Куда проникает свет

      Пьер столкнулся с ним в лифте отеля.       И дважды бросил на него взгляд. Но не нарочно и даже пытался это скрыть, но Эстебан заметил. Как всегда. Пьеру никогда не удавалось ничего от него утаить. — Что? — спросил Эстебан по-французски, когда закрылись двери лифта. Он нажал на кнопку 13. Если поменять цифры местами, то получится его номер. — Теперь даже просто находиться рядом со мной нельзя?       Эстебан пытался шутить, но Пьер знал, что он зол. Конечно, он зол. Да, у него был ровный, приятный, непринужденный голос. Эстебан умел скрывать свои эмоции, но Пьер видел его насквозь. Эстебану никогда не удавалось ничего от него утаить. — Это прописано в контракте, — отшутился Пьер, но в его словах не было и тени веселья. За последние пару недель он не испытал ни капли радости: ни после того, как его машина заглохла в Лас-Вегасе, ни после последующего схода, а потом и замены его товарища по команде. Они с Джеком делали, что им было велено, притворялись, будто новичок, в одночасье ставший профессионалом, всегда был частью команды. Они снимали положенный контент для соцсетей по заданию пиарщиков. Пьер вводил Джека в курс тонкостей работы команды, которые резервному пилоту могли быть не очевидны. Показывал, как приклеивают декали на машину. Как подшивают гоночный костюм.       Джек впитывал всё это, выпучив глаза. Все остальные в команде вели себя так, словно Эстебана никогда и не существовало.       По ночам, когда Пьера настигала незваная бессонница, он облизывал губы. Вкус дождя никуда не делся.       Пьеру нравился Джек, ему нравились вообще все, с кем его не связывала двадцатилетняя история. Нравиться легче тем, кто не видел ту детскую версию тебя, которую ты так мечтаешь от себя отделить, как змея сбрасывает шкуру.       Лифт ехал мучительно медленно. Эстебан, видимо, решил молчать. Может, оно и к лучшему. Пьер уткнулся в телефон, пытаясь сделать то же самое. Всю свою жизнь он делал с точностью до наоборот.       «Не буди лихо», — ну или как там говорят англичане. Пьер точно не знал, он выучил этот язык по приколам в интернете и слушая монотонное бормотание своих гоночных инженеров, заглушавшее оглушительный лязг металла об асфальт.       Пьер ощутил на себе взгляд Эстебана, почувствовал, как по спине пробегают мурашки и как дрожат позвонки. Он ненавидел себя за то, что мог точно представить, каким именно взглядом сейчас на него смотрел Эстебан.       Он не смог удержаться и оглянулся назад. Об этом есть какой-то греческий миф. Пьер никогда не был большим любителем книг. В школе он не учился, а грезил о картинге. Картинге с Эстебаном. Когда он увидит его снова? Когда они снова будут гоняться друг с другом? Сегодня же только понедельник. Время тянется бесконечно долго, когда тебе всего лишь семь с половиной лет.       Лифт пискнул. Замедлился и остановился. Пьер оторвал взгляд от телефона и увидел, как Эстебан, готовясь выйти, с ледяным спокойствием кивнул ему. — Поздравляю, — сказал его бывший напарник. С чем поздравил, Пьер не знал. — И удачи.       Двери открылись. Эстебан вышел.       Мысленным взором Пьер увидел сочувственные взгляды каждого, мимо кого он проходил с момента объявления. И даже услышал фальшивый позитив в их голосах, когда они неуклюже пытались обойти эту тему стороной.       Ему не с кем об этом поговорить. Никто и не хотел это обсуждать. — Подожди, — язык задвигался раньше, чем успел включиться мозг. Ноги тоже. Пьер вышел из лифта следом. Его номер был не на этом этаже. — Ты же знаешь, я не имею к этому никакого отношения, клянусь...       