мыслями. «Я слышу этот ужас, — начал он, теперь уже мягким голосом, и снова привлек всеобщее внимание. — И я понимаю его. Но я не говорил, что Роджерс был таким же злым , как Гитлер. Я сказал, что он был более эгоистичен, а это совершенно разные вещи. Чтобы было понятно, Гитлер преднамеренно убил шесть миллионов евреев за почти четыре года, потому что искренне верил, что они виноваты в поражении Германии в Первой мировой войне, а также в ее падении и страданиях после этого. Роджерс же убил более полумиллиона человек за час, сбросив три огромных самолета на Потомак, просто потому что он не мог остановиться ни на тридцать секунд и подумать — ни о чем. Он ни разу даже не обратил внимания на их присутствие». Он остановился, чтобы сделать несколько глубоких вдохов, явно расстроенный, в то время как люди ерзали, сглатывали и ерзали от дискомфорта, услышав это вслух от человека, не являющегося Тони Старком. Наконец, после более чем минуты мертвой тишины, Ралстон тяжело вздохнул и продолжил, его тело напряглось, а глаза стали холодными. «Он отказался просить о помощи у единственного человека, который мог предотвратить практически все разрушения и большинство смертей, и когда кто-то наконец спросил его об этом на суде, Роджерс моргнул от искреннего недоумения, услышав, что он несет ответственность за все эти потерянные жизни и разрушения, и с абсолютной убежденностью заявил, что сопутствующий ущерб неизбежен, и он спас всех, кого мог, но он не смог спасти всех, и погибло бы больше людей, если бы он не сделал то, что сделал. Это его излюбленное оправдание, и так было с тех пор, как я его знаю». Тишина. «Так что да, на мой взгляд, Роджерс более эгоистичен и более нарциссичен, чем Гитлер», — сказал он всем присутствующим в зале с недовольной улыбкой, искажающей его губы. Напротив него Уэстон тяжело вздохнул, но ничего не сказал, и на его лице и глазах не отразилось ни малейшего намека на его мысли, в то время как весь зал наблюдал за старым армейским капитаном, который размышлял о старых и новых воспоминаниях. «А поскольку этого было недостаточно, если Роджерсу казалось, что ему отказывают в возможности „стать героем“, он устраивал истерики, дулся и становился невыносимым», — наконец продолжил Ралстон, перекатывая стакан между ладонями и все еще глядя в пол. «В конце концов, нам пришлось сдаться и начать планировать и это: мы придумали для него план атаки, согласно которому он должен был ворваться через главные ворота, с развевающимся щитом, в сопровождении пары снайперов, а остальные должны были следовать за ним. Только большинство из нас входили через другую дверь или окно, пока он служил отвлекающим маневром. По крайней мере, сыворотка затрудняла нанесение ему серьезного вреда, а этот проклятый щит был смертельно опасен, так что у него был хороший шанс выжить, особенно с снайперами за спиной. А поскольку грубая сила была полезна для операций по зачистке, которые мы проводили, она сработала, и наш процент успеха был высок. Но это был ложный положительный результат, и мы проводили миссии с Роджерсом всего около пяти месяцев, прежде чем потеряли Барнса, и он окончательно сошел с ума. Бедняга не был другом Роджерса, несмотря на то, что думало большинство; Роджерс не умеет быть другом. Нет, Барнс был его опорой и единственным человеком, который мог хоть как-то держать его под контролем», — сказал он, явно сочувствуя погибшему солдату. И немало людей кивнули. Весь мир видел, что сделает Стив Роджерс, когда подумает, что Джеймс Барнс попал в беду, но они также видели, что Роджерсу было совершенно наплевать, что на самом деле думает об этом Барнс. Когда его наконец освободили от воздействия сил Зимнего Солдата, он так решительно и жестоко отверг Роджерса, что даже Локи был впечатлен. Роджерс до сих пор отказывается в это верить. Вот почему Ребел Ралстон обратился с такой просьбой. «Честно говоря, когда Роджерс отправился за Красным Черепом, он рассчитывал избить его и заставить использовать свой волшебный светящийся синий куб, чтобы вернуть Барнса; ему и в голову не приходило, что он проиграет эту битву. И, как я уже сказал, он разбил самолет, потому что не умел им управлять, а не потому что хотел умереть. Но он собирался стать мучеником, что удовлетворяло его непреодолимую потребность быть героем», — насмешливо закончил Ралстон, его глаза потемнели от старой, неразрешенной злости, которая вызывала сильное беспокойство. На этот раз тишина была долгой и тяжелой. Никто не хотел ее нарушать, даже опытные офицеры, и в конце концов Ралстон сделал это сам. «Именно поэтому я хочу с ним поговорить: потому что я часть его прошлого, и он считает меня своим равным — ну, не равным. У него нет «равных». Но я — самый близкий ему человек, которого он может признать равным», — сказал он генералу, пристально глядя ему в глаза. «Сейчас он в тюрьме, и это хорошо, потому что он не может причинить вреда никому другому. Но справедливость всё ещё не восторжествовала, потому что это не совсем наказание для него. Он думает, что он мученик, борющийся с «Системой», поэтому все люди, которым он причинил боль и которых убил в своём стремлении стать Героем, не важны — нет, это не так — он так не думает. Не совсем. В его представлении это необходимые жертвы на пути к величию. И это неправильно. Это не справедливость», — резко выпалил он, и его глаза теперь сверкали яростью. «Думаю, мы все понимаем, что ничто другое не сможет до него достучаться. Он… ну, как я уже сказал, он никогда не ошибается. Это никогда не его вина, что бы он ни говорил, и любой, кто с ним не согласен или спорит, — это задира, нацист или член ГИДРЫ. Боже, как же нам надоело это слышать», — пробормотал он себе под нос, сердито вспоминая очередное. «Однажды Морита поссорился с монахиней из-за существования Бога. Но это все равно был более