In the eye of the storm

Весть о неведомой морской твари достигла Дрифтмарка по весне, когда льды растаяли, и из главного порта начали выходить корабли. Каких душераздирающих подробностей Люцерис только не наслушался. И о длинных когтях, что вспарывали грудные клетки моряков, точно ракушки мелких моллюсков; и о смертоносных клыках, которые впивались в плоть жертв и вытягивали кровь досуха; и даже о свирепых штормах, кои чудище способно было вызвать одной лишь своей песней. Жуткий складывался образ: эдакий леденящий кровь гибрид сирены, вампира и гарпии. Ни о ком подобном на Дрифтмарке не слыхали вот уже сотни лет, разве что в сказках. Знавал Люцерис и о других: бывалые моряки рассказывали по возвращении из дальних плаваний об удивительных существах — русалках, тритонах и водянниках. Но ни одно из этих созданий под красочные описания твари, что поселилась близ его владений, не подходило. Добрая половина бед крылась ещё и в отсутствии точных сведений: никто из тех моряков, что могли видеть тварь воочию, на сушу, дабы поведать истину, так и не вернулся. Так что приходилось довольствоваться домыслами и слухами. До конца третьей весенней луны десятки воителей и капитанов сгинули в море со своими кораблями в попытках порешить неведомого монстра или добыть хоть крупицу знаний. К началу лета Люцерис снарядил свой корабль. Как правителю и защитнику Дрифтмарка, не пристало ему прозябать на берегу, когда доблестные мужи его вотчины гибли в неравном бою. Люцерис плыл долго. Он боролся с ветрами и непогодой, с трудом обходил возникающие словно из неоткуда рифы, несколько раз даже сбился с курса, ведомый не иначе, чем самим дьяволом, пока не достиг одинокой скалы. Та чернела среди кладбища разбитых кораблей зловещим, зубчатым обелиском. Сердце сковало ледяными тисками, стоило только вглядеться: среди обломков то тут, то там виднелись знакомые остовы и обрывки цветных флагов. Кое-где виднелись изуродованные, всплывшие тела моряков. — Что за чудовищная сила могла такое сотворить? — прохрипел из-за спины рулевой. Люцерис проследил мрачным взглядом разломленное на две неровные части судно. Если бы он только знал. Знал лишь, что ни один шторм на подобное не был способен. — Дьявол, — выдохнул он и устремил свой взор на скалу. С медленным, осторожным приближением неровное каменистое возвышение начало походить на безжизненный каменистый остров, окружённый не только обломками и всяческим мусором, но и множеством острых рифов. — Дальше ходу нет, — крикнул Люцерис, когда корабль достиг пары сотен метров от каменистых уступов. — Готовьте лодки. Острые, словно заточенные лезвия, рифы и возвышающиеся столбами кекуры на подходе к острову омывались беспокойными водами. Волны бились о борта лодок, грозясь разнести их о камни, но путь удавалось преодолеть каждой из них. У самых скалистых берегов море было неестественно тихим, застойным. В нос забился смрад разложения. Взойти на остров не представлялось возможным: берега были сплошь покрыты крутыми скалистыми выступами, голыми и блестящими от влаги. Вскоре, однако, удалось обнаружить жутковатого вида расселину, ширина которой позволяла заплыть внутрь на лодках ровным строем. Высокая вода здесь была ещё более застойной и как будто загустела, покрытая неровными областями тёмной тины, а впереди был кромешный мрак. Шлепки вёсел о воду отдавались от сводчатых скал гулким эхом, неровное дыхание его людей билось в ушах тревожным набатом, а всё окружающее пространство замерло в тягостном безмолвии. В пещере к смраду мёртвой воды добавилась вонь гниения. Точно они приплыли в сердце недавно заброшенной мясницкой лавки или на поле вчерашней битвы. Люцерис сощурился, пробуя разглядеть во тьме хоть что-то, но попытка оказалась тщетной. — Зажигай, — велел он вполголоса. Оглушительно скрежетнуло огниво, и в руку опустился зажжённый факел. Сзади раздались приглушённые возгласы. Кто-то начал молиться, кого-то вывернуло наизнанку. Люцерис потянулся свободной рукой к рукояти меча, а другой сжал деревянную рукоять до боли в суставах. Это была не пещера. Это был склеп. Всюду в пределах видимости находились останки. Обглоданные кости, разной степени разложения конечности и тела. Отделённые от туловищ головы возвышались чуть поодаль в тщательно сложенной и — «Помилуйте боги», — почти аккуратной горке, смутно напоминающей некий алтарь. Когда взгляд наткнулся на свежераспотрошённое тело с ещё не оторванной головой, Люцериса замутило. Он знал этого мужчину. Капитан «Дерзкого ветра», который учил их с младшим братом хитростям лучших морских узлов, лежал на грязных камнях со вспоротым брюхом, лишённый доброй половины внутренностей. Его голова покамест находилась на плечах, да, но обе глазницы были пусты, а рот разинут в мучительной предсмертной гримасе. Нос лодки тем временем упёрся во что-то жёсткое. «Ещё один труп», — решил было Люцерис, но, глянув за борт, с облегчением выдохнул, — «Нет, это берег. Просто камень». Стиснув кулаки, он двинулся из лодки на сушу. — Мой лорд, — раздалось из-за спины. Десятки глаз смотрели на него с трепетом, ужасом и долей смутной надежды. Синих, зелёных и карих. Живых. Глаз его верных людей. — Вы были со мной до конца, но большего я требовать не могу, — произнёс Люцерис, сжав рукоять меча. — Вы вольны плыть с миром. Каждый из вас. Ответом было тягостное молчание, но вскоре к неровным скалистым уступам пришвартовалась каждая лодка, и каждый из его подданных ступил на окроплённый кровью камень. Они ступали медленно, как можно тише в страхе потревожить не столько сотворившее все ужасы чудовище, сколько тела павших, устилающих пещеру, точно гниющий ковёр. Стоило отойти от лодок на несколько сотен футов, как из чернеющей глубины раздалось тихое шипение. Могло показаться, что это было лишь завыванием ветра в невидимых во тьме каменистых сводах, но Люцерис знал: ни порыв, ни лёгкое дуновение так звучать не могли. Его люди тоже почуяли близость опасности, неизвестного и зловещего — сзади прокатился тихий, взволнованный гул приглушённых голосов. Люцерис кашлянул, прочищая глотку. Звук отдался от каменистых уступов оглушительным эхом. — Кто ты? — воскликнул он, вглядываясь во тьму. — Ты ли топишь моих людей и их корабли? Покажись! Ответом стал лишь отзвук собственного голоса, прокатившийся по стенам пещеры. Скрепя сердце, Люцерис зажал факел плотнее и ступил дальше. На следующем же шаге нога по щиколотку провалилась в омерзительно хлюпнувшую жижу. Люцерис опустил взгляд и едва сдержал рвотный позыв: покрывающая пол пещеры вода загустела от плавающего мусора, человеческих и животных останков. Совершив пару глубоких вдохов, он двинулся дальшеё. Вскоре застоявшейся, зловонной воды стало по колено. Идти приходилось вслепую. Дна было не разглядеть, как ни пытайся, и ноги время от времени проваливались в мутную жижу до середины бедра, а раз Люк и вовсе ступил по самый пояс. Наконец уровень воды снова начал снижаться. Тусклый свет едва успел озарить новый участок незатопленного камня впереди, как вдруг порыв ветра неожиданной силы заставил отшатнуться, а слабый огонь факела — затухнуть, как не бывало. Леденящее душу шипение повторилось, громче и злее, впиваясь в слух неестественными вибрациями. — Мы вторглись к тебе неспроста, — вновь заговорил Люцерис. — Скажи, чего тебе надобно в моих владениях? Ответа не последовало опять, но шипение раздалось ещё раз и закончилось низким, утробным рокотом. Люцерис тягостно поморщился. Морской дьявол, с чего он вообще взял, что сотворившая с его людьми такие зверства тварь понимала речь? Хотя бы была разумна? Отбросив факел, Люцерис сжал меч обеими руками. — Твоих? — раздалось вдруг такое же шипящее, с присвистом, но достаточно отчётливое, чтобы слово можно было без труда разобрать. — Это море моё! Обнадёженный внезапным открытием — «Оно всё ж таки говорило!» — Люцерис уже собрался было ответить, как по ушам резануло истошным воплем. Он заозирался по сторонам, силясь различить, кто кричит и что вообще происходит вокруг, но та пара факелов, что ещё оставалась горящими, разом потухла. Вопль, впрочем, стих почти сразу, задавленный тошнотворным, чавкающим хрустом. — Факел! — вскричал Люцерис, обращаясь к кромешной тьме. — Морские боги, дайте же факел! — едва ему удалось столкнуться с чьей-то рукой и нащупать деревянный ствол, как кто-то закричал снова. — Зажигай, давай, зажигай, ну же!.. Искры сверкнули, давая неровный, слабый огонь. Люцерис распахнул глаза, стиснув факел до боли. Из глотки против воли вырвался задушенный хрип. Его люди! Его люди исчезали один за другим. Их просто утягивало в непроглядный мрак. Они кричали, махали оружием, пытались отбиться, но тщетно: что-то — «Нет. Кто-то!» — действовал словно из ниоткуда, и в слабо мерцающем свете Люк даже не видел силуэта. Зажёгся ещё один факел, и ещё. Люцерис кинулся на подмогу упавшему на колени моряку, но не успел: того потащили раньше, чем он успел подскочить. Все попытки спасти, не позволить схватить, хотя бы суметь поймать за руку оказывались тщетны: стоило метнуться в одну сторону, как с противоположной тут же раздавался новый крик, ещё более душераздирающий, чем предыдущий, и новый муж Дрифтмарка оказывался утащен во тьму. Бессильный что-либо сделать с невидимым противником, Люк вскричал: — Нет! Молю тебя, не трогай их! Не трогай! Его оглушил новый крик, совсем близко, и в полу плаща вцепились чьи-то пальцы. Он схватил рухнувшего кормчего за предплечья, но того вдруг рвануло с такой чудовищной силой, что Люк упал плашмя сам. Проехался лицом по грязным камням, изо всех сил цепляясь за чужую одежду, но не удержал. — Боги, — всхлипнул он, поднимаясь на ноги. Запоздалое осознание пронзило больнее стали: это он. Он привёл всех на верную гибель. — Нет… нет, хватит! Я пришёл к тебе с миром! С миром! Я прошу, — чуть не зарыдал Люцерис, в отчаянии и панике метаясь среди тех, кто пока оставался рядом с ним. — С миром?! — зашипело со всех сторон. Затем вдруг пещеру залил глухой, скрипучий… смех? Люцерис коротко вздрогнул. Да, это был смех — ужасный, скрежещущий звук. Точно чьи-то когти заскребли по камням. — Так ты оголил свой шип, чтобы примириться? — раздалось почти вкрадчиво из тьмы. Сперва Люк не понял. Хотел было в отчаянии переспросить, но взгляд скользнул вниз, к зажатому в пальцах мечу. А ведь правда, лезвие походило на шип. Примирительно махнув свободной рукой, он постарался как можно более медленно, с демонстративной осторожностью отправить клинок в закреплённые на поясе ножны. — Мечи, — шепнул он, веля побросать оружие. — Быстро! Все расстались с мечами сей же миг. — Вот и всё, — растянул Люцерис губы в безнадёжной улыбке, даже не зная, наблюдает ли его старания монстр. — Вот и всё, — повторил он, глотая слёзы и заполошно осматривая тех, кто ещё оставался жив и в таком же отчаянии глядел на него. — Мы безоружны. Я безоружен. А даже если бы не был, ты ведь с лёгкостью можешь убить так, невзирая на меч… шип. Так ведь? Я для тебя не угроза. Я лишь… — Мне ведомо, кто ты, Лорд Приливов, — перебила тьма. «Лорд Приливов». Наследственный титул, переходящий от одного правителя острова Дрифтмарк к другому со стародавних времён. Люцерис прищурился, с долей смутной надежды силясь разглядеть говорящего: быть может, живущий здесь некогда знавал его деда или даже отца. — Твои сведения верны, — закивал он, лихорадочно оглядываясь по сторонам: подумать только, из десятков мужей с ним осталось… сколько? Трое? Четверо? «Кажется, пятеро», — заключил он, заприметив ползущего по направлению к лодкам кормчего. На месте правой ноги у того волочился ошмёток рваного мяса. — Я — Лорд Приливов, — подтвердил он, стараясь выровнять голос. — Люцерис Веларион. Тьма молчала. Людей, тем не менее, утаскивать перестало: оставшиеся стоять в свете факелов моряки прижимались друг к другу спинами, тщетно всматриваясь в глубины пещеры. — Представься и ты, — с осторожностью добавил Люк. — Я — смерть твоего народа, — отдалось от каменных свободов со всех сторон. — Зачем, — голос сорвался. — Зачем ты несёшь смерть? — Потому что могу. Да, этот — Люцерис поморщился, боясь даже представить, что за тварь скрывалась во тьме, — действительно мог. Мог нести смерть, разрывать людей на части, даже крушить корабли. И ему, обычному человеку, даром, что лорду, нечего было противопоставить такой свирепой злобе. — Оставь моих людей. Прошу, — выдавил Люк, зная, что ни повелевать, ни требовать не вправе. — С чего бы? — каркающе пропели из мрака. — Есть же причина, — Люцерис поморщился, не в силах подобрать нужного слова для описания всех тех злодеяний, что сотворил морской бес его людям. — Должна быть причина всему этому злу. Раздавшееся совсем близко шипение было громким, угрожающим. — Люди и есть зло! Сглотнув, Люцерис попятился. Этот голос — замогильный, скрипучий — зазвучал совсем близко. Он будто даже почувствовал холод чужого дыхания, знаменующего скорую гибель. Опустив руку, он медленно сложил пальцы условным знаком, веля отступать. — Неужто? — ответил Люк намеренно громко, пускай голос и готов был вот-вот сорваться вновь: раз уж тварь велась на разговоры, почему не попробовать отвлечь её так. Терять ему всё равно было нечего. — Разве не ты здесь убиваешь из прихоти? — Из прихоти?! — шипение сделалось мистически-зловещим, надсадным. — Это твой народ! Твой народ вторгся в мои воды. Твой народ потревожил мой, вынудил рыбу уплыть и гарпунами растревожил всех наших китов. Твой народ точно паразит. Ищет, к чему бы присосаться, куда ещё запустить свои мерзкие щупальца! Люцерис начал лихорадочно соображать. А ведь действительно, его корабли начали разведывать новые моря. И не давеча, как с таянием льда. Неужели новые воды населяло не только небывалое изобилие самых разнообразных морских животных, но и… Что-то в поле зрения шевельнулось. Люцерис подался вперёд, не веря глазам: это так показалось, или в паре футов действительно мелькнуло нечто длинное, как будто сотканный из мрака, пыльный шлейф? — Я приношу извинения за то, что потревожил твой народ! От лица всех своих подданных. Откуда нам было знать… — Я плевал на твои извинения! — раздалось совсем близко, и мимо вновь промелькнуло что-то чешуйчатое. Люцерис