Он сам не знал, зачем это сказал. Эстебану пришлось бы совсем помешаться на своей давней обиде, чтобы поверить, будто Пьер мог хоть как-то повлиять на его внезапное увольнение из Alpine. В этом не было никакой логики. Они ведь выиграли гонку — вместе — меньше месяца назад. Они только начали смотреть друг другу в глаза дольше одной миллисекунды. Эстебан только начал проводить рукой по изгибу шеи Пьера, задерживаясь на пояснице. Пьер только начал снова позволять себе смотреть на губы Эстебана, пока тот говорит. Они только снова начали просыпаться вместе, запутавшись в простынях, вместо того, чтобы Эстебан незаметно и бесшумно ускользал в кромешной ночи, как ассасин.       Они только-только начали снова становиться самими собой. — Знаю, — сказал ему Эстебан, но не сбавил шага. Чёрт бы побрал его длинные ноги, подумал Пьер, пытаясь поспеть за ним. — Я не говорил, что ты виноват.       Но голос его был всё такой же натянутый, тон — всё такой же сухой как и прежде. Самое долгое «прежде» в жизни Пьера, и он не знал, найдет ли в себе силы пережить это снова. — Тогда почему ты ведёшь себя так? — Пьер требовал ответа. Он прекрасно понимал, что на этом этаже могут быть и другие гонщики, которые услышат их и их разговор, пока они тащатся по коридору. Но, с другой стороны, никто, кроме Шарля, не говорит по-французски, да и Пьер сильно сомневался, что Шарль захочет снова поднимать с ним тему Эстебана. — Слушай, я могу сделать две вещи. Либо сломать ему нос, либо устроить вам свидание. Чего ты хочешь? — Шарль младше Пьера, а уже устал от него. От них обоих. Пьеру хотелось, чтобы Шарль — чтобы кто угодно — исправил ту хренотень, что происходит с Эстебаном. Либо это, либо сделал ему лоботомию.       Пьер знал, что нарывается на ссору. А ещё он знал, что это был единственный язык, который они оба понимают. И он был прав.       Эстебан замедлил шаг, резко повернул голову. Глаза у него были чёрные, как угли. Волоски на затылке Пьера встали дыбом. — Так всегда и должно было быть, — медленно произнес Эстебан. Его слова были так едки, что способны были расплавить нежную кожу вокруг его рта. — Или ты, или я. И в этот раз — я, — он полез в карман за ключ-картой. — Просто проследи, чтобы в следующий раз это был не ты. — Я говорю не о гонках, — ответил Пьер. Время на исходе, понимал он, глядя, как Эстебан отпирал дверь своего гостиничного номера. — Я говорю о нас.       Эстебан открыл дверь. На мгновение замер, обдумывая эти слова. Темнота комнаты отбросила тень на его лицо. Пьер всегда думал, что в древности он мог бы стать музой какого-нибудь бедного скульптора. Как иначе какой-нибудь несчастный идиот смог бы выбросить из головы бесконечные мысли о нём? — Нет никаких «нас», — на мгновенье на его лице мелькнуло нечто похожее на сожаление. — Больше нет, — и с этими словами дверь Эстебана захлопнулась перед носом Пьера.       «Что и следовало ожидать», — подумал Пьер, стоя перед закрытой дверью. Такое уже случалось. Это своего рода их modus operandi. Эстебан считал, что Пьер — человеческий эквивалент серной кислоты: он раздирал себя в попытках залатать другую рану. Обычно не помогало, но вот однажды...       Эстебан поцеловал его первым, как и всегда, потому что он сраная сверхновая, а у Пьера хватало ума не совать язык в пламя умирающей звезды. Но на этот раз все было по-другому. Огонь не сжег его мгновенно дотла, как бывало раньше. Он обволок Пьера, словно разогревающая мазь, притягивая все ближе и ближе к ядру звезды, к пространству между тем местом, где руки Пьера запутывались в волосы Эстебана, и тем местом, где Эстебан теребил пальцами резинку боксеров Пьера. Здесь не было бетонной стены, не было колючей проволоки. Те, кем они были, и те, кем они стали — каждая частица, которую они пронесли сквозь последние два десятилетия, — уютно тлела в домашнем очаге. И они были готовы к новому.       