продуктивный разговор, чем попытка сказать Стиву Роджерсу то, чего он не хотел слышать». Некоторым людям пришлось сдерживать насмешливые смешки, в том числе и Уэстону, хотя он хорошо это скрывал. «Хорошо», — медленно произнес он, нахмурив брови. — «Так что же заставляет тебя думать, что ты добьешься успеха?» Ралстон откинулся назад, одобрительно посмотрел на собеседника и сказал: «Ну, вы должны знать, действительно знать, что Роджерс совершенно не уважает авторитеты. Любой авторитет. Он думает, что знает всё лучше всех, независимо от обстоятельств, и если вы укажете ему на это, он высокомерно заявит, что книжные знания — это ещё не всё. Он также искренне считает себя армейским капитаном и полагает, что заслуживает всего уважения и почестей, которые сопутствуют этому званию. Поэтому, я полагаю, любого, кто пытался поговорить с ним, находясь в положении авторитета, он тут же игнорировал. Или насмехался над ним». И снова несколько человек кивнули, на этот раз нахмурившись в ответ на это воспоминание, а Ралстон фыркнул, прежде чем высказать мысль, которая удивила многих. «Если этого было недостаточно, существует вполне понятное заблуждение, что вся эта чепуха с Соглашениями и борьба были связаны с Барнсом. Это не так, по крайней мере, не так, как считают люди», — откровенно сказал он, и в зале все затаили дыхание. «Это была вспышка гнева Роджерса при мысли о контроле — помните, он ненавидел всех, кто им командовал. И до сих пор ненавидит, очевидно, и по-прежнему не уважает авторитеты. Даже сейчас, в мире, который он не может понять без глубокого изучения, он единственный, кто знает, как что-либо делать, и если он чего-то не знает, он все равно знает лучше, чем кто-либо, кто говорит обратное. Это объясняет, почему он презирает Тони Старка. Когда он работал с ЩИТОМ, я могу гарантировать, что Черная Вдова выполняла как минимум одну побочную миссию в каждом задании, о чем Роджерс тогда не знал, и каждый раз, когда он начинал высокомерно реагировать на ее отклонение от сценария, она говорила что-нибудь о том, какие у него хорошие боевые навыки или какой потрясающий у него план. Потакание его самолюбию — лучший способ заставить его задуматься о сотрудничестве, но у этого все еще есть довольно жесткие пределы». Многие тоже кивнули в знак согласия, так как сами были свидетелями произошедшего, и Ралстон сделал еще один глоток. «Поэтому он устроил истерику из-за Соглашений, потому что он Капитан Америка и единственный, кто подходит для этой работы. Не верите? Просто спросите его». Это было сказано с таким презрением, что все 315 слушателей дружно вздрогнули. «Но есть и другая причина: он… понимаете, Барнс был его лучшим другом, его братом — так он утверждал. Я понятия не имею, какими они с Барнсом были до войны и сыворотки, но к тому времени, как я с ним познакомился, Барнс уже не считал его другом — ну, нет, это не совсем так. Барнс всё ещё испытывал к нему симпатию, или, может быть, это просто воспоминания об их детстве, но он не доверял Роджерсу, думая, что тот сделает для кого-то лучше, кроме него. У Роджерса же, кроме Барнса, никого не было , поэтому он никогда не переставал твердить о «глубокой, кровной братской» связи, которую, как он настаивал, они разделяли. Только это тоже была откровенная ложь. До сыворотки он считал Барнса своей «защитной подушкой», единственным, кто считал его ценным, а это означало, что Барнс должен был сопровождать Роджерса практически везде. И, к несчастью для Барнса, эта ложь о «кровных братьях» распространилась на обе стороны, что — по иронии судьбы, я…» Я бы никому этого не пожелал — я оберегал его так, как никто из нас не понимал. Пока это не перестало быть таковым. Ралстон сделал паузу, чтобы сделать несколько глотков, пока его завороженная аудитория обдумывала все услышанное и видела, как идеально это соответствует личности Роджерса и как много это объясняет, после чего Ралстон продолжил говорить. «Естественно, он потерял контроль над собой, когда Барнс упал с поезда, и он так и не смирился со своей смертью; как я уже сказал, он отправился за Тессерактом, потому что решил, что тот поможет вернуть Барнса. И в этом настоящая проблема: Роджерс не умеет адаптироваться к переменам. Любой, кто видел сражения или смотрел футбольный матч, знает, что план никогда не выдерживает первой встречи с врагом». Это вызвало одобрительные возгласы по всему залу, но никто не произнес ни слова, а Ралстон продолжал говорить, выражая презрение всем своим видом. «Он буквально не может постичь эту реальность и не может к ней приспособиться. Даже когда входная дверь укреплена против суперсолдата и её буквально невозможно выбить, он не изменит своего курса. Он бросится на непреодолимое препятствие и будет избивать себя до беспамятства, прежде чем признать, что ему нужно попробовать другой вход. Поэтому пробуждение через 70 лет в будущем было шокирующим и травмирующим, и я не могу представить, насколько это было тяжело. Бог знает, я бы сначала отрицал это, как и любой другой человек. Но я также знаю, что Роджерс отказывался узнавать что-либо об этом времени. Он не хотел быть здесь, поэтому решил вести себя так, будто «здесь» на самом деле «там», и любые попытки научить его обратному яростно отвергались. Затем, когда он понял, что Барнс жив, ну, это было его прошлое. Это было что-то, что не изменилось, понимаете. Он отреагировал бы так же, если бы был кем-нибудь из Хаулиев; может быть, не так разрушительно, потому что Барнс — это…» Это его любимая фраза, но если бы она позволила ему цепляться за прошлое вместо того, чтобы смотреть в лицо настоящему, он бы разрушил мир, вместо того чтобы признать, что он не может изменить реальность, что прошлое ушло, и что пора принять настоящее. Помните: он не может ошибаться. Эта тишина была задумчивой, поскольку огромное