сощурился, силясь разглядеть хоть какую-нибудь новую подробность, увидеть шипящую на его языке тварь. Он подался вперёд, но пожалел о содеянном тут же, ведь оно вдруг двинулось из тьмы навстречу. Сперва на свет факела медленно, будто играючи показался иссиня-бледный силуэт. «Человек! Просто мужчина», — уже пронеслось с долей облегчения в голове, как вдруг оно сделалось выше, встав на свившийся кольцами хвост. По мере приближения стало потянул: никакой это не человек. Монстр, сам дьявол. С длинными, точно заточенные гарпуны, когтями и жутким клыкастый оскалом. «Сирена!» — пришло на ум первым. Нет, не сирена: те были женщинами. «Быть может, русалка?» Но те не топили флотилий даже в легендах, не говоря уже о зверски расчленённых телах, которыми полнилось это логово. От русалки у приблизившейся практически вплотную твари наблюдался разве что рыбий хвост — и то, гораздо длиннее, словно у змея. И марево спутанных, грязно-белых волос, доходящих до самого пояса. — Мы могли бы договориться, — подрагивающим голосом предложил Люцерис, стараясь не смотреть чудовищу в глаза. Точнее, в глаз: на хищно вытянутом лице был лишь один — левый. На месте правого зиял тёмно-синий, неровный камень, воткнутый прямо в пустующую глазницу. — Договориться? — проскрежетало оно, скаля острые зубы в подобии полуулыбки. От общей картины — пересекающего правую половину лица неровного шрама, неестественно-лиловой глубины живого глаза, клыкастого оскала — Люцериса передёрнуло. — Да, — закивал он, сглотнув подкатившую тошноту. — Мой остров, Дрифтмарк, он богат и плодороден. Проси, чего хочешь, я сделаю всё, что будет в моих силах, лишь бы исправить нанесённые твоему народу убытки, только прошу, отпусти тех, кто остался, — решился-таки рискнуть всем, что осталось Люк. — Тебе нужно говорить со мной. Только со мной! Меня же тебе надо наказывать за вторжение в твои воды. Я прошу. Существо посмотрело куда-то вдаль, затем одарило его презрительным взглядом и процедило: — Мне плевать на этих двуногих. От них несёт страхом, — тонкие, бескровные губы вновь растянуло в гадкой полуулыбке. — Больше, чем от тебя. — Идите, — прохрипел Люцерис, не веря удаче. Оставшиеся стоять за ним с месте не двинулись, продолжая жаться друг к другу и со смутной надеждой глядя в его сторону. — Все на корабль, сейчас же! — крикнул Люцерис внезапно пробившимся голосом. — Это приказ. Кто-то поспешил к лодкам сразу, кто-то молил его спасаться бегством вместе, кто-то схватил его за руку, но Люк, зажмурившись, точно малое дитя, вырвал локоть из захвата, не в силах произнести вслух, что остаётся. Должен остаться. Разлепить глаза удалось лишь после того, как всё стихло, а в спасительной дали послышался плеск вёсел о воду. Выдохнув, он скользнул опасливым взглядом в сторону твари. Та сидела на свёрнутом хвосте чуть поодаль, смотря в сторону выхода из пещеры с отвратительным довольством. — И что же ты можешь мне предложить, Лорд Приливов? Его титул оно буквально выплюнуло из клыкастого рта. — Золото, драгоценности, яства, любые дары, — начал перечислять Люцерис, оглядывая убогую пещеру, что тварь избрала своей берлогой в поисках хоть чего-нибудь мало-мальски полезного. Но тусклый свет факела, впрочем, не освещал ничего нового, кроме камней и останков. — Чего бы тебе желалось? Какую цену ни назови, я всё сделаю! Только не тронь больше моих людей. — Что, если я попрошу самое ценное? — сощурила живой глаз в его сторону тварь. — Тебя. — Ты желаешь… меня? Повисла напряжённая гулкая тишина, разрывается лишь плеском длинных хвостовых плавников в стылой воде. — Да, желаю, — прошипел наконец монстр, с оглушающим плеском взбив плавником воду. Пара мутных капель попала Люцерису прямо в глаза, но он не обратил внимания. Из глотки вырвался истерический смешок. Пожалуй, находись они при иных обстоятельствах, подобное желание могло прозвучать даже забавно. И отчего он только надеялся, что этот конфликт удастся завершить бескровно? — Если это спасёт моих людей, — голос сорвался, дав петуха, но Люк не укорил себя за малодушие пред ликом смерти. — Если это станет гарантией мира, так тому и быть. Убивай. Неестественно яркий глаз твари расширился, сверкнув во мраке точно огниво. — Ты просишь о смерти? — О быстрой, — выпалил Люцерис, зажмурившись. — Раз уж я смею просить. — Хм, — прошелестело совсем близко. Носа коснулся терпкий запах моря, но ожидаемого смрада гнили Люк не почуял. Затаив дыхание, он попытался вспомнить дом. Семью, команду, свой первый корабль. Говорили, будто перед гибелью самые яркие моменты жизни проносятся перед глазами, но Люцерис не видел ничего. Мысли, чувства, воспоминания — всё смешалось в сплошное месиво, и думать оставалось возможным лишь об одном: о хладном дыхании смерти у лица. — Мне бы хотелось, — раздалось почти над самым ухом, — вкусить твоей плоти и крови. Всласть наслушаться твоих воплей. Горла коснулось ледяным и острым. «Коготь», — догадался Люцерис, но глаз не раскрыл. Смерть от распоротый глотки была вполне неплохим вариантом из множества перспектив. — Но я не стану. Люцерис неверяще распахнул глаза. «Как так не станешь?» — прохрипел он, кажется, вслух, и ему в лицо бросили скрипучую, что доски старой палубы, усмешку. — Лорд Приливов — мой пленник, — прострекотало оно, кривая рот не то в улыбке, не то в оскале. — Ни одна твоя лодка не посмеет нарушить моих вод, пока ты будешь залогом спокойствия. — Ты просишь, чтобы я… остался здесь? Прищур лилового глаза сделался злее. — Я не прошу. Люцериса, впрочем, приподнявшееся на хвосте воплощение угрозы испугало куда меньше грядущих перспектив. — И где же мне жить? — воскликнул он, разведя руками. Пламя факела колыхнулось, весьма некстати осветив нишу с разложившимся телом. — Здесь. — Но это… «Могильник, погребалище, склеп». — Я здесь живу, — зашипела тварь и поднялась на хвосте выше, практически нависнув над ним. — Пока что это мой, хм, — тронув когтём подбородок совсем уж человечно, как если бы вдруг задумался над подходящим описанием, оно склонило голову набок. — Аванпост. — Аванпост? — переспросил Люцерис, с сомнением покосившись на своды пещеры. — Защитный рубеж! — гаркнуло оно, зашевелив хвостом. Люцерис сдавленно сглотнул, оглянувшись. Ему предлагали жить… здесь? На этом капище, среди останков собственного народа? Свет единственного факела озарял немногое, но этого хватало с лихвой, чтобы к горлу вновь подступила тошнота, а сердце бешено заколотилось, готовое вот-вот выскочить из груди. Люк вернулся глазами к стоящему поодаль существу. Судя по всему, то прекрасно осознавало всю глубину метаний Люцериса, но лишь глумилось, мерзко щурясь и скаля клыки. Сделав глубокий вдох, Люк собрал остатки воли в кулак и ровно произнёс: — Моих людей нужно похоронить. Тварь ответила гадкой улыбкой и выдержала долгую паузу, прежде чем протянуть: — И что же я буду есть? На этот раз рвотный позыв сдержать удалось одним лишь чудом: слишком уж сочные картины близящегося сожительства подкинуло разыгравшееся воображение. Нет, он, конечно, догадывался, что тела были выпотрошены не из интереса к особенностям строения человеческого тела, а сама тварь питалась не водорослями. Но задумываться о рационе этого убийцы хотелось в последнюю очередь. — Боги, — выдавил Люк, прикрыв рот рукой. — Я могу… я попрошу привезти тебе провизии, — не иначе, как от глубины потрясения нашёлся он с куда более приятной альтернативой. — Любой, какой захочешь. Разной дичи и рыбы. — Рыбы у меня в достатке. — Тогда мяса! — чуть не подпрыгнул он в горячем порыве. — И хлеба. И всякой другой снеди. Белые-белые брови существа метнулись вверх, как если бы оно изъявило интерес. — Может, свежих ягод? — нервно улыбнулся Люцерис, пытаясь припомнить всё то, чего было не найти на дне океана: благо, подстёгнутое недавними ужасами, воображение сработало в верном направлении. — Сейчас канун солнцестояния, клубника в самом разгаре. А ещё малина и черника, — продолжил с выражением описывать он, кажется, зацепившись-таки за иную животрепещущую тему, кроме смертоубийства и мести. — Есть ещё овощи. Разные корнеплоды, капуста. — Капуста? — лицо напротив перекосило. — Д-да, это такая зелень, — проблеял Люцерис, чувствуя, что залетел не в ту степь. — Растение. Его едят… — Я не ем водоросли! — Нет-нет, это вовсе не водоросли, — примирительно замахал руками он. — Капусту тушат и варят, и это недурно. А ещё, — кстати припомнил Люцерис, — ещё у нас варят мёд. Хмельной и крепкий, сладкий, такой ароматный… Он продолжил лить в заострённые уши полнейшую чушь о напитках и яствах, которыми ломились столы в Высоком Приливе, и монстр, как ни удивительно, слушал. Да так внимательно, что подпёр подбородок когтистой рукой и задвигал вытянутыми ушными раковинами не иначе, как в ритм его повествования. Ближе к концу повествования, когда речь зашла о зажаренных со специями кабанах и оленях, тот даже сглотнул: шумно и голодно. И Люцерис решился рискнуть. — Отпусти меня к кораблю. Меня ещё ждут, я знаю. Я дам указания привезти сюда всё, что пожелаешь. До Дрифтмарка пара дней пути, всё дойдёт свежим, — подвёл он итог своему красочному рассказу, стараясь, чтобы голос звучал не слишком заискивающе: видят Боги, он отдал бы всё, чтобы увидеть своих людей ещё раз. — Чтобы ты сразу уплыл, сверкая плавниками? — поинтересовалось существо почти любезно. — Я дал тебе слово. Моя жизнь взамен на жизни моих людей. И спокойный проход по морю, — спешно добавил Люк, полагаясь на поутихший норов морской твари. — Проход по водам, хм? Ишь, чего захотел. — Мы не зайдём в новые воды, клянусь! Не тронем твоих людей. Твой народ, — поспешил исправиться Люцерис, завидев, как начал вновь складываться тугой спиралью хвост. — Я прикажу, и они не посмеют ослушаться. Ведь у тебя в заложниках их правитель. Я прошу. Как иначе мы сможем доставить тебе все те яства, если… — Мы? — зашипело существо, угрожающе поднявшись на хвосте. — Мой корабль, — тут же поправил себя Люцерис, но, кажется, было поздно: от былого чуткого интереса не осталось следа, и оно снова скалило зубы, недоверчиво щурясь. — О, Боги. Клянусь. Клянусь тебе, я не уйду. Я обещал, что останусь. И я останусь. Буду твоим заложником, трофеем, чем хочешь. Пожалуйста. Дай мне договориться. Несколько бесконечно долгих, мучительных мгновений существо молчало, буравя его грозным взглядом. Ожидание ответа было настолько тягостным, что Люк уже собрался раскрыть рот вновь, чтобы продолжить свои увещевания, но оно успело первее: — Если обманешь — я догоню, — тихое шипение, что разорвало тишину, показалось спасением. — Ну, а после наведу на твой клочок сухой земли такие бури, что бездна покажется тёплой лагуной. Люцерис сглотнул вставший поперёк глотки тяжёлый ком. Он верил. И не собирался предавать ту крупицу доверия, что возникла между ним и морским бесом ради такой глупости, как бессмысленный побег. — Есть ли у тебя имя? — осторожно поинтересовался он. — Ты смеешь спрашивать о таком? — зашипело существо, привстав ещё выше. Жилистое туловище качнулась из стороны в сторону, не то выражая угрозу, не то просто удерживая равновесие. — Я кто по-твоему, жалкий моллюск?! Моё имя Эймонд. Эймонд Таргариен! — прошипело оно с таким важным видом, будто имя рода или семейства непременно должно было повергнуть Люцериса в трепетный ужас. Зарубив в памяти со списком провизии отправить также послание с вопросом о неких Таргариенах — библиотека его замка хранила самые древние из легенд, — Люцерис почтительно кивнул. — Клянусь тебе, Эймонд Таргариен. Я вернусь до заката. Эймонд не ответил, но медленно опустился на камни, и стало понятно: он отпускает. На корабле Люцериса встретили неверящим восторгом и изумлением. Оставшиеся моряки принялись снаряжается в путь в три раза быстрее, но он не собирался бежать. Чудом оставшегося в живых кормчего трижды пришлось убеждать, что им придётся плыть без него. Свежий морской дух придал сил, позволив собрано сделать всё, как было спланировано. Отдав последние письменные распоряжения и погрузив в лодку с десяток баулов разнообразной поклажи, Люцерис направился обратно. Он прибыл ровно до заката, как и обещал. Логово зверя встретило затхлостью и зловонием разложившихся трупов. На этот раз, впрочем, он прошествовал внутрь со странным спокойствием: холщовых мешков при нём было достаточно, чтобы собрать все останки и передать их огню. Или морю — как позволит властитель этого жуткого места. Монстр — «Эймонд Таргариен», — встретил его на том самом месте, где они и расстались. На этот раз Люцерис завидел морское создание издалека: тот полулежал на голых камнях, растянувшись во всю длину своего чешуйчатого хвоста почти грациозно, и ковырял когтем какую-то кость. — Ещё огонь, — зашипел Эймонд на новый, пропитанный качественным воском и горящий ярче, чем предыдущие, факел. — Тебе не люб свет? — спросил Люцерис, закрепляя факел в нише в полу. — Я прекрасно вижу в любой тьме. — А я — нет. Так что, если не желаешь, чтобы я хоронил людей вслепую, факелы придётся оставить, — произнёс он, дивясь внезапно проснувшейся смелости. — Мой корабль прибудет через неделю. С провизией и… другими дарами. — Твой корабль? Коготь с противным скрежетом разломал кость — кажется, бедренную, — пополам. — Да. «Южная звезда». — Но разве он всё ещё твой? — гадко усмехнулся Эймонд, поигрывая хвостом в мутной воде. — Сейчас не ты повелеваешь кораблём. Равно, как и клочком суши. Сейчас ты не более, чем правитель пустоты. — То, что я не стою у штурвала, ещё не значит, что я перестал быть капитаном! — воскликнул Люцерис, сжав кулаки. — Мои люди верны мне. — Двуногие, — хмыкнул Эймонд, и его спинной плавник резко подёрнулся. — Так ты принёс мне дары? — поинтересовался вдруг он, глянув в сторону лодки. — Да, — тут же кивнул Люцерис, мысленно радуясь переводу темы. Решив не уделять особого внимания мешку с тёплой одеждой и бочонкам с разбавленной вином пресной водой, он принялся доставать принесённую провизию. — Здесь солёное мясо, сыр, сушёный горох, галеты. Без изысков, зато долго хранится. И есть апельсины. Он с гордостью продемонстрировал мешок свежих плодов — новшество для борьбы с проказой в длительных плаваниях, — и достал самый крепкий, что попался под