Пока они снимали друг с друга последнюю одежду, Пьер думал о том, что было бы здорово чаще заканчивать гонки дублями.       Пьер должен был бы понимать, что дело безнадёжно, но, когда рядом Эстебан, на нем будто надеты шоры. Вместо того чтобы уйти, Пьер сделал то, что сделал бы (и сделал) в свои тринадцать лет: сел на пол у двери Эстебана. Он до сих пор не знал, зачем это сделал тогда. Честно говоря, он не знал, для чего сделал половину того, что значилось в его послужном списке, с тех пор как много лет назад они с Эстебаном попали сюда, в этот кровожадный спорт.       Пьер прислонился спиной к двери и достал телефон. Пьер терпелив и всегда был таким. Терпеливость была одним из немногих качеств, отличающих его от Эстебана, вечно импульсивного, вечно голодного, словно чёрная дыра.       Пьер обновил ленту в Instagram и увидел шлем Эстебана. Тот самый, которым он так восхищался, тот самый, из-за которого он сходил с ума несколько недель, лишая Пьера покоя и тишины. Тот самый, в котором он должен был гоняться сегодня. Шлем смотрел на Пьера: французский триколор и подборка кадров с подиумов Эстебана.       Пьер вздохнул, заблокировал телефон и вдавил ладони в глаза. Это как последний гвоздь в крышку гроба. Пьер задумался, действительно ли всё кончено с тем единственным человеком, кто знал его как свои пять пальцев.       Пьер увидел конец нити, что связывала их друг с другом. Ему лишь хотелось, чтобы у него была возможность попрощаться.       Когда Пьер приготовился встать и навсегда оставить это — его — всё — позади, его пальцы коснулись чего-то тёплого. Пьер метнул взгляд в щель под дверью — как раз вовремя, чтобы увидеть, как тени за ней шевельнулись.       Пьер усмехнулся. Он не мог с собой совладать. — Открывай, придурок, — было первым, что пришло ему на ум, когда он увидел, как исчезли пальцы Эстебана.       Они уже делали это раньше. Предсказуемо, что так и должно было случиться. Разумеется, Эстебан тоже сидел спиной к двери. У них двоих был один и тот же ограниченный набор защитных механизмов, которые каждый по очереди использовал. Пьер был уверен, что и этому его научил Эстебан.       И тогда Эстебан приоткрыл дверь, самую чуточку. Пьер подполз ближе, чтобы просунуть голову в комнату. Он встретился взглядом с половиной лица Эсте, одним его глазом, с зарождающейся робкой улыбкой.       Им снова тринадцать лет. Пьер закрался в комнату и захлопнул за собой дверь ногой. Эстебан лежал, распластавшись у дверного косяка и выглядя при этом совершенно очаровательно и несчастно. Пьер устроился между его длинных конечностей, прежде чем тот успел передумать и сбежать. Пьер подумал, что сейчас Эстебану, наверное, даже некуда было бы бежать, хотя раньше он всегда его удивлял. Эстебан мог бы выпутаться даже из смирительной рубашки, если бы захотел. — Не разговаривать, — напомнил ему Эстебан, прежде чем поцеловать. Не то чтобы они вообще когда-то говорили. Их словами были следы зубов на губах и синяки на талии, когда они сплетались телами, запутывались, а затем распутывались. Эстебан углубил поцелуй, а может, пытался сожрать Пьера заживо, и тот застонал. В полуотчаянии, в полуагонии — Пьер успокаивающе провел пальцами по волосам Эстебана. Колени и локти сталкивались, когда они пытались подстроиться друг под друга, словно два кусочка пазла с опиленными краями до неузнаваемых форм. Время стёрло картинку, но Пьеру не нужно было ее видеть, чтобы знать, во что складывался пазл. Двое детей из Нормандии, а между ними чёрный океан.       