количество людей вдруг осознали многое в поведении Стива Роджерса, и прошло почти пять минут, прежде чем Уэстон нарушил ее. «Значит… ваши разговоры с ним…» — деликатно произнес он, замолчав, чтобы дать Ралстону возможность самому додумать сказанное. Все они только что усвоили ценный урок о предвзятых предположениях. «Я единственный живой человек, которого он мог бы — может быть — выслушать, хотя бы на несколько минут», — сказал он с откровенной честностью, которая была очень неприятной. «И да, я включаю сюда и Барнса. Где-то по пути Барнс стал высшим воплощением Идеального Прошлого, поэтому всё, что он скажет и что Роджерс не захочет услышать, отскочит от его лба. Это даже не пройдёт мимо его уха; это просто не дойдёт до него. Но Роджерс не знает, что я всё ещё жив, что достаточно сильно его шокирует, чтобы пробить брешь в его самодовольной броне. Это ненадолго, и я честно не знаю, насколько сильным будет моё влияние, но если вы хотите, чтобы он понял, что он всё испортил, то либо я, либо никто. Морита — единственный из нас, кто остался, и его деменция достигает последней стадии». «Хм», — пробормотал Уэстон, рассеянно вставая и расхаживая взад-вперед, явно осмысливая все, что только что узнал. Ралстон позволил ему это, откинувшись назад и терпеливо ожидая принятия решения. Даже будучи таким хрупким, как сейчас, его неукротимый дух сиял, и многие молодые военные переосмыслили многое, увидев воочию разницу между ходячим, говорящим героем, которым был Ребел Ралстон, и тем, кем притворялся Стив Роджерс. Уэстон быстро принял решение и снова сел, глядя старому капитану прямо в глаза. «Спасибо, сэр. Спасибо, что пришли сегодня и рассказали нам правду, которую мы бы никогда не узнали иначе. Возможно, это было простое решение, но я сомневаюсь, что оно было легким, и я не могу выразить своего уважения к вам, своей благодарности за вашу храбрость и своего восхищения вашей силой». Он сделал паузу, и вся комната затаила дыхание. «Я отведу тебя к нему», — заявил он, даже не моргнув. «Ты заслуживаешь того, чтобы высказать то, что думаешь и чувствуешь, и, ей-богу, тебе представится такая возможность». Как и ожидалось, в комнате разразился взрыв эмоций: каждый, включая даже самых дальних родственников, высказал свое мнение по поводу решения генерала. Но, демонстрируя свой высокий уровень мастерства, ни Уэстон, ни Ралстон этого не заметили. Они просто наблюдали друг за другом, разделяя особый вид общения, свойственный только потомственным военным. Примерно через четыре минуты Ралстон слегка улыбнулся генералу и получил в ответ кивок, после чего Уэстон поднялся на ноги и быстро направился к Совету по соглашениям, члены которого, хотя и не кричали, как все остальные, были крайне возмущены узурпацией их власти. Конференция Уэстона с группой длилась всего три минуты, что удивило большинство. (Несмотря на жгучее любопытство, никто не осмелился посмотреть эту запись и услышать, что было сказано, что стало еще одним свидетельством уважения, оказанного обоим мужчинам.) В завершение он отдал честь председателю совета и направился обратно к Ралстону, сохраняя спокойный взгляд и довольный вид. «Всё в порядке», — сказал он другому мужчине, протягивая руку, чтобы помочь ему подняться. «Я всё устрою и отвезу тебя к Роджерсу через два дня». Ралстон кивнул в ответ, напряжение, которое мало кто заметил, спало с его плеч. Уэстон поступил мудро, не предложив оплатить его проживание или улучшить условия. Он просто обменялся контактной информацией с Ренегатом, а затем выпрямился по стойке смирно, сосредоточив все свое внимание на двух мужчинах, когда они выходили из комнаты. Оба мужчины были высокими, с прямой осанкой и гордыми. Как только они благополучно ушли, Уэстон повернулся обратно в комнату и, тем таинственным образом, которому учится по-настоящему хороший лидер, без единого слова и жеста созвал к себе всех военнослужащих. Окруженный ими, он глубоко вздохнул и затем демонстративно встретился взглядом с каждым, кто поклялся служить своей стране. «Вот это, друзья, и есть вершина величия. Именно на такого человека нам всем следует равняться». Ребел Ралстон никогда не узнает, насколько сильное влияние он оказал в тот день, а те, кто присутствовал, никогда не смогут объяснить, что именно изменилось для них и почему. Но они никогда не забывали. ~~~ Ребел глубоко вздохнул, когда Уэстон проводил его по коридору, явно построенному исключительно для того, чтобы держать Стива Роджерса в тюрьме. Меры безопасности были безумными, а Ралстон служил в Форт-Ноксе, Пентагоне и Белом доме. Он был одним из тех, кто помогал возвращать произведения искусства, украденные нацистами. Ему даже выпала ужасная привилегия провести последние два месяца этого проекта в Лос-Аламосе. Иными словами, когда дело касалось безопасности, его было трудно впечатлить и невозможно было внушить благоговение. Но, учитывая, что эти меры были приняты именно для Роджерса, он не мог сказать, что кто-то преувеличивает — хотя было бы забавно наблюдать, как этот высокомерный мерзавец попытается вырваться на свободу. Тот, кто это спланировал, явно очень хорошо знал Роджерса и, очевидно, был в ярости, когда планы были окончательно утверждены. И на всякий случай Ралстона также охранял, хотя и на расстоянии, самый впечатляющий смешанный отряд вооруженных сил, который, как он был уверен, мир когда-либо видел. После того как он отклонил намерение Уэстона использовать Мстителя в качестве эскорта и охраны — вероятность того, что Роджерс узнает старого товарища по команде, была слишком велика, и если это произойдет, все его внимание будет сосредоточено на этом, а не на том, что Ралстон должен ему сказать, — он настоял на том, что элитный военный отряд будет лучшим вариантом, и Уэстон согласился. Но затем произошло нечто странное. Военная тенденция к