руку. При виде апельсина Эймонд зашипел и не щадя хлестнул его длиннющим хвостом по руке. Апельсины посыпались в мутную воду, тыльная сторона ладони полыхнула болью, и на камни закапало кровью. — За что?.. — Травить меня вздумал?! — зашипел Эймонд, уже как-то привычно привстав на хвосте не иначе, как с целью казаться ещё более угрожающим. — Это же еда, — протянул Люцерис растерянно, зажимая кровящую руку. — Южный фрукт. Он вкусный и сладкий. — Смердит кислотой! — И помогает от многих болезней. — Вот поэтому вы, двуногие каракатицы, и до сотни не доживаете. Жрёте всякую дрянь! Захотелось возмутиться — в конце концов, это не он из них двоих здесь питался человеческими телами разной степени разложения — но Люцерис решил не спорить, тактично промолчав о рационе самого русала. Замотав порезанную руку куском рукава — жаль, он не додумался захватить с корабля чистых бинтов, — он молча двинулся за новыми факелами: работы предстоял непочатый край. По мере расставлены факелов стало понятно: пещера была куда больше, чем ему думалось. Большую часть пространства занимала вода — глубину он проверять не решился, но Эймонд в какой-то момент нырнул с головой и не показывался с несколько часов. Резонным было решить, что под толщей воды скрывалось несколько ведущих в море проёмов. Зато растерзанных останков вокруг оказалось чуть меньше, чем рисовало воображение: после беглого пересчёта количествао голов стало ясно, что часть разбросанных по улочкам суши тел уже была сожрана подчистую или утащена на глубину. Сперва Люцерис готовил людей к захоронению сам: закутывал сохранившиеся тела в обрывки найденной парусины и стаскивал ко вдоху в пещеру. Останки он складывал в мешки, стараясь подбирать части тел друг к другу по обрывкам одежды и отличительным знакам. Рука в дорогой перчатке — к ноге в прочном кожаном сапоге и голове одного из старых капитанов, кого он знавал ещё с детства: тот заменил почти каждый свой зуб золотым. Недавно объеденное туловище в простой холщевой рубахе — к почти не тронутой гнилью голове молодого матроса. К рассвету он рухнул прямо на голые камни, вымотанный смрадом разложения и болью в мышцах. Эймонд же вдруг появился рядом, всплыв неизвестно откуда. — Как вы прощаетесь с мёртвыми? — прошелестел он на удивление беззлобно, сложив руки на мокрый камень. Впору было бы возмутиться — «Как смел убийца всех этих людей вообще интересоваться подобным?» — но Люцериса хватило лишь на горькую усмешку: — Тебе-то что? — на раздавшееся в ответ шипение он бесстрастно отозвался: — Предаём огню. Реже — морю. Эймонд оглядел все мешки снова, прежде чем подпереть подбородок ладонью и вернуться к нему своим дьявольски-ярким в рассветных лучах глазом. — Ты собираешься это жечь? — Мне не из чего сложить погребальный костёр, — устало выдохнул Люк, пройдясь грязной рукой по лицу. Раз уж Эймонду вздумалось расспросить — пусть расспрашивает. Люк слишком устал, чтобы продолжать испытывать гнев, страх или боль. — Тогда ты скинешь это в воду? — Не скину. Передам морю, — упрямо выдохнул Люцерис. — Это, — Эймонд едва уловимо поморщился, больше, впрочем, не глядя в сторону мешков. Только на Люцериса, — всплывёт. И будет плавать долго. Море ещё не прогрелось. «Части тел утонут сразу», — захотелось возразить из чистой вредности. Желания признавать правоту существа не было никакого. — Набью мешки камнями, — пожал Люк плечами, хмурясь. — Их у тебя в достатке. И они не «это», — добавил он, собравшись с духом. — Они мой народ. Эймонд коротко хмыкнул. — Я могу унести их на дно. Оттуда уже ничего не всплывёт. — Чтобы потом всех их дожрать? — вскочил на ноги Люцерис. — Нет уж! Когти заскребли по камням с омерзительным звуком. — Толк мне есть падаль, когда ты обещал мне дары. — Хочешь помочь мне их хоронить? Ой ли? Эймонд непонятливо сощурился и плеснул хвостом по воде, пуская большие круги по морской глади. — Зачем тебе это? — переспросил Люцерис, шагнув в сторону царапающей камни твари. — Зачем мне помогать? — Считай это, — тонкие губы поджались, как если бы их обладатель усилием воли подавил некий эмоциональный порыв, — жестом моей доброй воли. — Я… «Плевал на твою добрую волю!» «Что, похож на идиота?» «Тебе запрещаю». — Ещё не всех подготовил. Лучше уж так, чем смотреть на плавающие гниющие тела. Даром что прикрытые тканью. — Так готовь, — изогнул белую бровь Эймонд. — А я принесу тебе тех, что остались во тьме. Остались во тьме?.. Люцерис судорожно сглотнул, в который раз за эти безумные сутки чувствуя, как по спине начинают бежать липкие мурашки. — Боги, они… здесь что, не все? — просипел он севшим голосом, обернувшись к глубинам пещеры. — Нет. Мой рубеж больше, чем тебе видно. Но я позволяю тебе проститься с каждым. Дождавшись его лихорадочного кивка, Эймонд оттолкнулся от камней. Раздался громкий всплеск. Своё надтреснутое, дрожащее: «Спасибо», Люцерис выдавил в пустоту. Пока он из последних сил дотаскивал оставшихся в пещере, Эймонд вынес на берег ещё с пару десятков тел. Почти полностью разложившиеся, по ним невозможно было определить, кем был тот или иной мужчина при жизни. Не уверенный, что стоит, Люцерис всё же выдавил севшим голосом слова благодарности ещё раз и, рухнув у ряда мертвецов, начал молиться. Он не умел — все в его семье предпочитали молитве острый ум, меч или хотя бы крепкое слово. Он просто знал, что так надо. И если это действительно могло помочь павшим найти свой путь, кто он такой, чтобы отказывать в такой малости. — Так ты ещё и жрец, Лорд Приливов? — зашипело сбоку. — Что ты вообще можешь знать о молитве? — устало огрызнулся Люк. — Больше, чем думаешь, — оскалился Эймонд, как ни странно, беззлобно и, склонив голову набок, добавил: — Мой народ верует в древних богов. Люцерис упрямо поджал губы и продолжил читать то, что знал. На этот раз — про себя. Вера хвостатого беса его волновала в последнюю очередь. Больше Эймонд его не прерывал: продолжил молча сидеть на камнях, подставляя лицо слабым лучам утреннего солнца, и отмер, лишь когда Люк сам спросил, в силе ли его предложение. Эймонд не ответил, но молча сграбастал один из мешков, видимо, намереваясь утащить под воду. Люк едва успел его остановить, воскликнув что-то нечленораздельное и схватившись за хвостовой плавник. Столь тесной близости со своей конечностью Эймонд не обрадовался и, вскинувшись, грозно зашипел. — Куда лезеш-ш-шь?! — Пообещай мне, что не сожрёшь их, — попросил Люцерис, не выпуская из рук жёсткого плавника. — Пообещай, что ни одним клыком не коснёшься плоти моих людей. Дай мне слово, прошу. Эймонд закатил глаза и, поморщившись, проскрежетал: — Я не стану их есть. Слово Таргариена. А теперь отпусти, — велел он, махнув хвостом. — Сейчас же! Чешуя проехалась по пальцам на грани болезненного, но не порезала. Эймонд нырнул под воду с одним из тел раньше, чем Люцерис успел среагировать. Ближе к полудню Эймонд действительно унёс всех на дно, как и обещал. По крайней мере Люцерис велел себе в это поверить. Убедиться в правдивости слов существа у него всё равно возможности не было. Время на острове летело быстрее, чем можно было рассчитывать. Эймонд проводил бо́льшую часть дней вне острова — по крайней мере, вне той его части, что находилась над водой, — а появляясь поблизости, начинал с недовольным видом рыться в мешках с провизией. И Люцерис был ему благодарен. За тишину, за какую-никакую автономию, за жизнь. Обладая мнимой свободой действий, он исследовал местность — та была не такой уж безжизненной, как показалось с первого взгляда, — и даже разбил подобие лагеря при входе в пещеру. Его корабль приплыл на пятый день — даже раньше, чем Люцерис рассчитывал. Не иначе, как сами ветра благоволили этому плаванию. До «Южной звезды» пришлось сплавать трижды, каждый раз возвращаясь на одинокий клочок земли в лодке, набитой до края бортов. Кроме тёплой одежды с бытовым снаряжением для себя и съестных даров для Эймонда, Люцерис заказал уйму всякой всячины: и книги на самые разные темы, и кости, и доску с фигурками для алькерка*, даже несколько украшений матери — быть может, Эймонду придётся по нраву блеск драгоценных камней. В общем, всё, чем можно было в теории отвлечь от жажды мести, коей Люцерис боялся больше всего. На свою жизнь ему было плевать — с ней он уже распрощался, — но ради своей семьи и людей он был готов на многое. Даже развлекать хищного монстра, если так сумеет заслужить его расположение и стабильное перемирие. Норов у морского беса оказался круче, чем у всех древних богов из легенд. Почти все привезённые книги и свитки Эймонд с шипением потопил. А после заявил, что их «скрижали» недостойны, при этом не уточнив, чего именно. Спасти от неминуемого уничтожения удалось лишь несколько чистых пергаментов на пару с древним манускриптом о морских обитателях, а также бутылёк чернил, с трудом убедив Эймонда, что «чёрная смесь» имеет мало общего с «секретом каракатицы». Подбитые мехом плащи, которые привезли Люцерису в достатке, Эймонду понравились больше: он сосредоточенно мял сухие меховые подкладки до тех пор, пока те не промокли насквозь, становясь для него тем самым неинтересными. Благо «Южная звезда» должна была прибыть на остров снова не позднее, чем через месяц, а несколько плащей удалось-таки припрятать подальше от разрушительного внимания. Резной гребень из оленьего рога с крупными зубцами сперва привёл Эймонда в замешательство и лютый гнев — попытка обглодать костяные зубцы чуть не обернулась сломанным клыком. Но после того, как Люцерис с боем добился возможности расчесать его волосы, Эймонд смягчился настолько, что позволил орудовать гребнем до самого заката. А затем и вовсе взял с него клятвенное обещание расчёсывать волосы каждым вечером, пока ему самому не надоест или у Люцериса рука не отсохнет. Изобилие провизии из всех даров Эймонд принял наиболее радушно. Он с удовольствием поедал всё: и самую разную дичь, и баранину со свининой, и заморских вяленых змеев, и даже бо́льшую часть фруктов и овощей. Особой любовью он воспылал к сладкому. Если свежие апельсины вызывали в нём безудержную ярость, то засахаренные плоды пробудили самую настоящую страсть. Сожрав за раз целый короб, Эймонд потом битый час валялся по мокрым камням, мурча себе под нос что-то на неизвестном наречии. Вкус Эймонда в еде казался совсем непритязательным до тех пор, пока одним дождливым вечером он не отбросил от себя наполовину обглоданную баранью ногу. — Всё это, — поморщился он, царским жестом указав в самый холодный угол пещеры с провизией, — не сравнится с человечьим теплом. С мясом и кровью, живой, горячей. Сердце уже сковало тисками ледяной безысходности — Люцерис как раз начал вновь ощущать вкус к жизни, и теперь становиться едой не хотелось, — как вдруг на периферии сознания мелькнула внезапная догадка. Отбросив фазанью ногу, которую до этого жевал без особого энтузиазма, Люк с осторожностью начал: — Погоди-ка. Тебе нравится тепло? — А тебе разве нет? — оскалился Эймонд, хищно смотря исподлобья. — Могу я кое-что, — Люк сглотнул вставший поперёк глотки тяжёлый ком, — попробовать? Эймонд глянул с опасливым подозрением и, судя по положению хвоста, уже вознамерился встать в привычную угрожающую позу, так что Люцерис решил действовать на опережение, не дожидаясь ответа. Приблизившись так, чтобы обе поднятые кверху руки были хорошо видны, он осторожно потянулся к морскому жителю. Тот зашипел, скаля зубы, но тут же затих и застыл каменным изваянием, стоило молниеносно, не давая себе возможности передумать, обхватить бледный торс обеими руками. — Что ты делаешь? — скрежетнул Эймонд минутой после, впрочем, не пытаясь вырваться. Люцерису едва удалось сдержать неуместный смешок, до того обычно грозная, уверенная интонация сделалась растерянной. — Грею тебя, — шепнул он, оглушённый собственной наглостью. Эймонд заворчал в ответ что-то сиплое, скрипучее и задышал чаще. Разобрать удалось лишь одно слово: «Люди». — Тебе по нраву? — спросил Люк тихо-тихо, опасаясь неаккуратным словом не спровоцировать новый всплеск гнева. Как ни странно, Эймонд отозвался таким же глухим: «По нраву», и, поёрзав, ткнулся острым подбородком ему в плечо. В ответ он не обнял, но Люк оставался живым, невредимым и, кажется, даже не попал в опалу, что можно было назвать абсолютным триумфом. Люцерис грел Эймонда старательно и долго: то и дело водил ладонями по ледяной спине, с осторожностью обходил плавники в страхе повредить, потирал сухие предплечья и с осторожностью гладил у основания хвоста. Эймонд от его прикосновений тихонько ворчал, и эти звуки казались абсурдно довольными. Куда реже он вздрагивал, но не отстранялся, наоборот, время от времени дёргался навстречу. В какой-то момент даже начало казаться, что жилистая спина действительно согрелась, и Люк решился удвоить усилия, потянув с плеч свой меховой плащ — укутать морского беса показалось не такой уж безумной идеей. — Боги, — шепнул он куда-то в светлую макушку и вдохнул полной грудью: от волос Эймонда приятно пахло морем. — Никогда бы не подумал, что буду обнимать русалку. — Тр-р-ритона! — вдруг рыкнул Эймонд и, оттолкнувшись от него, глянул с таким негодованием, что захотелось спрятаться. — Прости мне моё невежество, — тут же начал Люцерис, почтительно склонив голову. — В нашем народе ходит много легенд о разных морских обитателях, но все они слишком смутны. Поведай мне, в чём же разница? — Дикий двуногий! — Эймонд зашипел, а хвост зазмеился по полу, поднимая мутную воду. — Неужто не видишь, что я — мужская особь?! — Нет, что ты, я вижу, просто не знал, как… кхм. Прости. — Я прощаю, — на удивление легко смягчился Эймонд и, натянув на плечи его плащ плотнее, сощурился. — Это не дарит тепла, — шикнул он, теребя меховой воротник. — Знаю. Твоя кровь холодна. Но я могу погреть тебя ещё, — предложил Люк, полный смутной надежды. — Могу греть столько, сколько захочешь. Хоть постоянно, если такое тепло утолит жажду человеческой плоти. Эймонд хмыкнул и странно оскалился. — Предлагаешь свою плоть на замену, мм? — Да! — воскликнул Люцерис без колебаний, задумавшись о смысле предложенного мгновением позже. — То есть, предлагаю в качестве обогрева. Не на съедение, — добавил он с осторожностью. — Помнится, при