Они оторвались друг от друга, их дыхание было влажным и страстным, а сердца бешено трепыхались в груди. Рука Эстебана, до этого сжимавшая талию Пьера, поднялась и легла поверх его ладони, что путала его волосы. Эстебан сделал то, чего не делал с тех пор, как они были достаточно маленькими, чтобы прощать друг друга: сплёл свои пальцы с пальцами Пьера.       Улыбнувшись, Пьер выдохнул. Губы Эстебана коснулись уголка его рта, замерли в нерешительности, словно он хотел спросить, что его рассмешило. Пьер уклонился от попытки Эстебана поцеловать его. Ему хотелось увидеть его глаза, когда его губы изогнутся в этой его характерной насмешливой улыбке.       Почти комично было то, как легко зажечь эту искру, словно факел поднести к бензину. Взгляд Эстебана был как кострище. Кровь отлила от головы Пьера к ногам.       Эстебан повалил его на пол (они всегда оказывались на полу, потому как много лет назад перестали быть достойными чего-то вроде кровати) и начал расстегивать его ширинку. Пьер оттолкнул его руку, а другой мёртвой хваткой вцепился в плечо Эстебана, пытаясь вернуть себе власть. Он снял брюки сам и освободил свой напряженный член от слоев одежд. Потом Пьер глубже зарылся в объятия Эстебана и толкнулся бедрами навстречу, ища тепла или руки Эстебана. Или его тела. Чего угодно.       Пьера сводило с ума то, как Эстебан прикасался к нему, делая вид, что его не существует. То, как он вскрывал его и исследовал, боясь того, что может найти. То, как он отказывался признать, что Пьер знал все его сокровенные мысли, скрытые за болезненными касаниями цепких пальцев на его бедрах, когда они прижимались друг к другу под мерцающим светом потолка. «Я хочу тебя, я хочу тебя, я хочу тебя, я хочу тебя, я хочу тебя...»       Иногда, с каждым вырывающимся из груди всхлипом, Пьеру казалось, что Эстебан передумает, нарушит молчание. Но он оставался верен своему слову, как и всегда. Тишина довлела над ними.       Пьер не мог не касаться в ответ, и, словно призрачная, его рука проходила сквозь живое, отчаянно цепляясь за образ воспоминания. Их брюки теперь сбились к лодыжкам, остальная одежда была кое-как снята. В их движениях была некая окончательность, пусть они ее вовсе не задумывали. Пьер чувствовал её в каждом сбивчивом вдохе и движении пальцев. Словно пульс, который становился всё слабее и слабее, Эстебан исчезал у него на глазах. Они приближались к концу. Пьер разрывался изнутри словами, тайнами, признаниями: «Неужели все закончится вот так? Ну и ладно, я никогда больше не хочу тебя видеть. Не могу поверить, что ты заставил меня через всё это пройти. Нет, я хочу, чтобы мы снова поговорили. Прости. Я бы хотел, чтобы ты понял. Я бы хотел понять тебя. Я люблю тебя. Я ненавижу тебя. Я не хочу прощаться. Делай это быстрее. Заставь меня...»       Эстебан простонал одно-единственное слово в чувствительную раковину его уха так тихо, что Пьер едва не усомнился в нем. Ногти едва не прорезали кожу на спине Эстебана. Для кого-то другого это был бы пустяк. Одно слово, один звук. Даже не предложение, чтобы уличить Эстебана во лжи, когда из года в год он твердил, что они больше никогда не будут близки, как прежде.       А для Пьера это всё. Как и другие души, пытавшиеся похоронить себя в сиюминутности бренного бытия, они потерялись для этого мира. Сам Пьер стал кем-то другим, он даже откликался теперь на любые имена. Он был и Пэром, и Пиром, и Пейером. — Пьер, — и никто не произносил его имя так, как Эстебан. Никто не произносил его так правильно. Его имя. Одно слово, один звук, словно ленивый прилив, лижущий пляжи Нормандии. — Эсте, — ответил Пьер.       Тогда Пьер понял, что отпускает его, и это озарение разорвало его сердце на куски.       Залитое светом лицо Эстебана было прекрасно.

«Кажется, иногда я даже не осознаю, как сильно скучаю по тебе».