распространению сплетен со скоростью ле wildfire дала о себе знать, и в тот день весть дошла до солдат у здания Ассамблеи ООН — до всех рядовых, из всех родов войск и дислоцированных на всех континентах — и, по-видимому, члены всех элитных отрядов начали бороться за место в них. Услышав об этом, Уэстон некоторое время с удивлением смотрел на посланника, затем вздохнул и объявил, что потребуется всего двенадцать человек, и для рассмотрения их кандидатуры они должны иметь как минимум три года опыта после окончания повышения квалификации. Сделав это, он, естественно, предположил, что проблема решена. Он ещё несколько недель будет сожалеть о своей наивности. Потому что, когда квалификационные требования были обнародованы, был учрежден самый быстрый в мире конкурс, единственным призом в котором стало место в почетном карауле капитана Ребела Ралстона. Ребел чуть не лопнул от смеха, услышав это. Уэстон взял полбутылки «Адвила» и с тоской посмотрел на бутылку 18-летнего шотландского виски «Маккаллан» на своем столе (и если он втайне завидовал тем, кто был достаточно молод, чтобы участвовать, ну... да уж). Генерал проводил Ралстона в зал ожидания в сопровождении группы из двенадцати человек, которые разделились в заранее определенных местах, гарантируя, что даже в случае катастрофы и если Роджерс сбежит из зала, он не доберется до конца коридора. Ралстон, будучи знаком с военной эффективностью, был приятно удивлен, увидев, что зал был обустроен в соответствии с его указаниями. Уэстон сиял от гордости и немалого облегчения, когда капитан одобрительно кивнул и выскользнул за дверь как раз в тот момент, когда они услышали шаги за последним углом. Две минуты спустя Ребел Ралстон впервые за 73 года увидел Стива Роджерса. Потребовалось невероятное самообладание, чтобы удержаться от того, чтобы не плюнуть в это безликое, идеальное лицо. Однако, увидев, что Роджерс не просто закован в наручники и кандалы, но и носит настоящий намордник, Ралстон успокоил то, что тихо болело в нем на протяжении семи десятилетий, хотя он и не осознавал этой боли, пока тот не воскрес и не показал, что ничему, черт возьми, не научился — ни смерти, ни упущенному второму шансу. Привкус пепла все еще не исчезал с губ Ралстона от несправедливости, от того, что такая благосклонность была растрачена на такого недостойного человека, и он еще раз взглянул на него, заметив, как искусно оскорбление переплетено с охраной. С Роджерсом обращались не как с опасным военным преступником и международным террористом, а скорее как с избалованным ребенком, которым он и был на самом деле, хотя и неестественно сильным и лишенным детского понимания добра и зла. Не хватало только колпака для дураков, и Ралстон позволил себе насладиться им в течение одной минуты и шестидесяти благословенных секунд, прежде чем сосредоточиться на самом Роджерсе. Он увидел именно тот момент, когда мужчина его узнал. Главной эмоцией было неверие, за которым быстро последовало замешательство, и то, и другое было вполне объяснимо. Но затем надежда затмила все остальное, и Ралстон даже не попытался сдержать закатывание глаз. Типичный Роджерс: всегда ждет, что кто-то другой вытащит его из беды. Хорошо, что он не умел говорить, иначе Ралстон мог бы запросто врезать ему по его идеальному рту, да и для таких глупостей он был уже слишком стар, как бы им это ни нравилось. Кроме того, он не хотел сломать руку, особенно из-за Стива Роджерса. Вместо этого он откинулся назад и окинул мужчину язвительным, презрительным взглядом, который прошел мимо его внимания и был совершенно бесполезен. Это не было неожиданностью, но раздражало, и он не сдержал раздраженного вздоха. В этом ярко-голубом взгляде теперь соперничали недоумение и надежда, и он снова вздохнул, реальность погасила его единственную, крошечную искорку надежды на то, что мужчина чему-то научился, хоть чему-нибудь , за два месяца, проведенных в тюрьме. Пусть будет так. В любом случае, он не хотел произносить монолог. Он не Уильям Шекспир, и это не Отелло . «Знаешь», — сказал он, нарушив тишину и заставив Роджерса вздрогнуть от удивления. Ралстон не стал чувствовать себя виноватым за то, что ему это тоже понравилось. «Я смотрел судебные процессы над УЛЬТРОНОМ в прямом эфире несколько лет назад. Я видел, что пытался сделать доктор Старк, чего он хотел достичь, и изучал методы, которые он использовал — да, Роджерс, я много знаю о программировании и компьютерах. Видишь ли, они — огромная часть мира, поэтому, хотя я и не люблю их, отказываться учиться было бы просто глупо. Но я знаю тебя, как сильно ты ненавидишь чувствовать себя глупым, но я также знаю, как ты ленив и как сильно ты ненавидишь учиться чему-то новому или тому, что тебе просто не нравится, поэтому твое очевидное — и оскорбительное — невежество во всех технических вопросах меня не удивило». В этих голубых глазах вспыхнула боль, и Ралстон усмехнулся, положив обе руки на стол и наклонившись вперед, испепелил Роджерса взглядом, которому научился в армии и который отточил на своих детях. Бомба могла разрушить комнату, и этот придурок не смог бы оторвать глаз от Ребела. «Да, Роджерс», — подтвердил он, опустив подбородок. «Ты не поверишь, и я это знаю, но я все равно скажу это, чтобы ты не смог утверждать, что не знал: «Хаулис» не были твоими. Мы не были твоими людьми, мы не были твоей командой, и мы не были твоими друзьями. Честно говоря, вспоминая, я не уверен, что многим из нас вообще нравился ты как человек. Мне точно нет, как и Дам Даму, Гейбу или Морите. Ты был избалованным ребенком с самого первого дня, и твоя высокомерная, эгоистичная самовлюбленность разрушила бы карьеру всех нас, если бы ты не совершил свой прыжок с обрыва. Но я здесь не поэтому», — твердо закончил он, внимательно наблюдая, как боль нарастает, затем к ней присоединяются