первой встрече ты был готов отдать свою плоть во всех смыслах, — протянул Эймонд свистяще, сжав мех когтями. — Помнится, ты сказал, что живым я нужнее, — ответил нервной улыбкой Люцерис. — Твоя правда. Живым ты нужнее, — Эймонд криво усмехнулся и повёл плечами. Цвета Веларионов заскользили с бледной кожи почти элегантно, и Люцерис едва успел сориентироваться, когда скомканный плащ полетел ему в руки. — Сегодня будешь ночевать в моём убежище, — огласил свой вердикт Эймонд. Плащ выпал из пальцев. — Убежище? — выдавил Люк. Что ещё за убежище? Новое логово? Боги, помилуйте! Он только успел привыкнуть к одному, этому, оплакав павших и приведя пещеру в достойное пристанище, а ему предлагали провести ночь в новом. Нет, он просто не вынесет ночевать в новом склепе, среди останков тех, кого даже не знал. Хотя, быть может, оно было и к лучшему? Пускай безымянные кости таковыми и остаются, он постарается не обращать внимания. Сглотнув, Люцерис последний раз обвёл взглядом успевшую стать неплохим лагерем пещеру и уже собрался ответить единственным возможным — согласием, как Эймонд вдруг шикнул и цепко уставился на него единственным глазом. — Я тебе что, кракен, спать там, где жру? — поразительно точно угадал суть его метаний тритон. — Откуда ты… — Пускай у меня и один глаз, но я не слепой. Ты ж озираешься, что побитый ласкирь! — взвился Эймонд, ударив хвостом. — Я дал тебе слово Таргариена, и я сдержал его. Твои люди лежат глубоко и надёжно. Я сам их отнёс! — привстав на хвосте скорее торжественно, чем угрожающе, он воздел перепончатый перст вверх. — Всех. Больше ты здесь их не встретишь. — Но встречу других? — сорвалось с губ, прежде чем Люк успел толком обдумать. — Бездна! — воскликнул Эймонд, изменившись в лице: стало непонятно, расстроен тот, встревожен или просто негодует. — Ты что, двуногий, оглох?! В гроте я сплю, а не ем! Люк сделал крошечный шаг навстречу и бережно тронул тритона за локоть. Вставший дыбом короткий плавник в этом месте колко задел его пальцы, но не поранил. — Хорошо. Я понял, — произнёс он тихо и ровно. — Я пойду в твоё убежище. Благодарю за приглашение, — подумав, добавил он. — И где это? На другой стороне? Эймонд посмотрел хмуро, но локтя из его тёплой хватки вырывать не спешил. — Под водой. — Где-где? — переспросил Люк, захлопав глазами. — Там! — рыкнул Эймонд, указал когтистой пятернёй туда, куда обычно заныривал и после не возвращался до самого рассвета. — Н-но это же… Люцерис выпустил руку тритона сам и эмоционально зажестикулировал, не зная, как бы мягче объяснить тот факт, что под толщей воды не проживет дольше пары минут. — До моей почивальни всего ничего, — трактовал по-своему Эймонд. — И ты же мореплаватель. Доплывёшь, — добавил он и хищно оскалился. — Я не могу дышать под водой, — выпалил-таки очевидное Люк. — Я захлебнусь. — Зачем мне губить моего Лорда Приливов? В гроте полно воздуха, так что твои слабые лёгкие останутся невредимыми. Надо всего-то проплыть с сотню ярдов. «Сотня ярдов — это немного», — подумал Люцерис, глядя на тёмную гладь водоёма. Такое расстояние далось бы ему без проблем, не будь под толщей воды черным-черно. — Я помогу. Ты не потопнешь, — добавил Эймонд, а после вдруг взялся за его руку сам и несильно, оставляя шанс вырваться, потянул за собой. — Поплыли со мной. — Ладно. Веди. Эймонд нырнул в воду, подняв за сноп брызг и, показавшись из-под непроглядной толщи, поманил за собой. Скинув кафтан и сапоги, Люк нырнул следом. Холодная вода накрыла сразу с головой, ведь Эймонд тут же потащил его вниз, ухватив за руку. Первым инстинктивным желанием было вырваться — морской бес утаскивал на глубину цепко и быстро, и это было страшно, — но Люцерис себя пересилил и, вцепившись в перепончатую лапу в ответ, принялся грести свободной рукой и ногами. Разглядеть в кромешной тьме что-либо, кроме очертаний тритона не представлялось возможным. Мгновением позже Люк осознал, что чешуя на хвосте, равно как и гребни на руках и спине Эймонда слабо мерцали, давая своеобразные ориентир во мраке. Пожалуй, он бы даже замер на месте, любуясь безумно красивым открытием, не начни воздух в лёгких заканчиваться — он ведь толком не успел вдохнуть перед погружением. Они всплыли ровно в тот момент, когда в груди стало больно. — Как тебе моё убежище? — прошелестел Эймонд, дав время отдышаться. Воздух в «убежище» был тёплым, но не застойным — видимо, где-то здесь пролегал путь наверх, что обеспечивало естественную вентиляцию. Резковато пахло водорослями и сыростью, но вокруг было темным-темно, даже Эймонд перестал светить своей чешуёй и плавниками. Этот факт отчего-то расстроил — Люку так хотелось рассмотреть. — Да бес его знает, — так же тихо отозвался он, щурясь в непроглядном мраке почём зря. — Ни зги ж не видно. Мне бы факел. — Зачем факел? — хмыкнули под боком. От невидимых сводов грота громким эхом отдался хлопок. И всё вдруг начало озарять слабым светом. Люк громко охнул, озираясь по сторонам. Чудны́е растения! Сияющие голубым и светло-зелёным, они тянулись со дна, оплетая каменные стены на несколько ярдов ввысь и создавая тем самым мягкое, неровное освещение. — Магия, — выдохнул Люцерис, с изумлением оглядывая увитые лианами своды. Эймонд на его восторг лишь сухо хмыкнул. — Тенесвет. — Магия! — повторил Люцерис. — Ты хлопнул в ладоши, и оно загорелось! Подплыв к пологому каменистому берегу, он выбрался из воды, с опаской подошёл к стене и тронул кончиками пальцев светящуюся лиану. Та на ощупь показалась самой обычной. Склонившись к растению, он принюхался. На запах — обычные водоросли. — Ты ещё на зуб попробуй. Все вы, двуногие, дикари, — фыркнул за спиной Эймонд, с плеском выбравшись на сушу. — Это люминесцентные водоросли, они реагируют на звук. Скажи что-нибудь громко. Или хлопни, давай. Покосившись на Эймонда — да быть такого не могло, чтобы здесь обошлось без русалочьей магии, — Люк набрал в грудь побольше воздуха и крикнул во всю мощь своих лёгких. Сперва эхо оглушило, и он зажмурился от громкости звука. Стоило распахнуть глаза, как его ослепило: этот «тенесвет» светил ярче любого факела, мерцая и переливаясь. — Вот так чудо, — протянул Люцерис, улыбаясь от уха до уха. — Природа, — дёрнул плечом Эймонд, вытянувшись на камнях. — Они скоро начнут затухать. Но издай звук достаточной силы — забрезжат вновь. Люк с энтузиазмом закивал, осматриваясь. Вопреки ожиданиям, логово оказалось на удивление приятным. Здесь не было ни намёка на кости, падаль и даже мусор. Разве что в самом углу лежали обрывки парусины и кучки мелких камней, явно сложенные так не природой. Берег был небольшим — сухого места было не больше, чем на палубе его корабля. Но вот водная гладь оказалась огромной и походила на настоящее подземное озеро, о которых Люцерис читал, но видел впервые. — Раз уж ты всё равно здесь, — начал Эймонд со странной мягкостью в интонации, — почеши меня ещё. — Я думал, что приплыл сюда тебя греть, — улыбнулся Люк и, развернувшись к тритону, опустился рядом. Тот со скрипом царапнул берег когтем в дюйме от его ноги и проскрежетал: — Ты приплыл сюда мне угождать. Спорить Люцерис не стал. — Гребень остался в пещере. Прошипев что-то на неизвестном наречии, Эймонд выдал недовольное: «Сейчас вернусь», и уже отвернулся, чтобы нырнуть, но Люк успел окликнуть его: — К слову, было бы славно, захвати ты ещё и мой сундук. Такой крепкий дубовый ящик чуть поодаль от входа, — пояснил он на колкий взгляд. Эймонд недобро сощурился. — А не обнаглел ли ты, Лорд Приливов? — Чтобы тебя греть, мне самому для начала не помешало бы согреться, — ухмыльнулся Люцерис. О том, что парой тёплых плащей из сундука также можно будет укрыть голые камни, он смолчал. — Так я захвачу тебе шкуру, — любезно оскалился Эймонд. — Она промокнет, пока доплывёшь. Мало того, что вся провоняет, так ещё и не согреет совсем, — Люцерис закусил губу, давя неуместный смешок. — А сундук твой что ли воды не пропустит? — хищно прошипел Эймонд. — Сундук пропитан смолой и обтянут промасленной кожей. С твоей скоростью плавания туда попадёт разве что пара капель. — Сам тащи свой сундук! — Сказать по правде, физически я гораздо слабее, и после двух новых ходок продрогну лишь сильнее, так что потом вряд ли смогу тебя сразу согреть, — пожал плечами Люцерис, уже откровенно веселясь. — Впрочем, как скажешь. Только прикажи — и я нырну в эти ледяные воды снова, а после… — Будет тебе клятый сундук! — вскричал Эймонд и скрылся из вида под толщей воды. Люцерис позволил себе короткую усмешку. Эймонда не было меньше минуты. Вынырнув, он тряхнул волосами, подняв высокий сноп брызг, и швырнул тяжеленный сундук так, что снизу от того отлетела пара щепок. Не сдержавшись, Люцерис присвистнул. — Да вы сама первозданная сила, морской лорд! — Смеешь надо мной насмехаться? — зашипел Эймонд, скалясь. — Нисколько, — примирительно махнул руками Люцерис. — Ты и впрямь сильнее любого из всех, кого я встречал. — Жалкие же на твоём пути попадались создания, — показательно скривился Эймонд. Едва сдерживая улыбку, Люк потянулся к сундуку: уж он-то знал, что на самом деле тритон доволен, и ещё как. Похвалу тот любил даже больше, чем вкусно поесть. За столь быстрое плавание на содержимое сундука не попало ни капли. Люк довольно кивнул, вытащив сухие штаны и рубаху. Эймонд наблюдал за его переодеванием с тем же любопытством, что и всегда: не отводя глаз и даже не моргая. — И где же твой гребень? — поинтересовался Люк, встряхнув подбитый соболем плащ — стелить такой на влажные камни было кощунством, но для питающего тягу к меху тритона ему было не жалко. Эймонд досадливо покусал губы, насупившись до того трогательно, что аж перестал казаться грозным. — Жди здес-с-сь, — зло прошипел он и отвернулся к воде. — Постой, — в последний момент успел схватиться за ледяной локоть Люцерис. — Нет нужды плыть. У меня в сундуке есть ещё один. Тритон клацнул зубами и выдернул руку. — Я желаю своё чесало. — Всё моё и есть твоё, — миролюбиво улыбнулся Люк. — И моё чесало ничем не хуже твоего, уж поверь. Вот, смотри, — нащупав в сундуке резной гребень с крупными редкими зубцами, он протянул тот на раскрытой ладони. — Это дерево, — зашипел Эймонд, отбив его руку. Гребень с глухим звуком ударился о камень совсем близко от кромки воды. — Оно загниёт! — Ничего оно не загниёт, это дуб, — упрямо возразил Люцерис. Подняв гребень, он потянулся было к тритону сам, но тот шустро ушёл влево и, ударив хвостом по воде, зашипел злее. — Милостивые боги, да поди ты уже сюда, — всплеснул руками Люцерис. — Что ты как в первый раз-то? Этот гребень совершенно нормальный, глазом ручаюсь! — воскликнул он, припомнив, что в прошлый раз Эймонд позволил прикоснуться к своим волосам лишь после того, как Люк клятвенно пообещал дать глаз на вырезание в случае, если расчёсывание не придётся по нраву. — Напомню, тебе и твой гребень поначалу не слишком понравился, — продолжил он, без страха шагнув ближе. Выдав новый шипящий гвалт, Эймонд сиганул в воду и, взмахнув хвостом, окатил его с головы до ног. — Да что ж ты за бес неугомонный, — простонал Люк, отряхивая почём зря безнадёжно промокшую одёжку. — Я тебя тогда изловил, и сейчас управлюсь! — крикнул он наматывающему по водной глади круги тритону. — Поди сюда, говорю! Эймонд совершил ещё пару больших кругов по воде, прежде чем вылезти на берег. Шипя и змея хвостом по камням, он подполз ближе и, клацнув зубами у самых пальцев Люцериса, повернулся спиной. — Если я провоняю гнилью, тебе конец, — прошипел он, едва Люцерис устроился позади. — А когда трупы ел, тебя гниль не смущала? — спросил Люк, берясь за мокрые пряди. — Это другая гниль! — пылко возразил Эймонд, мотнув головой. — Ну да, как же, — протянул Люк, повернув белоснежную макушку обратно. Эймонд, впрочем, тут же развернулся к нему снова, сверля испытующим взглядом. — Посиди же ты смирно, молю, — шепнул Люк, вновь возвращая голову тритона в исходное положение. — Пару минут, хорошо? Эймонд утихомирился сразу, стоило погладить его по голове. Люцерис выяснил уже давно: ласку тритон любил не меньше восхвалений, пускай не признался бы никогда, даже под угрозой страшной пытки. За гребень Люк взялся не сразу — сперва по обыкновению натрогался так. Касаться неестественно-белых, почти серебристых волос было приятно даже более, чем необычно. Дождавшись, когда пряди в его руках слегка подсохнут, он принялся расчёсывать. Неспешно и осторожно, давая Эймонду возможность высказать недовольство. Тот, впрочем, продолжал сидеть недвижно, беззвучно. Разобравшись со спутанными кончиками, Люк взялся за основную длину. — Боги, какие у тебя роскошные волосы. Любая леди бы сдохла от зависти. Их бы умаслить, — протянул Люцерис, пропуская грубоватые от соли, густые пряди между пальцами. — Как оный сундук? — недобро поинтересовался Эймонд, покосившись в сторону его побитой поклажи. — Нет, что ты. Для волос используются совсем другие смеси. Масла наносят на гребень или на сами волосы, — начал рассказывать он, продолжая расчёсывать. — Это придаёт блеска и стойкости. К тому же, к маслам можно добавить благовоний для аромата. — Тебе не нравится, как я пахну? — перебил Эймонд, обернувшись. — Нет, я, — Люцерис почувствовал, как лицо начинает заливать неуместной краской, — мне нравится. Вполне. Ты пахнешь морем. Пронзительно-лиловой глаз продолжил взирать на него с той же бдительностью, каменный — с безразличным холодом. — Знаешь, забудь, — неловко усмехнулся Люк, до боли сжав гребень в ладони. — Забудь, что я сказал о благовониях. Тебе они не нужны. Но от нейтральных масел не отказывайся. Вреда от них не будет. — Раз так, я разрешаю, — сообщил Эймонд после короткой паузы. — В следующий раз потребуй привезти эту свою… смесь. — Обязательно. Люк расчёсывал серебрящиеся в угасающем свете чудны́х водорослей волосы до тех пор, пока Эймонд вдруг не прижался спиной к его груди. — Не нравится? — шепнул Люк, на всякий случай убрав гребень подальше. Эймонд скрежетнул что-то в ответ, но разобрать не вышло. Едва Люк собрался переспросить, до слуха донеслось шипящее: — Ты горячий. Догадавшись, чего от него хотят, без лишних слов, Люцерис молча обнял тритона поперёк безволосой груди. Тот заёрзал, точно пытаясь вжаться сильнее, срастись с теплом человеческого тела воедино, заскрежетал что-то ещё на своём грубоватом наречии. В итоге Эймонд просто завалил его на спину и устроился сверху, обвившись хвостом вокруг левой ноги. Протестовать Люцерис не стал: вес тритона давил по-своему приятно, к тому же в процессе чужих метаний удалось подстелить под спину плащ, а под голову подоткнуть подсохшие штаны. — Эймонд? — позвал он, когда тритон разомлел окончательно. Ответом послужил низкий, протяжный, близкий к урчанию звук. Эймонд поднял голову и сонно прищурил глаз. — Я давно хотел спросить, — Люк бережно прошёлся ладонью по спине, обойдя мирно лежащий плавник. — Этот твой шрам, — он сглотнул, чувствуя, что играет со штормом. — Откуда он? Эймонд тронул тянущийся по щеке шрам и на удивление спокойно отозвался: — От людей. О большем Люцерис спрашивать не стал. Заснул он с той мыслью, что поутру в объятиях тритона наверняка не сможет пошевелить ни одной конечностью. Но он проснулся один. Выныривать из марева сладкого сновидения не хотелось. В смутной грёзе Эймонд продолжал лежать рядом, обвившись вокруг своим рыбьим хвостом. Блестящая чешуя пленительно переливалась в мягком свете пещеры, так и маня прикоснуться, пройтись ладонью по всей длине русалочьего хвоста широко и плотно. Одежды на тритоне не было, как и всегда, но отсутствие и намёка на оную на собственном теле было чем-то качественно новым. «Согрей меня, Лорд Приливов», — велел хищный соблазн в его объятиях и потянулся к его лицу с явным намерением подарить поцелуй. Кем был Люцерис, чтобы отказывать? Люк застонал, ворочаясь. Отпускать безумный в своей притягательности сон не хотелось ужасно, но жажда всё же заставила разлепить глаза. Вяло оглядевшись по сторонам, Люк хлопнул в ладоши, и кромешная тьма пещеры озарилась мягким волшебным светом. — Милостивые боги, — прохрипел он, потирая глаза. Может, это и к лучшему, что Эймонда не было рядом, пока им владела такая дикая грёза. Не хватало только, чтобы в бессознательном сонном порыве он начал домогаться грозу морей. Усмехнувшись мыслям о своей незавидной судьбе в этом случае, Люк поправил крепко стоящее достоинство так, чтобы меньше топорщились — а ну как Эймонд приплывёт до того, как всё успеет опасть, — и двинулся к сундуку. Поиски фляги увенчались успехом, но вместо разбавленного вина в ней оказался креплёный ром. Сделав пару глотков с безнадёги, он поморщился и сел ждать — до плавания по кромешной тьме подводных пещер он ещё не отчаялся. Ситуация изменилась спустя несколько часов. Измученный жаждой и злой, Люцерис отважился-таки нырнуть во мрачные глубины, но поплыл обратно сразу, едва наткнулся на развилку и осознал, что путь был далеко не прямым. Отплевавшись от солёной воды, он уселся на голые камни и подпёр подбородок рукой. Стоило почесать, как пальцы запутались в порядком отросшей за время его пребывания в этом месте бороде. Недолго думая, Люцерис вновь обратился взглядом к сундуку: коли уж подыхать от жажды, так побритым. Он дожидался Эймонда по ощущениям целую вечность. К тому моменту, как тритон соизволил-таки показать из-под толщи воды бледную макушку, Люк успел постричь бороду, трижды перебрать походный сундук, дважды безуспешно сплавать в поисках выхода и с сотню раз проклясть это место заодно со своей неудавшейся жизнью. — Эймонд! — заорал он, вскочив на ноги. — Какого дьявола?! — Не смей рычать на меня! — зло ощерился тритон, отплыв подальше от берега. — Да нет, я посмею! Куда ты пропал? — У меня были дела. — А как же я? — всплеснул руками Люцерис. — Ты оставил меня здесь без пресной воды чёрт знает на сколько! — Так и сплавал бы до своих поганых бочек, — шикнул Эймонд, до сих пор время от времени изумляющийся тем фактом, что Люк для утоления жажды нуждался в разбавленной алкоголем пресной воде. — Меня с моими погаными бочками разделяет клятый лабиринт и кромешная тьма. Там даже собственных рук не разглядеть! Эймонд молча подгрёб к берегу и, с плеском выбравшись, уселся у его ног. — И вовсе там не лабиринт, — процедил он, глядя снизу вверх. — Всего-то пара развилок. Люцерис молча скрестил руки на груди: спорить о развилках он не собирался. — Да, я был неправ. Я забыл, что ты слеп, как пещерная рыба! — зашипел на него Эймонд, впрочем, так и не поднявшись на своём хвосте в угрожающей позе. — Это ты хочешь услышать?! Притащу я тебе твои бочки, жди! Люцерис пару раз быстро моргнул. Это так показалось, или Эймонд сейчас действительно признал перед ним свою неправоту? Нет, точно не показалось. Вид у Эймонда действительно был на редкость виноватым. — Эймонд, постой! — Люк едва успел поймать тритона за скользкий хвост. — Спасибо, не нужно ничего тащить. Давай ты лучше выведешь отсюда меня. Дёрнув хвостом, Эймонд заполз в воду и протянул ему руку. Оказавшись в пещере, Люк тут же ринулся к бочкам да с такой прытью, что по пути чуть на расшиб себе лоб. Застоявшаяся вода с кислым вином ещё никогда не казалась таким дивным напитком. — Ты больше не поплывёшь ко мне в убежище? — спросил Эймонд, внимательно наблюдая, как он пьёт прямо из бочки. — Отчего же нет, поплыву, — прохрипел Люк, утерев рот. Чего греха таить: являющийся тритоньим убежищем грот был по-своему уютным и нравился ему куда больше этой пещеры. К тому же греть Эймонда оказалось не так уж и плохо. Не считая неуместного сна, разумеется — под своими объятиями Люк искренне не подразумевал ничего непристойного. Сам Эймонд тем временем с довольным видом откинул волосы за спину, а выражение на его лице сделалось до того хищным, что стало не по себе. — Но сперва ты научишь меня находить путь, чтобы я мог доплыть сам, — твёрдо добавил Люцерис. — И туда, и обратно. Эймонд тут же плюхнуться в воду и протянул ему обе руки. — Держись крепче, Лорд Приливов. «Боги, дай хоть дух перевести», — хотел было взмолиться Люцерис, но Эймонд излучал такое довольство, что отказывать тому сейчас было выше всяких возможностей. Удивительно, но Эймонд оказался хорошим учителем, умудрившись объяснить строение подводных пещер и направление течений с образцовым спокойствием. Уже на второй ходке Люк сумел самостоятельно найти путь в кромешной тьме на ощупь. Всё действительно оказалось просто и быстро: налево, налево, вниз и направо. Впрочем, полученные навыки так и не удалось применить на практике в одиночку: больше Люцерис не просыпался один. Эймонд проводил с ним каждую ночь от начала до конца, а если собирался отплыть, будил, чтобы сказать, когда вернётся. Неуместные сны никуда не исчезли: наоборот, оставались при нём еженощно, равно как и сам тритон. Чего только не вытворял Эмонд в его грёзах: кружил рядом с ним по воде, маня за собой; пел чарующие русалочьи песни, которых Люк прежде не слышал; дарил красивые камни и раковины с морского дна, шепча истории о каждом из принесённых сокровищ. Ближе к осени море сделалось холоднее, но сны — жарче. Эймонд уже не манил за собой, не пел песен и не дарил каменья. Эймонд молил взять его в разных местах и позах, стенал под ним от удовольствия своим скрежещущим голосом и одарял бесстыдными поцелуями. А однажды даже позволил оприходовать свой клыкастый рот — совершенно бескровно и убийственно сладострастно. Люк тогда проснулся весь в поту, загнанно хватая ртом воздух. Эймонд, хвала всем богам, на его резкое пробуждение, кажется, не отреагировал: продолжил сопеть под боком так же мирно, разве что приник ближе в поисках тепла. Люк гнал от себя порочные сны, но бестолку. Эймонд во снах становился всё чувственней, и настоящий Эймонд не отрезвлял. Проводить время с тритоном было приятно. Даже разгневанный, Эймонд отчего-то больше вовсе не казался пугающим. Опасным, непостижимым, красивым — да. Но не страшным. Люцерис грешным делом даже начал ловить себя на мысли, что был рад ужасным обстоятельствам, направившим его к этой скале. Был рад этому знакомству и тому времени, что он проводил с хвостатым морским созданием. — Знаешь, а я ведь представлял себе монстра, — поделился он одним прохладным вечером, кутаясь в недавно привезённый тёплый дублет. — Считал тебя чудищем из морских глубин. Каким я был невеждой, боги. Эймонд хмыкнул, пытаясь испепелить взглядом доску для алькерка. — Ты и есть невежда, — сообщил он скрипуче, наконец сделав ход. — А я — монстр, — добавил он, подняв глаз. — Нет, — качнул головой Люк, уверенно переставляя фигуру: свою стратегию он давно продумал. — Ты красив. — Так это из-за моей красоты ты чуть не обделался при первой встрече? Вы, двуногие, со страху можете. — И вовсе я не обделался! — пылко возразил Люк и взялся за фигуру, чтобы закончить игру. — Я выиграл! — Что?! — взревел Эймонд, возвысившись над ним на хвосте на два человеческих роста. Тритона шатнуло из стороны в сторону — больно высоко он поднялся, — но он удержал равновесие и замахнулся, чтобы снести доску с фигурками с каменного возвышения, которое Люцерис приспособил под стол. Он остановился в последний момент, грозно упёр руки в бока и устремился уничижительным взглядом к доске. — Быть не может, — зашипел он, цепко изучая расстановку светлых и тёмных камешков. Большая часть резных фигур, что была в игровом комплекте изначально, потонула, когда Эймонд снёс доску после проигрыша и потом наотрез отказался обыскивать дно. — Ты меняешь правила на ходу! — обвинительно ткнул в него когтистым перстом тритон. — Как ты мог пожрать два моих войска за один ход? — Да нет же, правила остались те же, — терпеливо пояснил Люк, указывая на доску. — Ты просто забыл о возможности взять несколько фигур разом. — Ещё один проигрыш, и я возьму одну из частей твоего жалкого тела утешительным призом! — Что же, раз так, придётся нам повременить с новым реваншем, — пожал плечами Люцерис и принялся быстро собирать камешки с доски: слишком уж грозным сделался взгляд тритона, а обшаривать окрестности в поисках новых камней подходящих размеров и оттенков совсем не хотелось. — Я бы предпочёл сохранить все части своего тела в невредимости. — Нет! Я требую сейчас! — Боги, мы уже семнадцатый раз играем, — простонал Люк, скинув фигуры в холщёвый мешочек. — И ты даже не даёшь поддаваться! — Я желаю честный выигрыш. — Ты можешь обеспечить себе честный выигрыш во всех возможных начинаниях от скорости плавания до покорения морей, — устало улыбнулся Люк и потянулся к тритону, чтобы взять за руку: в большинстве случаев тёплые прикосновения того успокаивали. — Оставь мне хотя бы поле с фигурами. Эймонд с шипением отдёрнул руку и поджал губы. — Нет уж. Я желаю побеждать всюду. — К слову о победах, — решил в который раз попытаться сменить тему Люцерис. — Может, поведаешь, как тебе удалось погубить столько кораблей? Эймонд упрямо покусал губы, явно чуя подвох, но в конечном итоге жажда поведать о своём могуществе перевесила: — У меня есть Вхагар. — Вхагар? — с радостью уцепился Люцерис за отличную от алькерка тему. — Это твой… родич? — Мой левиафан. Сердце пропустило пару ударов. Люцерис слышал об огромных и древних морских змеях из легенд, но полагал, что они ещё больший вымысел, чем русалки. — Левиафан? — переспросил Люк севшим голосом. Единственный глаз Эймонда хищно сощурился. — Да. Могучий и древний. Он покоряется моей воле, — добавил он с гордостью. — Он пожирает врагов, топит суда, сокрушает великие льды. Люцерис покачал головой, пытаясь представить. Не получилось. Подумать только, левиафан! Настоящий, живой. Будь перед ним кто угодно другой, он непременно решил бы, что его хотят обмануть. Но Люк знал — Эймонд говорил правду. Сколь падок бы ни был тритон на восхваления и даже лесть, своих заслуг он не преувеличивал. И не преуменьшал — тоже. — Что, лорд, язык проглотил? — довольно проскрежетал сбоку Эймонд. — Сокрушать великие льды… — выдохнул Люк, обратив взгляд на тритона. Эймонд развалился на камнях во весь свой немалый рост, широким хвостовым плавником играясь с мешком из-под фруктов. Будь он человеком, можно было бы решить, что он так красуется. Впрочем, так оно и могло быть. Улыбнувшись, Люк чистосердечно признался: — Ты самый могучий из всех, кого я видел. И о ком слышал — тоже. Люк ожидал увидеть уже знакомое и по-странному полюбившееся выражение абсолютного довольства в чертах тритона, но его лицо вдруг исказила смутная горечь. — С зимой льды придут и сюда, — прошелестел Эймонд, внимательно посмотрев ему в глаза. — Часть поверхности схватится льдом, и твой корабль не сможет приплыть. — Это ничего, — махнул рукой Люк. — Нам доставят много запасов до того, как вода схватится льдом. Эймонд вдруг резко мотнул головой, и серебристые пряди разлетелись по плечам дикими волнами. — Ты не понимаешь, — прошипел Эймонд до того серьёзно, что сделалось боязно. — В морозы я уйду зимовать на глубину. Ну а ты замёрзнешь здесь насмерть и уже не сможешь согреть. Я не хочу, чтобы ты умирал. — С чего ты вообще… — Люцерис мотнул головой и поморщился, не желая даже прислушиваться к словам тритона. — Да не замёрзну я! Эймонд одарил его достаточно красноречивым взглядом, чтобы робко исправиться: — Уж точно не насмерть. Повисло молчание, что показалось тревожнее даже той тягостной, запавшей в душу, кажется, навсегда тишины, которая стояла вокруг, когда Люк только зашёл в эту пещеру. Эймонд смотрел на него долго и внимательно, так, будто увидел впервые или с какой-то другой, невидимой ранее стороны, прежде чем произнести: — Я отпускаю тебя, Лорд Приливов. Люцерис вскочил с насиженного места. Эймонд же продолжил лежать. — Что?! Ты, — он лихорадочно заозирался по сторонам в поиск какого-нибудь подспорья, что могло бы помочь в этой абсурдной ситуации. — Нет уж! — воскликнул он, так и не придумала достойного ответа. Единственный глаз Эймонда забавно округлился. — Нет? — Нет! — Я тебе приказываю! — Ты меня отпустил и не можешь больше приказывать! — Какой же ты мерзкий двуногий, — зашипел Эймонд, недобро змея хвостом по камням. — Всё-то у тебя бездна разбери как! Забыл, кто я такой? Забыл, на что способен? Лучше будь благодарен и молча собирай свой бесов сундук, вместо того, чтобы… — Прошу, не гони меня, — перебил Люцерис, подскочив к до сих пор не вставшему в грозную стойку тритону. Взявшись за когтистые пальцы, он бережно, со всей нежностью погладил вытянутые бледные фаланги