недоверие, а потом и отрицание. Роджерс покачал своей светловолосой головой, категорически отвергая слова Ралстона, но этот намордник был чудом инженерной мысли и не пропускал ни звука. Отлично. Это означало, что Ребел мог сказать все, что ему нужно, и, возможно, даже то, что он хотел сказать, и ему не нужно было беспокоиться о перерывах. Роджерс не мог говорить, вставать или даже двигать руками, что было идеально… но если бы он продолжал так качать головой, то мог бы сойти с ума. Впрочем, вряд ли кто-нибудь заметит разницу, поэтому Ралстон проигнорировал это и вернулся к своей первоначальной мысли. «Видите ли, я также смотрел интервью, которые вы и ваша «команда» давали во время и после расследования ООН в отношении Старка — и готов поспорить, вы не знали, что его расследовали, не так ли? Вы сразу же решили, что он виновен, и получали невероятное удовольствие, болтая всякую чушь и поливая его грязью, подставляя его и просто ведя себя как отвратительный человек, ещё худший товарищ по команде и лидер. Хотелось бы, чтобы это меня удивило, но… ну, я видел, как вы впервые стали Капитаном Америкой, и я наблюдаю за вашей походкой с 2012 года, и мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что вы ни капельки не изменились. Вы не повзрослели, не стали зрелыми, ничему не научились и не покинули 1944 год. Вы, Стив Роджерс, всё тот ​​же высокомерный осёл, который игнорировал приказы, подвергал опасности одного из самых важных людей в войне, считает любого, кто с вами не согласен или задаёт вам вопросы, задирой, и испортил репутацию двух десятков мужчин, единственным преступлением которых было то, что они состояли в подразделении Джеймса Барнса, чтобы ты мог играть роль «Героя», — усмехнулся он, свысока глядя на этого сопляка, хотя тот был на несколько сантиметров ниже его. В глазах Роджерса снова застыло замешательство, но Ралстон не стал ничего объяснять. В этом не было смысла, даже если бы у него было настроение, и это был не разговор. Ралстон был здесь с единственной целью — разрушить этот фундамент самоправедного оправдания, и опыт и наблюдения научили его, что лучше всего будет обвинить Роджерса в том, что он смело заявлял, что ненавидит больше всего: в том, что он хулиган. Дело в том, что Ралстон прекрасно знал, что он не первый, кто так поступил, и вряд ли кого-то из обвинений сильно беспокоило это мальчишку. Он считал себя вершиной человечества, Великим Арбитром Справедливости, Гигантом среди людей. Поэтому ему не составило бы труда убедить себя, что его обвинитель неправ, что он просто проецирует свои собственные проблемы или на самом деле имел в виду кого-то другого (вероятно, Старка, учитывая имеющиеся доказательства, но любой, кто был умнее, важнее или просто отвлекал внимание от Роджерса, стал бы мишенью). Однако у Ралстона было секретное оружие: он знал человека, стоящего за легендой, и знал, насколько она обманчива — о, черт возьми, обманчива. Он точно знал, сколько лжи содержится в пропаганде о Капитане Америке, и в равной степени осознавал ошибочность легенды о Стиве Роджерсе. Не то чтобы он стал бы говорить что-либо подобное; его слова остались бы без внимания, как это всегда и было. Но использование шокирующего эффекта своего присутствия для того, чтобы поставить под сомнение доброту и праведность Капитана Америки, подкрепленное неопровержимыми доказательствами, должно было бы задеть затаившиеся сомнения, и, если бы Ралстон использовал правильные слова, он, возможно, смог бы создать непреодолимую трещину в этом фундаменте, что и было его целью. Ему было все равно, заставит ли Роджерса плакать, извиняться или даже осознать свою неправоту, потому что ничего из этого не произойдет. По крайней мере, какое-то время, даже если Ралстон добьется успеха. Ему нужно было лишь убедиться, что ему удалось сформировать первую, пусть и небольшую, трещину. Поэтому, не отрывая глаз от Роджерса, он нанес первый удар. Тор был бы впечатлён. «Я слушала, как ты ругала Старка за то, что он играет с вещами, в которых не разбирается, стоя в башне, которую он сам спроектировал и построил, чтобы она работала на технологиях, названия которых ты даже не знаешь, как они работают, и полагалась на искусственный интеллект, управляющий зданием, не говоря уже о его деньгах и щедрости. Ты настолько глупа , что, будучи буквально окружена доказательствами гениальности, блеска и талантов этого человека, ты осуждала его и сваливала всю вину на него, даже когда расследование показало обратное. Весь мир видел, как твоя ручная ведьма из ГИДРЫ играла со Старком. Они видели, как он и этот трусливый Баннер отказались от идеи с УЛЬТРОНОМ почти год назад, и они видели его страх и то, как сильно его это встревожило после того, как ведьма добралась до него. Они видели, как ты приказала ему и Баннеру изучить скипетр, и Тор согласился с твоим решением». Он замер, слегка задыхаясь от гнева, который лишь усилился, когда в глазах Роджерса отразилось упрямое непреклонство, и тот снова решительно покачал головой. Его отрицание было очевидным, несмотря на неспособность выразить свои мысли словами, и Ралстон презрительно усмехнулся. «Да, я знаю, ты отказываешься в это верить. Ты всегда отказывался. Ты ненавидишь всех, кто умнее тебя и в чём-то лучше тебя, если только им каким-то образом не удаётся занять заветное место в твоём списке «любимых». Вот почему тебя не смущало, что Барнс был лучшим снайпером, чем ты, но ты ненавидел Кёнинга и Фалсворта. Но дело в том, Роджерс, что ты совершенно не видишь иронии: ты распял Тони Старка за создание УЛЬТРОНА, чего он не делал. Но ты слишком невежественен, чтобы понять, что ты и есть УЛЬТРОН. Говард Старк и Эрскин создали тебя как главного защитника человечества и одарили тебя всем тем, чего у тебя не было. Силой, скоростью, мускулами, ростом, выносливостью… единственное, чего они не могли тебе дать, это интеллект, но никто не учитывал твою слабость к власти и жалкое, отчаянное желание принадлежать к чему-то , быть особенным . Они никогда не думали о слепом эго, стоящем за твоей самоправедностью и последующим отказом учиться чему-либо, чему ты…» Не думай, что это важно. И не потребовался и год, чтобы эта коррупция пустила корни и окончательно превратила тебя в то самое, что ты поклялся уничтожить: в тиранического, высокомерного задиру. Тяжело дыша от переполнявших его эмоций, Ралстон откинулся на спинку кресла и наблюдал, как все тело Роджерса наполнилось ужасом, в то время как тот отчаянно качал головой, а отрицание широко распахнуло его зрачки. Он ранил свою добычу. Хороший. Слегка сгорбившись, Ралстон снова наклонился вперед, прищурился и, не давая другому моргнуть, прорычал: «Ты плюешь на все дары и возможности, которые тебе были даны, и беззаботно разрушаешь все, к чему прикасаешься. Филлипс отправил тебя в Бонд-Экшн, потому что знал, что тебе нельзя доверять с того момента, как ты до смерти преследовал агента ГИДРЫ, вместо того чтобы позволить людям, обученным задержанию и обезвреживанию, разобраться с этим. Он и раньше настороженно относился к тебе, видя, как плохо ты справляешься со всеми аспектами военной жизни, но Эрскин имел последнее слово в своем проекте, и ты стал его окончательной местью. Ты такой высокомерный, ты даже не осознал этого», — насмехался он, чувствуя, как его захлестывает злобное удовлетворение от ужасающего осознания, обрушившегося на этот упрямый мозг. Трещина образовалась. «Эрскин обратил на тебя внимание, потому что ты был больным, неспособным слабаком со светлыми волосами и голубыми глазами. Гитлер убил всю его семью, поэтому он решил отомстить, используя нацистское олицетворение идеального мужчины. Ты должен был отомстить за него, его семью и народ, защитить американских солдат, но ты сделал прямо противоположное. Ты нанес ущерб своей стране и нашей репутации так, как нацисты и мечтать не могли, под знаменем Капитана Америки. Хайль, Гитлер!» — ядовито прорычал он, с холодным удовлетворением наблюдая, как Роджерс так сильно дернулся в отчаянном отрицании, что чуть не опрокинул стул. Неосознанно губы Ралстона изогнулись в ядовитой улыбке. Его жертва истекала кровью. Старые охотничьи инстинкты пробудились, и он бросился в атаку. «Ты буквально разрушал всё, к чему прикасался. Из-за твоих грубых ошибок никто из нас не мог перевестись в другое подразделение, потому что никто не мог нам доверять после того, как мы столкнулись с твоим «руководством». Ты никогда ничему не учился, кто бы ни пытался тебя учить и как бы сильно ты ни всё портил, поэтому Филлипс не позволял нам использовать наши способности в качестве поисково-спасательного подразделения или даже подразделения, способного проводить разведку и устраивать засады; нет, у нас был ты! Человек-танк, который отказывался делать что-либо, кроме как пробиваться силой сквозь проблемы, какими бы неэффективными они ни были, но также отказывался позволять другим брать на себя инициативу, потому что, если бы они преуспели, то ты не смог бы быть Героем! Поэтому ты подставил нас и испортил или разрушил столько миссий, потому что ты искренне считал, что знаешь всё лучше всех, и когда всё неизменно шло к чертям, это была наша вина, что мы не слепо следовали за великим Капитаном Америкой!» Глаза Роджерса были так широко раскрыты, что он выглядел как персонаж мультфильма, и было очевидно, что его захлестнул вихрь эмоций. Ралстон не испытывал удовлетворения от этого, но и не ослабил давление на это единственное, крошечное слабое место. «Я просто не могу не восхищаться иронией: вы так смело и высокомерно осуждаете Тони Старка за собственное творение — и, если этого недостаточно, УЛЬТРОН из Соковии — это ваша вторая итерация. Конечно, у нас есть ваше стандартное оправдание: „Если бы нас там не было“, погибло бы больше людей, потому что вы, по сути, достаточно глупы и высокомерны , чтобы в это поверить», — продолжил он, настолько возмущенный, что охранники в зале вздрогнули. «Тот факт, что люди не умирают, когда миссии выполняют только Тони Старк или Джеймс Роудс, не считается, так же как и когда это делали Дам-Дам и Гейб, потому что это просто удача, верно? Ты — Человек с Планом, единственный, кто обладает навыками и знаниями для принятия решений. А когда что-то идёт не так, как это было во Фландрии, Льеже, с Альтроном и Лагосом, ну, без тебя было бы ещё хуже, поэтому семьи погибших должны быть благодарны тебе за всеведение. Верно?» — усмехнулся он, сжимая кулаки, когда Роджерс энергично кивнул. Как обычно, он совершенно не понял очевидного смысла, не говоря уже о подтексте. Ралстон объяснил всё подробнее, потому что теперь он был по-настоящему зол. «Видите ли, я провел собственное расследование, поэтому знаю, что в Лагосе вы либо полностью игнорировали, либо искренне не знали о том, что устоявшийся метод Рамлоу заключался в незаметных кражах и исчезновениях. Он никогда ничего не взрывал и не вызывал массовую панику или разрушения в тот же день, когда что-то крал; черт возьми, в большинстве случаев требовалось несколько дней, чтобы кто-либо понял, что он украл. Так что, если бы вас там не было, никто бы не погиб. Но, эй, вы — человек с планом, и ваши руки — самые надежные, поэтому их семьи должны быть благодарны за то, что ваши руки обеспечили им такую ​​безопасность, что они погибли». Неспособность говорить или даже отвернуться давала о себе знать, и Роджерс так сильно сопротивлялся наручникам, что Ралстон рассеянно опасался, что тот может что-нибудь сломать. Он решил отпустить взгляд другого мужчины и, не обращая внимания на его попытки освободиться, через несколько минут, когда наручники не ослабли, решил, что Старк отлично справился. Резкий рывок