и сжал ледяную руку в своих, согревая. — Пожалуйста, Эймонд. — Я тебя не гоню, — растерянно скрежетнул Эймонд, растеряв свой пыл. — Тогда давай, — Люк принялся наглаживать руку тритона с двойным усердием, лихорадочно продумывая свои дальнейшие слова, — давай пока не будем об этом. Просто забудем. На время, — поспешил исправиться он, едва перепончатые пальцы напряглись. — До зимы далеко, много месяцев. Дай мне решить самому. — Это уже решено! — шикнул Эймонд и совершил вялую попытку вывернуться, но Люк не пустил. — Тогда дай мне возможность свыкнуться, — не стал спорить в открытую Люцерис, прекрасно зная: если тритон на чем-то зациклен, разубедить его можно лишь терпением или хитростью. — Дай немного времени. Хорошо? — Хорошо, — скрипуче согласился Эймонд и подполз ближе. Дни начали лететь быстрее, складываясь в недели слишком поспешно. Время будто ускорилось назло Люцерису и всем его чаяниям. Тем самым каждый час, проведённый с тритоном, становился ценнее. Влюбляться в странные русалочьи повадки становилось всё проще и естественнее. Люцерис уже не удивлялся грубоватому говору, более того, начал различать кое-какие слова. Долгие заплывы Эймонда тоже стали понятны — теперь, когда Люк узнал о существовании левиафана, не возникало вопросов, с кем тритон проводит время на глубине. Резкие движения, живущий какой-то загадочной собственной жизнью хвост, то и дело встающие дыбом плавники и движение заострённых ушей — всё это вместо замешательства теперь вызывало нежное, тёплое ощущение за грудиной, с которым Люк ничего мог и не хотел делать. Холода пришли преступно скоро. Сперва они ощущались лишь ночью, но потом стали напоминать о себе и днём. Пока Люк успешно спасался меховыми плащами, куда реже — теплом от огня. Но обеспокоенность тем, что времени оставалось всё меньше, приходила всё чаще. И оттого он не собирался упускать ни минуты из тех, что оставались в запасе. В одну из ночей, когда Люцерис с уже привычной нежностью перебирал гребни на холодной спине — они у Эймонда были чувствительными, — тот ошарашил заявлением: — Хочу быть с тобой. — А сейчас что происходит? — усмехнулся Люк, пропустив нижний, находящийся у поясницы гребешок между пальцами: самый маленький из всех, он всегда казался по-странному уязвимым. — Сейчас ты трогаешь мой плавник, — произнёс Эймонд каким-то неровным, взволнованным тоном. — Я тебя грею, — пожал плечами Люцерис, не отрываясь от приятного на ощупь выроста. — И не говори, будто тебе не нравится, когда я трогаю, — добавил он, зная наверняка: Эймонду действительно нравилось. Не обратив внимание на тихое ворчание, Люцерис прошёлся ребром ладони справа от спинного гребня. Затем повторил то же самое слева. Эймонд затих. Люк фыркнул, продолжая наглаживать: слишком уж много ночей он провёл в этом логове, чтобы не запомнить каждое предпочтение своего чудно́го пленителя. — Я не про это, — спустя какое-то время шикнул Эймонд. — Я хочу быть с тобой. Не как с тёплой каракатицей. Как с равным. Как это делают партнёры. Люцерис не понял и хотел было переспросить — Эймонд иногда любил озадачить смутным вопросом, ответ на который приходилось вытягивать из тритона полунамёками, — но не пришлось. Когтистая лапа вдруг прижалась к его бедру жёстко и откровенно, вынудив шальную мысль неволей родиться в сознании. — Ты что, хочешь… возлечь со мной? — с осторожностью озвучил Люцерис. Сожми его у чресел лежащая сверху женщина, никаких сомнений бы и не возникло. Но на нём лежал Эймонд, так что Люк чуть не хохотнул от нелепости своей догадки. — Мы уже лежим, — шикнул Эймонд, приподняв голову с его груди. — Ну, д-да, конечно, — неловко протянул Люцерис, выдержав тяжёлый взгляд. — Но я не про это, — отчеканил Эймонд после тягостной паузы. — Про что тогда? Я не понимаю. «Уж лучше честно признаться, чем гадать почём зря». — Я хочу быть с тобой, Лорд Приливов, — в очередной раз повторил Эймонд, настойчиво и упрямо, с низкими, вибрирующими нотками в голосе. Взгляд у него при этом сделался каким-то совсем диковатым. От близкого столкновения с единственным глазом тритона и в более простые моменты брала дрожь, сейчас же Люк вовсе терялся в недоумении. Неужели он всё же имел в виду… — Быть как с любовником? — Люк закрыл лицо свободной ладонью, не веря, что уточняет снова. — Да. Из горла вырвался жалкий задушенный звук — нечто среднее между хрипом и неуместным смехом, а лицо начало заливать краской. — Ты предлагаешь, — решился на всякий случай переспросить Люцерис, — заняться любовью? До этого относительно мирно лежащий на нём Эймонд напрягся: мышцы спины сделались жёсткими, а до этого расслабленный гребень встал дыбом. — Ты меня отвергаешь? — раздалось негромкое, как будто бы спокойное. Но Люцерис догадывался, нет, знал: сейчас за каждым тихим словом кроется буря. — Нет, я просто, — он отнял руку от лица и сразу наткнулся на цепкий взгляд единственного глаза. — У нас это не совсем так происходит. Ты ведь мужчина, и я, кхм, — Люк прочистил горло, не зная, куда деться от пронзительно-лиловой глубины и совершил ошибку: перевел взгляд на правую глазницу. Безжизненный лёд другого, каменного глаза был ничуть не лучше. — Как же мне… взять тебя? — нашёлся он наконец с нужным вопросом и посмотрел обратно, в живой глаз тритона. — А кто сказал, что брать будешь ты? — хищно оскалился Эймонд. Люцерис вспыхнул пуще прежнего. Да, он знавал о разных практиках, но эта всегда казалась особо постыдной. Тем более между мужчинами. Но, кажется, рано он начал забывать, что всё ещё находился здесь на правах пленника, и тритон имел полное право распоряжаться им так, как хотел. Люцерис сам дал своё слово, сам приподнёс свою жизнь. Долго решаться не пришлось: в конце концов, на деле Эймонд оказался вовсе не столь ужасным, как Люк себе представлял, скорее, наоборот. Может, и в постели — «На этом каменном ложе», — он не проявит жестокости. — Раз таково твоё желание, — начал Люцерис глуховато, но оказался перебит тихим шипением. — Я хочу быть с тобой! — рыкнул Эймонд почти угрожающе. — Быть, не убеждать и не заставлять. Уж точно не насиловать! Не хочешь — так и скажи. Нервно сглотнув, Люк окинул взглядом лицо напротив. Выразительный изгиб губ, резко очерченный подбородок и скулы, широкие брови. И рассекающий добрую половину лица шрам, который вовсе не портил, но придавал особой, хищной прелести. Эймонд был красив. Не как леди, даже не как мужчина, как что-то совершенно иное, чуждое, но безусловно прекрасное. Люцерис умел ценить красоту. И, быть может, при иных обстоятельствах даже смог бы найти в себе смелость предложить близость сам — когда бы ещё выпала возможность познать настоящего морского жителя. Но сейчас переход на новую ступень казался опаснее самого лютого шторма. Что-то подсказывало: близость могла запросто пошатнуть хрупкое равновесие, возникшее между ними за время совместного пребывания на этой не такой уж поганой скале среди моря. С другой стороны, чаша весов могла склониться в любую из сторон. — Я и не собирался тебя отвергать, просто… — Не продолжай, — длинный хвост пошёл резкой волной, больно ударив по ногам, и Эймонд приподнялся на локтях, очевидно, намереваясь от него отползти. — Мне этого довольно. — Нет уж, дослушай, — Люцерис мягко надавил на лопатки, не позволяя тритону отстраниться. Шипение стало громче и злее, но Эймонд всё же позволил притянуть себя обратно к теплу и, приподняв голову, с плохо скрываемой досадой уставился ему в лицо. — Прости мне мою неловкость, нежелание здесь не при чём. Ты прекрасен, и я вожделел тебя во снах. Много раз, — с роковой лёгкостью признался он. — Но сны имеют мало общего с реальностью. Я ведь понятия не имею, как к тебе подступиться. Как у вас вообще принято. Как сделать тебе хорошо. Дивясь собственной наглости, Люк скользнул к основанию хвоста и погладил так, как если бы под руками был переход поясницы в женские ягодицы. Эймонд на пробную ласку никак не среагировал: продолжил смотреть испытующе, неотрывно, пока явно ожидая лишь одного продолжения — словесного. — Я хочу быть с тобой. По крайней мере хотел бы попробовать, — заговорил снова Люцерис. — Я научусь, если подскажешь. И ты, — он запнулся, не уверенный как лучше высказаться: предлагать себя было впервой. — Ты можешь меня взять, только в этом опыта у меня немногим больше. Эймонд тихо хмыкнул и выдержал бесконечно долгую, мучительную паузу, прежде чем склонить голову на бок и, дёрнув краем рта в подобии полуулыбки, спросить: — А в другом? — Что в другом? — переспросил Люцерис, утеряв нить их диалога на дне лилового глаза. — Опыт. Опыт в другом. Говоришь, тебя раньше не брали, но сам ты, получается, брал? — Я бывал с женщинами, — кивнул Люк, смутившись снова. — Им со мной нравилось, — на всякий случай поспешил добавить он. — Вот как. А с другими? Брови взлетели вверх. «С какими другими?» — собрался воскликнуть Люк, растерянный внезапным расспросом, но Эймонд подсказал раньше: — С мужскими особями, их ты брал? — Боги, нет. Кажется, краснеть дальше было просто некуда. — А хотел бы? — Боги, Эймонд, не знаю я! — воскликнул Люцерис, пожалуй, чересчур эмоционально: хвост под ним беспокойно дёрнулся. — Но тебя бы хотел, — решился сообщить он, не зная, сделал тем самым лучше или хуже. — Хм. Иным ответом его не удостоили. Решив на свой страх и риск признать молчание положительной реакцией на все признания, Люцерис медленно обнял тритона поперёк спины плотнее, широко погладил по бокам и спросил: — Что мне сделать? До этого задумчивый, Эймонд грозно нахмурился. — Расскажи, с чего мне начать. Где к тебе прикоснуться, как приласкать? Чего именно тебе бы хотелось? — уточнил Люцерис, краем сознания отмечая, как от собственных вопросов становится жарче. Сердитый взгляд смягчился. Эймонд прищурился, прежде чем ответить вопросом: — А что обычно вы, люди, делаете во время спаривания? — Разное. — И ты просишь от меня подробностей? Разное! — очевидно, передразнил Эймонд, сжав губы в тонкую полосу. — Вот и делай… своё разное, — выплюнул он и отвернулся, как если бы оказался раздосадован или смущён. Лишившись возможности смотреть в глаза — бледно-лиловый и мерцающий синий, — Люк с удивлением поймал себя на мысли, что взгляда Эймонда ему, оказывается, не хватало, очень, несмотря на всю его тяжесть. Усмехнувшись внезапному открытию, он потянулся и с осторожностью тронул губами жестковатые от соли серебристые пряди. Те как всегда пахли морем и — с недавних пор — маслом с легчайшей травянистой отдушкой. — Ты позволишь мне лечь сбоку? — спросил Люк тихо, почти шёпотом у заострённого уха. Эймонд молча скатился с него, повернулся на спину и, что-то прикинув, придвинулся ближе. — Удобно? — шепнул Люк, подоткнув одну руку Эймонду под шею. — Ты так со всеми? — шикнул тот вместо ответа. — Со всеми своими, — Эймонд поморщился, ворочая головой по его предплечью, — женщинами? Люцерис догадался, о чем шла речь: заботливым он старался быть всегда, но Эймонд и рядом ни с кем не стоял, так что с ним — троекратно. — Так я только с тобой, — без утайки признался Люцерис. — Я буду время от времени спрашивать, чтобы не навредить ненароком. Ты не серчай. — Я ломаю двуногим хребты и обрушиваю бури на ваши суда. Думаешь, мне способна навредить твоя страсть? — Ты самый сильный из всех, кто мне встречался, — со всей искренностью подтвердил Люцерис. — И я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной. Спорить Эймонд не стал, не то купившись на восхваление, не то просто решив пустить происходящее на самотёк. Люцерис же не стал упускать удачи: тут же потянулся к плотно сомкнутым губам, чтобы дать Эймонду самое простое и главное — поцелуй. Но тот вдруг хищно оскалился и рыкнул: — Ты что вытворяешь?! — Хотел тебя поцеловать? — протянул Люцерис, уже не уверенный в том, что делает. — У вас так не принято, да? Я потому ведь и спрашивал. — А у вас что, принято дарить поцелуй каждому встречному? — зашипел Эймонд, скаля зубы. — Но я же не каждый встречный, я, — начал было Люцерис, но захлопнул рот, решив не спорить. — Я могу целовать тебя в другие места? — Куда например? — спросили почти обвинительно. — Вот сюда? — он легонько тронул кончиками пальцев основание шеи у жабр. — Или сюда? — поведя ладонью вниз, он остановился у ярко выраженных ключиц. — И ниже. Что скажешь? — Ты можешь, — разрешил Эймонд, внимательно наблюдая за передвижениями его руки. Люк начал целовать в том порядке, в котором и спрашивал. Эймонд продолжал упорно молчать, точно делая вид, что тёплые губы касаются и не его вовсе, до тех пор, пока Люцерис не дошёл до того места, где у обычного мужчины должны были находиться соски. Сверху раздалось шипение, и Люк уже было решил, что вновь сделал всё не так, как звук вдруг сменился, превратившись в тихое фырканье. Он неверяще вскинул взгляд. Действительно. Эймонд смеялся. — Тебе просто щекотно, или я настолько жалок? — усмехнулся Люк, тронув губами то же место снова. Эймонд одарил его странным взглядом. — Конечно, жалок. Ты же двуногий, — сообщил он как само собой разумеющееся. — Но твои поцелуи мне по нраву, — добавил Эймонд и, прикрыв глаз, откинулся на спину. Целовать Эймонда было тревожно — мало ли, как тот отреагирует на прикосновение к бокам, к переходу кожи в чешую у низа живота или к тонким перепонкам между пальцами. А ещё — до дрожи интересно и возбуждающе: казалось, будто холодная бледная кожа оттаивает под каждым его прикосновением, напиваясь теплом и краской. Сам Эймонд какое-то время неподвижно лежал под ним оледенелой статуей, но вскоре начал молча ластиться в ответ. Люк не был против, наоборот, но когда острые когти оцарапали сбоку, пропоров и ткань рубашки, и кожу, сорвался на болезненный стон и инстинктивно дёрнулся в сторону. — Нет-нет, погоди, — попросил он, поглядывая на острые, точно лезвия ножей, когти. — Так ты меня просто в клочья изорвёшь. Длинный хвост шлёпнул по воде. — Я тоже хочу тебя трогать, — процедил Эймонд шипяще. — И я рад. Мне желанно твоё внимание, только вот ты можешь это как-то, — Люцерис обвёл красноречивым взглядом чужие руки, — убрать? Втянуть, например. Сперва Эймонд растерялся, быстро заморгав глазом, затем — хищно ощерился. — А ты свои отростки разве втягивать умеешь? — шикнул