головой случайно вернул взгляд Роджерса к Ралстону, и тот мгновенно снова встретил этот отчаянный голубой взгляд, увидел цунами отрицания, грозящее затопить его жертву, и улыбнулся. Отрицание было подавлено ужасом, и он ничего не мог с этим поделать. Он рассмеялся. «Вот и все», — сказал он мужчине, в его голосе сквозило презрение. «Разрушитель мира, дважды. Думаю, нам просто нужно быть благодарными за твою некомпетентность, за то, что ты оба раза потерпел неудачу. Легенда о Хаули — это всё мы , и мы узнали об этом только после твоей смерти. Пока ты изображал слона в посудной лавке, а мы убирали за тобой, потому что тебе, чёрт возьми, было лень этим заниматься, все остальные либо жалели нас, либо насмехались над нами. Твоё имя оказалось связано с нашими успехами только потому, что начальство решило, что раз они не могут отдать тебя под военный трибунал, потому что ты мертв, то почему бы не извлечь выгоду из проекта «Возрождение», так родилась пропаганда в попытке увеличить набор новобранцев. Какое-то время это работало, да поможет нам всем Бог. И да, я знаю, что ЩИТ или ГИРДА не пытались тебя обучить, когда ты проснулся несколько лет назад, потому что им нужна была марионетка. Но ты и сам не стал этого делать, потому что ты всё ещё всё знаешь, даже спустя семь десятилетий. Вместо того чтобы учиться, ты делал то, что делаешь. Лучше всего: разрушать. А потом кто-то был настолько глуп, что поставил тебя во главе Мстителей, которые могли спасти мир — или быть настолько разрушительными, что Оппенхаймер был бы в ужасе. Ралстон замер, увидев, как правда наконец начинает вытеснять отрицание, и снова рассмеялся. Даже ему самому это показалось жестоким, но эффект был желаемым: Роджерс перестал пытаться сбежать. Он затих настолько, что скульпторы по всему миру внезапно почувствовали сильное желание начать высекать мраморную статую: « Человек, попавший в ловушку, созданную им самим» . Его собственное мрачное чувство юмора несколько удивило, хотя, вероятно, этого и не следовало ожидать. «Ты, Роджерс, ты — Альтрон. В первый раз ты использовал собственное тело для разрушения. Для тебя не было никаких ограничений, и ты никогда не колебался, убивая невинных людей, если они стояли между тобой и твоей целью, разрушая их дома, срывая их планы… черт возьми, ты даже радовался этому , потому что наконец-то стал достаточно большим и сильным, чтобы причинить боль тем, кто «обидел» тебя, а все, кто стоял у тебя на пути, — ну, им было не по себе. Сопутствующий ущерб неизбежен, в конце концов, и кроме того, они стояли у тебя на пути, значит, они противостояли тебе, а это означало, что они этого заслужили. Черт! Ты был просто позором и потянул нас за собой. Знаешь, Филлипс постарел на десять лет, и мы даже выпили, чтобы отпраздновать, когда ты сбил тот самолет, потому что мы избавились от тебя и наконец-то получили шанс вернуть себе имя и репутацию». Он замер на мгновение, внимательно наблюдая, и мысленно удовлетворенно кивнул, когда этот светловолосый ублюдок вздрогнул. Это было едва заметно, конечно, но было. За ужасом росло что-то похожее на стыд, и Ребел вдруг почувствовал такую ​​благодарность, что чуть не расплакался. Но он почти закончил, почти сказал все, что нужно было сказать, поэтому глубоко вздохнул и приготовился нанести смертельный удар. «Тогда тебе дадут второй шанс, потому что у Бога иногда бывают странные планы, и ты всё так ужасно испортил, что я сомневаюсь, что мы когда-нибудь узнаем все последствия», — презрительно сказал он. «Разоблачить всех этих агентов, их семьи, секреты Америки, её планы, её цели… и у тебя даже нет врожденного интеллекта, чтобы понять, что ты натворил. Ты настолько высокомерен и настолько невыразимо глуп , что до сих пор считаешь, что раскрытие информации о двух секретных организациях всему миру было не просто хорошей идеей, но и эффективной. Ты полностью проигнорировал тот факт, что потом целый год гнался за ГИРДА, потому что твой идиотский план не уничтожил её — видишь!» — прервал он себя, раздраженный и разъяренный упрямством, которое он так хорошо знал. «Ты делаешь это прямо сейчас! Я объясняю тебе все понятным для тебя языком, а ты отказываешься это принять. Ты скорее уничтожишь мир, чем ошибешься, и ты уже это делал! Снова и снова ты сеешь массовые разрушения, и это по-настоящему ужасающая часть всего этого: ты совершенно не представляешь последствий своих действий. Ты это сделал, значит, это было правильно. А потом, исключительно из-за своего желания быть Героем, ты сделал все, кроме как нажать кнопку, чтобы создать второго УЛЬТРОНА. О да», — подтвердил он, наслаждаясь отчаянным отрицанием, затуманившим глаза Роджерса. «Всё это была твоя вина , потому что ты завидовал Тони Старку за то, что тот был умнее тебя, важнее тебя и гораздо лучшим лидером. Ты должен был наказать его, унизить, дать ему понять, что он ниже Капитана Америки. Поэтому ты создал ещё одного УЛЬТРОНА, чтобы продемонстрировать своё превосходство. И когда тот попытался уничтожить мир по твоему приказу, ты смог похвастаться своей победой над ним. „Понимаешь, мир? Я, Капитан Америка, защищаю тебя! Я — Герой! Тони Старк — Злодей“. Но ты — нет», — тихо и опасно произнёс он, увидев, как в этом голубом взгляде снова вспыхивает вызов, хотя он был сильно омрачен страхом. «Понимаешь, абсолютная власть развращает абсолютно. А ты, Роджерс, развращен до мозга костей. Добро становится великим, верно? Но обратная сторона медали в том, что «плохое становится еще хуже». Возможно, в тебе и было что-то хорошее, высокомерный ублюдок, но ты никогда не давал этому шанса. Ты так отчаянно хотел быть важным, иметь значение , что сгнил изнутри». Рыдание, вырвавшееся из горла Роджерса, было настолько сильным, что другой мужчина увидел, как оно застряло у него в кадыке, а глаза его почернели от ужаса. Ралстон схватил беззащитное горло жертвы зубами и наслаждался видом испуганного поражения своего противника. «Ты предатель, Роджерс, и ты этим гордишься », — прошипел он. «Ты предал всё, за что, как ты утверждал, боролся, когда отказался принять мир, в котором живёшь сейчас, и предпочёл защищать своё идеальное прошлое — любимого убийцу ГИДРЫ — всему миру. И ты сделал это снова, выбрав террориста ГИДРЫ, защищая своего самого сильного товарища и сторонника. Ты преднамеренно, злонамеренно предал Говарда Старка и Абрахама Эрскина, людей, которые сделали тебя Капитаном Америкой, защищая коррумпированное агентство, которое их убило, а затем, чтобы мы все поняли, насколько ты извращён, насколько аморален, ты попытался убить сына Говарда, чтобы оправдать свою измену. И точно так же, как роботизированная версия АЛЬТРОНА, которую ты помог создать, а затем выпустил на мир, потому что знаешь, что ты не годен в роли Стива Роджерса и тебе нужно снова стать Героем, ты предал своих создателей и изо всех сил пытался уничтожить всё, что им было дорого. В конце концов, современный АЛЬТРОН учился у лучших. Капитан Америка», — насмехался он, в его голосе читалась необузданная ярость. Голос, оставляющий ямки на нерушимом полу: «Это шутка и ложь, которую ты не заслуживаешь. Альтрон Говарда Старка. Ты всего лишь ультрон, и ты всегда им был». Роджерс так сильно затряс головой в паническом отрицании, что нормальный человек получил бы травму шеи, а его глаза внезапно заблестели от характерной влаги. Ралстону было все равно. Он неумолимо перекрывал доступ воздуха к своей беспомощной жертве. «Ему было бы стыдно, если бы он был здесь сейчас. Эрскин тут же изобрел бы противоядие от этой проклятой сыворотки. Даже Картер была бы в ужасе, а у неё моральные принципы хуже, чем у обычного уличного воришки. Мы вели себя хорошо, потому что были вынуждены, но у тебя никогда не было «Хаулиев», и мы открыто покинули тебя, как только смогли. Ты — ничто за пределами пропаганды, которую ты получил в качестве посмертного приза жалости. Никто не оплакивал тебя, Роджерс, и никто по тебе не скучал. А теперь? Никто не оплакивает тебя. Никто по тебе не скучает. Никто не хочет, чтобы ты их спасал, и никто не боится конца света из-за того, что тебя нет. На самом деле, все — вся планета, Роджерс — чувствуют себя в безопасности и уверены в том, что тебя нет, и Тони Старк и его команда готовятся к этому». Роджерс вздрогнул, выглядя теперь почти опустошенным, и Ралстон не почувствовал ни капли сочувствия. Он также не испытал удовлетворения от того, что наконец-то увидел, как этого высокомерного осла поставили на место. Он был слишком расстроен и слишком рьяно хотел вбить хотя бы одну точку в здравом смысле. «Они доверяют ему, потому что он с ними разговаривает. Он их слушает. Он ценит их, Роджерс, потому что они люди, а людей нужно ценить», — объяснил он, безжалостно отбрасывая последние остатки оправданий, за которые этот мерзавец еще цеплялся. «Ему не нужно и не хочется быть Героем, и ему все равно, кто получит признание, лишь бы люди были в безопасности, а их дома, работа и семьи были защищены. Мир может его ненавидеть, но он ему доверяет, Роджерс. Видите ли, мы знаем, что если — когда — нам придется отдать ему бомбу Оппенгеймера, он не воспользуется ею, если не будет другого выбора, и мы знаем, что он чертовски позаботится о том, чтобы мы были его главным приоритетом, прежде чем он взорвет нашего врага к чертям сего». Последняя пауза, и его челюсти сомкнулись на открытой, беззащитной глотке, когда Роджерс склонил голову. Вынужденный находиться в положении, когда он буквально ничего не мог делать , кроме как слушать, когда он не мог слышать, как сам оправдывает свои действия, и не мог использовать свою природную харизму, чтобы убедить в этом других, он оказался невыносим даже для Стива Роджерса, его отрицание и способность лгать самому себе. И невозможность слышать что-либо, кроме слов и подлинных, неоспоримых эмоций, которые ими двигали, от одного из трех людей, которых он мог уважать, совершила невероятное: она нашла его единственное слабое место и сумела им воспользоваться. Его тело теперь сильно дрожало, и его папье-маше- реальность рушилась под ногами, оставляя его балансирующим на краю бездонной пропасти неприступной Истины. Он был в ужасе. И остановить падение было невозможно. «Мир будет чтить Тони Старка и его Защитников столетиями. Вас не было здесь два месяца, и никто не помнит вашего имени. Вас даже больше не ненавидят; вас просто не существует. Поздравляю, УЛЬТРОН. Ты сделал это: ты полностью уничтожил свой собственный мир». Ралстон не видел этой широкой груди, дрожащей от беззвучных рыданий, и не замечал слез, бесконтрольно стекающих по красным, пятнистым щекам, потому что с него было покончено. Стив Роджерс окончательно умер для него. Он не оглядывался, когда его сопровождала группа офицеров в благоговейном молчании, которое вывело бы его из равновесия, если бы он понял, что имеет в виду. Он еще не знал, что все это транслировалось в прямом эфире как в Совет по соглашениям, так и в Ассамблею ООН, потому что Уэстон был тактическим гением, равным Паттону, Макартуру, Эйзенхауэру, Роммелю и Монтгомери. Он знал, что если Ралстону удастся пробить лицемерную надменность Роджерса, ему понадобится лом, чтобы расширить образовавшуюся дыру. Кроме того, откровенно говоря, многим людям нужно было услышать слова Ралстона — и Уэстон не был исключением. Последствия были… глубокими. И гораздо более масштабными, чем кто-либо мог себе представить. Сокрушительное поражение Стива Роджерса произошло по вине самого неожиданного человека, которого только можно было себе представить. Один человек увидел потребность и вмешался, чтобы её удовлетворить, не потому что хотел стать героем, а потому что мог. И он помог спасти мир.