он и резко подкинул хвост, скинув с себя руку Люцериса. — Я не хотел обидеть тебя, прости, — тут же прижался обратно Люк и с опаской, готовый в любой момент отдёрнуть руку, потянулся к хвосту. — Трогай меня так, как захочешь, только прошу, осторожнее. Мне боль в постели не нравится. Эймонд смотрел на него с гневом и вызовом ещё пару мгновений, а затем опустил взгляд и тихо хмыкнул. — Я не нарочно тебя покалечил, — шикнул он, поскребывая когтем по камню поодаль. Люцерис едва удержался от совершенно неуместного при нынешних обстоятельствах нервного смешка. Эймонд только что перед ним… извинялся? Оправдывался? Признавал свою неправоту? Каждый из вариантов казался чудны́м дивом, не иначе. — Знаю, — шепнул он, поглаживая пальцами влажную чешую. Стало интересно, чувствовал ли Эймонд эти прикосновения хвостом так же, как верхней — человеческой — частью своего тела. Тронув губами жилистое плечо, Люк прошёлся по центру хвоста чуть жёстче, настойчивее. Эймонд отозвался неровным вздохом и потерся щекой о его макушку, а под пальцы на следующем заходе вдруг попалась длинная, узкая щель. — А это что? — тут же скосил глаза книзу Люцерис. — Здесь же не было… — Было. «Да нет же!» — хотел возразить Люк, но лишь сглотнул, лихорадочно вспоминая: да, он примечал, что чешуя на хвосте была неоднородной, но ничего подобного там определённо не находилось. Он бы точно заметил эту расщелину. — Ты тёплый и трогаешь, — Эймонд нахмурился, поджав губы. — И пахнешь приятно, — добавил он глуховато. — Это нормально, что пластины разошлись. Так и должно быть. «Пластины, вот значит как», — закивал Люцерис, рассматривая длинные светлые чешуйки в том самом месте, где у людей располагался бы пах. Откуда же ему было знать, что эти «пластины» были способны вот так запросто «расходиться» в стороны. Остальной смысл сказанного дошёл до него мгновением позже, вынудив расплыться в глуповатой улыбке. Так щель, выходит, образовалась, потому что Эймонд его хотел? Если в изменениях строения тела выражалось желание, Люк был вовсе не против! — Мне потрогать ещё? — сумел-таки он облачить в слова поток эмоций. — Да. Эймонд весь взвился, зашипел и забился, стоило притронуться прямиком к разошедшимся створкам. Одёрнув руку, Люк с удивлением обнаружил на пальцах нечто скользкое, тягучее и бесцветное, на ощупь напоминающее женскую влагу. — Я причинил тебе боль? — Люцерис вернулся глазами к лицу напротив. — Нет. — Тогда… — Ты можешь сильнее. В повторном приглашении Люцерис не нуждался: вернувшись любопытной рукой обратно, он тронул обе плотные створки средним и указательным пальцами, слегка усилил напор, и те начали поддаваться. Эймонд зашипел снова, откликнулся затылком на его предплечье и беспокойно забил хвостом, но не вырываясь, а будто в попытке подстроиться под его руку. Чешуя расступалась слишком медленно, шипение звучало слишком надсадно и громко, и в какой-то момент Люцерис начал всерьёз беспокоится, не причиняет ли партнёру вреда, как вдруг по пальцам вновь мазануло той самой, вязкой влагой, а Эймонд затих. Со жгучим любопытством Люк приподнялся на локте и опустился глазами вниз, чтобы не упустить из виду ни одной части своего удивительного партнёра. Между его пальцами, что придерживали пластины раздвинутыми, виднелась светло-серая складчатая плоть. Ведомый исследовательским азартом, Люцерис убрал руку. Щель не уменьшилась, но Эймонд недовольно взбрыкнул, крутанув бёдрами, совсем как самая обычная девица. Не медля, Люцерис со всей осторожностью тронул кончиками пальцев края и, не встретив сопротивления, всю поверхность открывшегося для него естества. То оказалось прохладным, скользким от влаги и очень нежным. Выдохнув, он попробовал мягко провести по поверхности, как если бы хотел приласкать снаружи женщину, но Эймонд вдруг просипел что-то на неизвестном резковатом наречии и вскинул бёдра так, что ладонь прижалась ко всей поверхности его естества. — Тебе хорошо? — заполошно шепнул Люк, пока не уверенный, стоит ли начинать двигать рукой, или Эймонду больше нравится просто испытывать давление. В ответ раздался низкий, вкрадчивый стрёкот, а чешуйчатые бёдра взлетели вверх, с силой вдавливаясь в его руку. Створки сами поползли в стороны, слегка царапая ладонь и раскрываясь сильнее. Люцерис уже собрался проникнуть пальцами в нежную плоть — слишком уж сильным сделался соблазн, — как в центр ладони вдруг ткнулось что-то твёрдое. Сперва стало боязно за сохранность чужеродного естества, и Люк отдёрнул руку, недоумённо глянув вниз. Мгновением позже его накрыло осознанием: наружу выходило ничто иное, чем возбуждение. Самое обычное мужское возбуждение, только у́же — пожалуй, чуть меньше дюйма в обхвате. И без выраженной головки — лишь с продолговатым утончением в месте зауженного конца. И, несомненно, длиннее. А ещё — с необычайно красивыми тёмными прожилками по всему бледному стволу. Люк чуть не хлопнул себя по лбу, дивясь собственной бестолковости. Как можно было позабыть, что Эймонд являлся мужчиной! Так что, пожалуй, у тритона являлось вполне естественным наличие органа, схожего с человеческим. Ведомый новым приливом чувств, Люцерис со всей нежностью, на которую был способен, прикоснулся к чужому естеству. То оказалось скользким и таким же холодным, как все остальные части тела тритона. Эймонд тихонько зашипел, когда Люк отстранился, а его член вдруг слегка наклонился вбок. — Вот так диво, — шепнул Люцерис, уловив намёк, и вернул руку в паху, оглаживая льнущую к пальцам плоть уже смелее. Стоило под гулкий Эймондов скрежет подобраться к основанию его возбуждения, как вдруг по ребру ладони мазнуло чем-то новым, не менее твёрдым. — Что за… Остаток фразы потонул в изумлённом возгласе, и Люк замер, обалдело наблюдая, как складчатая плоть под членом тритона начинает расходиться вновь, являя на свет второй. Такой же узкий и, судя по всему, не менее длинный, чем находящийся в его руке, член робко скользил наружу, подтекая прозрачной смазкой с головки. На вид он показался менее твёрдым, чем первый, и Люк сразу потянулся проверить. Эймонд вторил его прикосновению близким к стону хрипом и вскинул хвост навстречу. — Два? — поражённо выдохнул Люцерис, наблюдая, как вторая плоть трепещет под его прикосновениями. — Зачем тебе два? Поплывший взгляд Эймонда стал более цепким, колючим. Пройдясь языком по нижней губе слишком быстро, чтобы можно было насладиться видом сполна, он неровно ответил: — Спроси ещё, зачем мне два плавника на хвосте. — Нет, просто… Люцерис запнулся, заворожённо наблюдая, как один ствол касается другого будто в попытке слиться с ним воедино или спрятаться. Пожалуй, толщина вышла бы тогда как раз точь в точь, как у него самого. «Жуть, как красиво», — решил про себя Люцерис, но вслух всё же решил уточнить: — С плавниками мне ясно, но вот два уда, — он ласково прикоснулся к нижнему естеству, вырвав из бескровных губ тихий скрежет. — Неужто вы обоими разом?.. Эймонд глянул на него, как на полнейшего дурня, и закусил губу, видимо, глуша новый звук. — Нет, — сообщил он наконец. — Мы используем один. — А второй тогда, если первый отсохнет? Или жена откусит? — хохотнул Люк. Не встретив в суровом лице напротив ни намека на понимание забавы, он осенился догадкой. — Или это чтобы можно было обеих разом?.. — Второй нужен на случай, если она захочет сменить позу. И чтобы после была возможность повторить. — Повторить? Погоди-ка, хочешь сказать, ты изливаешься только одним? — добившись кивка, Люк не удержался от нового вопроса: — Но разве другой тогда не испытывает горечь лишения без ласки? Эймонд под его руками напрягся. — Прости, я просто впервые вижу два сразу, — продолжил Люцерис и совершил попытку обхватить оба одной рукой. Та увенчалась успехом. — Выходит, мне браться за них единовременно, чтобы ты, хм-м, закончил сразу полностью? Эймонд на вопрос хищно оскалился. — Да можешь вообще ни за что не браться!.. — Я спрашиваю не из праздного любопытства. Хочу знать, как сделать тебе хорошо. — Мне хорошо. Можешь трогать любой. Или оба сразу, как захочешь. Сведя члены вместе, Люцерис на пробу двинул кулаком, как если бы начал ласкать себя. Хвост зазмеился, взбивая воду и побивая ноги. Впрочем, слабая боль от ударов была едва различима за маревом горячего любопытства и осознания: кажется, Эймонду нравилось. Нет, не кажется. Точно нравилось, о чём тот вдруг сообщил низким, скрежещущим стоном и хриплым: «Да». Люк с усердием продолжил наглаживать, благо ладонь с лёгкостью скользила по вытекающей с наверший и из складок в основаниях смазке. Эймонд красиво изогнулся на очередной ласке. Хвост с силой ударил по камням и воде, подняв высокий сноп брызг. Чешуя блеснула серебристым переливом в тусклом свете чудны́х растений и факела, который Люк всё ж таки установил в стене. Пытаясь охватить взглядом всё тело ломающегося в удовольствии тритона разом, Люцерис зацепился глазами за неприкрытую чешуёй область десятком дюймов пониже паха. Там, где раньше он всегда видел лишь крошечный клочок беззащитной плоти, заметно пульсировало небольшое, шириной чуть меньше мизинца, отверстие. Вытянув свободную руку из-под чужой шеи, Люк заменил ласкающую ладонь другой и с шальным интересом скользнул влажными от смазки пальцами к необычномой области. — А здесь у тебя что? Эймонд опасливо сощурился, но позволил ему притронуться к лишённому чешуи месту. — Это, — он шумно сглотнул, и жабры на шее затрепетали чаще, — это не предназначено для спаривания. Не у мужчин. — Мне не трогать? Эймонд долго молчал, кусая губы и рассматривая его руку на своём хвосте, прежде чем произнести: — Я разрешаю. Не выпуская двух тритоньих членов из руки, второй Люк на пробу надавил на крошечное отверстие. То запульсировало быстрее. Эймонд же явно занервничал — хвост зазмеился сильнее, а когти с противным звуком заскрежетали по камню, — но не отстранился, давая беззвучное позволение изучать дальше. — Хочешь, я, — Люк облизнул разом пересохшие губы. — Я могу вставить палец. Осторожно. Хочешь? Эймонд смолчал, но кивнул и зажмурился. Под ладонью вдруг перестало пульсировать, а участок незащищённой плоти стал как будто податливее. И до Люка дошло — Эймонд расслабился. Специально, для него. В паху полыхнуло жаром, сердце заколотилось, и, едва сдержав собственный нетерпеливый стон, Люк толкнулся указательным пальцем в глубину. Проникновение оказалось внезапно лёгким, хотя и сухим — внутренняя плоть тритона на ощупь оказалась бархатистой и почти лишённой какой-либо естественной смазки. Споро решив, что места должно будет хватить и для второго пальца, Люк попытался толкнуться внутрь двумя. — Какой ты тесный, — глухо простонал он. — Так не для твоих сухих перстов оно предназначено! — Вытащить? — Нет, оставь! Но можешь смочить. Решив не возражать, что затем, чтобы смочить, ему сперва придётся как раз-таки вытащить, Люцерис медленно потянул пальцы наружу. — Слюны хватит? — Не знаю! — шикнул на него Эймонд, грозно сверкая сапфировым глазом. Здоровый он спрятал, отвернул голову. Со слюной пошло легче. Люцерису даже почти удалось вставить два пальца полностью, как вдруг его сжало почти до боли, а Эймонд распахнул клыкастый рот в изумлённом возгласе. Замереть на месте показалось самым верным действием из возможных. Коря себя на чём свет стоит за то, что наверняка повредил нежному нутру своими ручищами, Люцерис потянул пальцы наружу. — Не смей, — зашипел Эймонд угрожающе и вцепился в его запястье обеими руками, вынуждая вжаться обратно. — Я не причиню тебе вреда? — Нет. Не знаю. Ты можешь ещё? — Могу, — прохрипел Люцерис: отчего же не мочь. Сдув прилипшие ко лбу кудри, он выпустил из другой руки согревшиеся члены, взялся за хвост для надёжности и попробовал с осторожностью подвигать пальцами внутри, как если бы имел дело с очень тугим женским нутром. Эймонд тихонечко шикнул, и внутри сжало так, как не смогло бы ни одним лоном. Как же, должно быть, опасно было бы втискиваться в эту прохладную узость собственным возбуждением. При мысли о том, чтобы оказаться внутри Эймонда не рукой, а изнывающим в плену штанов членом, всё его существо заныло от жгучего желания попробовать. Несмотря ни на какие риски и вполне реальные перспективы покалечить тритона и покалечиться самому. Пальцами тем временем удалось проложить путь чуть глубже. Эймонд же вдруг наклонился и потянулся к его штанам. — Ты чего? — дрогнувшим голосом спросил Люк. — Снять хочу, — пояснил Эймонд и нетерпеливо дёрнул одну из завязок, тем самым лишь отдалившись от своей цели и закрепив узел плотнее. — А, сейчас. Решив, что самому сладить со штанами будет куда проще, Люцерис собрался было отстраниться, но его руку потянули обратно с таким рвением, что запястье полоснуло резкой болью. Опустив взгляд к руке, он обнаружил два глубоких пореза. — Нет! — Эймонд ударил хвостом по воде. — Нет, я не хочу, чтобы ты прекращал. И я пустил тебе кровь не специально, я… — Всё хорошо, мне не больно, — с лёгкостью соврал Люцерис: на фоне того вожделения, что владело им безвозвратно, оставленные когтями ссадины почти не доставляли дискомфорта. — Ты не дёргай, просто развяжи, чтобы снять. Поборовшись с его штанами ещё с пару секунд, Эймонд просто махнул рукой, и те свалились с бёдер разрезанными лоскутами ткани. — Вот ведь, — ругательство пришлось проглотить после столкновения со взглядом тритона — диким, страждущим. — Хочешь, чтобы я щеголял перед командой голым задом? — Отвлечёшься ещё раз, и на свой иссушенный корабль вернёшься по кускам! — зарычал Эймонд, не то недовольным отсутствием ласки, не то всерьёз взволнованный описанной Люком перспективой. — Ну знаешь ли, — хохотнул Люцерис, продолжив работать рукой усерднее. — Не думаю, что, порубив меня на куски, ты добьёшься хоть какого-то продолжения. — Ты, убогий человечишко… — А ты прекрасен, как путеводная звезда, — парировал Люцерис, звонко чмокнув шипящего тритона по центру лба. Тот мигом затих и уставился на него, точно увидел впервые. — Дай мне секунду, чтобы избавиться от этих лохмотьев? — попросил Люк, указав глазами на остатки одежды. — Лишь секунду. Эймонд молча кивнул и даже не шикнул, когда Люцерис отстранился. Скинув обрывки штанов, он прижался голым бедром к мокрому хвосту. — Горячий, — свистяще шепнул Эймонд, прикрыв глаз. — Тебе не по нраву? — поинтересовался Люцерис, поведя ногой так, чтобы задеть бо́льшую площадь чешуи. — По нраву, — приоткрыв веки, Эймонд спустился взглядом к его паху. — Какой он у тебя широкий, — изрёк он и с интересом повернулся набок, чтобы появилась возможность и прижаться поближе к бедру, и рассмотреть возбуждение лучше. — И сухой, — нахмурился он, дотронувшись до его члена ребром ладони. Люцерис шумно выдохнул. Подумать только: способные играючи выпустить кишки когти находились близко как никогда к самому уязвимому месту его тела. Но не было ни тревоги, ни страха, ни даже смутного беспокойства. Только жгучее желание получить больше. Больше хладных касаний, больше жаркой опасности, больше этого диковатого, пронзающего взгляда единственного глаза. — Ты разве не видел раньше голых мужчин? — спросил Люцерис дрожащим голосом. Пекло, как же хотелось сейчас вскинуть бёдра, намекая, прося ласки, но дать Эймонду время неспешно изучить хотелось даже больше. — В моряках у тебя недостатка не было. — Я не имею обыкновения рассматривать пищу, — расплылся в хищной улыбке тритон и погладил его широко раскрытой ладонью по всей длине ствола. — О, ну, тогда, — голос сорвался, когда ласка повторилась, — тогда рассматривай вдоволь. — Хм, — изрёк Эймонд многозначительно, продолжив гладить. — И не больно тебе таскать его в своих парусах безо всякой защиты? — В штанах, — поправил Люк. — Нет. Для защиты есть исподнее, — и указал взглядом на такие же порванные, как и штаны, светлые лоскуты. — Какая ж это защита. У меня вот защита, а это… — К слову о твоей, кхм, незащищённости, — Люцерис ласково тронул хвост у основания. — Помнится, ты хотел моих рук. Эймонд отвлёкся от изучения его возбуждения и глянул цепко, голодно. — Да, я хочу. — Ляжешь? — Да. Стоило вернуться рукой к области паха, как Эймонд весь вскинулся и зашипел. На этот раз — довольно, почти триумфально. — Ещ-щ-щё, — потребовал он, требовательно взбив воду хвостом. То низкое, то высокое, то свистящее, то шипящее, но каждый раз до дрожи благозвучное «ещё» лилось с тонких губ, точно патока. И, вдавливаясь как можно глубже в расслабившееся, принимающее его точно лучшие ножны нутро, Люцерис не мог прекратить думать об одном: как же так вышло, что эти губы ему всё ещё недоступны? В жарком, исступлённом порыве он покрыл поцелуями все доступные места: и шею с трепещущими жабрами, и крепкую грудь без намёка на соски, и тонкие перепонки между когтистыми пальцами. Одни лишь губы оставались для него недосягаемы. Может, стоило попробовать? Украсть один крошечный, мимолётные поцелуй с губ, а дальше, возможно, Эймонд позволил бы ему большее?.. Люцерис уже потянулся было, соблазнившись не дающей спокойствия манией, как вдруг клыкастый рот приоткрылся сам, и его оглушило глухим: — Я хочу… — Что угодно, — заполошно пообещал Люцерис, целуя длинный подбородок. — Хочу, чтобы ты меня взял, — выпалил Эймонд и плотно зажмурился. Люцерис весь подобрался, позабыв о почти украденном поцелуе. — Но ты же хотел наоборот, — слабо возразил он. — Передумал! — рыкнул Эймонд, грозно сверкнув на него единственным глазом. — А я точно могу… ну, туда? — решил на всякий случай уточнить Люцерис, поминая, как тесно сжимало внутри его пальцы. — Этот твой, — Эймонд скривился, — уд, он длиннее. Хочу попробовать им. Ну, не тяни! Требовать дважды не пришлось. Оказавшись сверху, Люцерис взял себя в руку и приставил покрасневшую головку ко входу, направляя. Пошло туго, слишком. Эймонд под ним забился и издал тихий высокий звук, похожий на скулёж. — Сухо, — проскрежетал он, и нутро уязвимо сжалось, делая дальнейшее проникновение невозможным. Люцерис попытался вытащить, но его сжимало так, что двинуться наружу было немногим легче, чем внутрь. Эймонд заскулил почти жалобно, когда из него удалось-таки выйти, и свернул хвост двумя крупными кольцами, точно в попытке спрятаться. Прижавшись к дрожащему Эймонду сбоку тесно-тесно, Люк озвучил пришедшую на ум мысль: — Если позволишь, у меня есть мазь. Она от ран, навредить тебе не должна, но если не хочешь, можем просто… — Я хочу! — перебил Эймонд. — Точно? — спросил Люк, коснувшись губами ледяного плеча. — Точно. Неси уже свою мазь, да поскорее. Сперва Люк нанес пахнущий травами бальзам на пальцы и скользнул в Эймонда ими. Тот тихонько зашипел и тронул хвостовым плавником его ноги. — Приятно? — шепнул он в острое ухо и прихватил раковину губами. Жаль, не было возможности слегка прикусить мочку — та у тритона напрочь отсутствовала. — Да. Вс-с-ставь, — велел Эймонд, обвившись концом хвоста вокруг левой щиколотки. — Я уже вставил, — в подтверждение своих слов Люк плавно заскользил внутрь третьим пальцем. — Тебе ведь нравятся мои руки, м-м-м? Давай я сделаю так? — Нет, я хочу уд! — взвился Эймонд, грозно шипя. — Тише-тише, как скажешь. Только не гневайся, не надо, — зашептал Люк, бегло целуя тритона, куда придется. — Я тоже тебя хочу, очень. Сейчас. Бегло размазав добрую половину снадобья по своему возбуждению, Люк вновь взобрался на русалочий хвост и направил себя внутрь. Член вошёл наполовину до того славно, точно там, в нежном Эймондовом нутре, ему было самое место. Сперва даже стало боязно — а точно ли он не переусердствовал? Точно всё сделал правильно? Больно уж плавно удалось пережить первое проникновение. — Да что же ты тянешь? — зашипел Эймонд, дёрнувшись навстречу так, что равновесие удалось удержать лишь чудом. — Ну же, ещё! Уцепившись одной рукой за хвост сбоку, а другой — бережно накрыв тритоньи члены скользкой ладонью, Люк начал двигаться короткими, мягкими фрикциями. Сперва скольжение по холодной, мокрой чешуе, что касалась голых ног, казалось странным. Но вскоре Люк пообвык и даже начал наслаждаться этим ни с чем не сравнимым ощущением: мелкие чешуйки не цепляли кожу и волосы, а влажно проезжались по внутренней стороне бёдер, создавая чувственное, плотное трение. Стоило решиться на более быстрый темп, как Эймонд весь изогнулся и издал громкий задушенный звук. Люк тут же остановился. — Я причинил тебе боль? — Нет! Нет, я хочу, — звук повторился, и Эймонд заёрзал, пытаясь податься навстречу. — Обними, — просипел он и неестественно прогнулся в груди. Люцерис улёгся тритону на грудь, обнял его свободной рукой и, найдя устойчивое положение, продолжил двигаться, не забывая гладить крепкие члены. Над ухом раздался благодарный скрежет, а хвост зашёлся крупной дрожью. Добившись более тесной близости, Эймонд тёрся лицом о его плечи и шею, прижимался плотно сомкнутым губами к щекам и небритому подбородку, задирал голову, пытаясь укусить за волосы, и надрывно шептал: — Горячо… бездна, как горячо. Время от времени, когда глуховатый голос переходил в высокие причитания, Люцерис предлагал вытащить. Но каждый раз Эймонд отзывался истеричным: «Нет! Не вздумай». — Любопытно, — прохрипел Люк, выбиваясь в потеплевшую глубину в неровном, рваном ритме. — Ты можешь закончить, если тебя, ну, — язык не поворачивался назвать процесс исконным названием, так что он совершил неловкий жест в воздухе, надеясь, что его пойдут, — только внутри? — Я тебе не русалка! — очевидно догадался, в чём суть, Эймонд. — Это значит нет? — Не знаю. Не пробовал, — прошипел тритон, жадно хватая ртом воздух. Решив, что надёжный вариант — самый лучший, Люк постарался усерднее наглаживать оба нежных естества Эймонда одновременно, но в какой-то момент тот просто оттолкнул его руку и потребовал не обращать внимания, а просто обнять, да покрепче. Что Люцерис и сделал, прижавшись к тритону всем своим телом плотнее и начав вколачиваться быстрее. Сам же Эймонд продолжал с леденящими звуками скрести когтями по голым камням до тех пор, пока Люцерис не накрыл его ладонь своей. Холодная рука под пальцами напряглась, и Эймонд приоткрыл глаз. — Что? — шипяще разлетелось под каменистым сводом. Вместо ответа Люцерис молча потянул его руку наверх, к своей спине. — Я порежу тебя, — возразил Эймонд и, дёрнувшись, вырвался из его пальцев. — Ничего. Всё заживёт, — заверил Люцерис, сам веря своей лжи. — Хочу чувствовать твои объятия. Он понимал: даже, если и заживёт, шрамы останутся навсегда. Но Люк был готов поставить на кон целостность всех частей своего тела, лишь бы Эймонд оказался ещё ближе. Предлагать снова не пришлось. Крепкие руки скользнули к его бокам сперва неуверенно, осторожно, но стоило совершить новую фрикцию, как Эймонд весь вскинулся, заскулил и со всей силы ухватился за его плечи. Когти вошли в плоть тем же мгновением, но Люцерис почти не ощутил боли — лишь вязкие, горячие капли на коже и восхитительную узость стиснувшегося нутра. — Боги, ты так сжимаешь. — Я не нарочно, — всхлипнул тритон. — Да нет же, твоя теснота — это нечто. Я ка-а-ах! Голос сорвался, когда Эймонд зазмеил хвостом навстречу сам, нанизываясь на его член нетерпеливо и жадно. — Я совсем скоро, — всхлипнул Люк, толкаясь навстречу. — Я убью тебя, если ты остановишься! — зашипел Эймонд в ответ, начиная виться отчаяннее в погоне за собственным удовольствием. Зажатые между их животами длинные члены было страшно повредить неосторожным движением, но спустя ещё несколько рваных толчков, сопровождаемых громким шипением, скрежетом и стенаниями, Люцерис перестал волноваться: Эймонду было хорошо слишком явно и очевидно, чтобы продолжать беспокоиться. Он искренне старался продержаться подольше: пытался мыслить на отвлечённые темы, заботиться об удовольствии партнёра в ущерб своего, отрезвить себя болью, но всё бестолку. Даже запах собственной крови лишь подстёгивал желание, и слизывающий алые подтёки с его плеч Эймонд никак не способствовал выдержке. Люцерис предупредил, что вот-вот кончит, несколько раз. На каждый Эймонд сыпал проклятиями и умолял дать ещё, шипя и извиваясь, но Люк всё же не выдержал: рывком вышел из пульсирующей плоти и залил семенем бьющийся хвост. Эймонд продолжил биться под ним, свивая хвост кольцами в поисках утраченного источника наслаждения, и Люк вернулся к нему сразу, как только пришёл в себя. — Ты не закончил, — выдавил он очевидное, поглаживая партнёра по мечущемуся хвосту. — Прости. Эймонд истово выгнулся, стоило коснуться прижатых к животу членов: — Я… мне хорошо. — Вижу. Что мне сделать? Хочешь, поглажу ещё? — предложил он, уже начав водить рукой по членам. — Н-не знаю. — Или могу сделать тебе внутри пальцами. Или, — Люк судорожно сглотнул, наблюдая, как одно из крепких возбуждений течёт смазкой ему в ладонь, — ты всё ещё хочешь меня взять? Эймонд потянулся к его бёдрами прежде, чем отозвался низким: — Хочу. Очень хочу. — Тогда мы могли бы попробовать, — Люк не позволил тритону навалиться сверху и подмять под себя. — Только я бы хотел сам. В смысле сесть сверху. Мне важно… контролировать процесс. У меня всё-таки будет впервые. Хорошо? — У меня тоже так было впервые, — проскрипел Эймонд, дрожа в его объятиях. — Делай всё, как тебе нравится. Я подстроюсь, — закусив губу, он откатился в сторону, давая свободу. Эймонд Таргариен собирался под него подстраиваться? Люцерис неверяще фыркнул и, забывшись, потянулся к по-хищному красивому лицу, чтобы ответить нежным, благодарным поцелуем. Опомниться удалось в последний момент, и Люк коснулся губами левой щеки. Сам он ещё не был возбуждён, но хлёсткое вожделение уже текло по венам и вскоре грозилось разгореться новым пожаром. Оседлав хвост так же, как делал недавно, Люцерис внимательно пригляделся к тритоньим достоинствам. Те лежали в ладони, слегка пульсируя и продолжая источать с головок достаточно скользкой смазки, чтобы можно было попробовать вставить так, без лежащей поодаль мази. — А какой из них мне можно, — Люк многозначительно поиграл бровями, — попробовать? — Любой, — на лёгкое прикосновение у зауженной головки Эймонд отозвался лихорадочным полустоном. — Просто выбери какой-нибудь один. — Они оба прекрасны. — Люк. Хищные черты окрасились чистой мукой, и стало понятно: Эймонд не приказывал. Он просил. Люцерис выбрал тот, что находился ниже. Отчего-то второй уд, всё жмущийся к первому, казался более уязвимым и соблазнял одарить удовольствием именно его. — Постой, — вдруг остановил его Эймонд в тот самый момент, когда зауженная головка естества уже коснулась плотно сжатого кольца мышц. — Что такое? Мне взяться за первый? — трактовал как мог Люцерис. — Нет, я о другом. Ты, — Эймонд запнулся, неловко поглалдив его по бедру у самого зада, а его щёки вдруг сделались ярче, как если бы он начал краснеть. — Ты делал мне руками, прежде чем вставить. И так было легче принять твою плоть. Но сам я поврежу тебе когтями, если стану… Люцерис не дозволил договорить: легко мотнул головой, и тритон замолк сам. — Думаю, я смогу принять тебя без подготовки, — протянул он, сжимая узкую плоть между пальцами. — Да, я попробую так. Хорошо? — Хорошо. Но ты знай, я не хочу причинять тебе боль, — добавил Эймонд шипяще и скупо погладил его по бокам. — Я остановлюсь, если станет больно, — заверил Люцерис, действительно уверенный в том, что вреда ему на вид безобидные органы Эймонда не причинят. Упёршись одной рукой тритону в плоский живот, второй Люк направил подтекающую головку в себя. Избранное естество было тонким и очень скользким от естественной смазки, так что принять его удалось без особых проблем и даже без масла, флакончик с которым Люк на всякий случай успел положить поближе. Он уже собрался начать двигаться, как Эймонд изогнулся под ним крупной дугой. — Лорд Приливов, — заскрежетал он певуче. — Бездна! Тебе надобно зваться Лордом Пожаров. Как жарко, мне жарко, я… — Тебе хорошо? — уточнил Люк, замерев на тритоньем члене. — Очень. И горячо. Если… Скрипучий голос сорвался на хрип, и Люцерис с жадностью проследил, как длинный тонкий язык заскользил по бескровным губам. Не иметь возможности украсть у Эймонда поцелуй — самый маленький, крошечный, невесомый, — казалось сейчас горше любой потери. — Если ты сможешь потрогать меня там ещё, — продолжил Эймонд сбивчиво, отведя взгляд. — Своей жгучей рукой или может… — Ты хочешь здесь? — догадался Люк, скользнув рукой за спину. Пальцы безошибочно нашли ещё раскрытое с их недавнего раза отверстие. Хвост тут же взвился, заметавшись по камням там отчаянно, что удержать равновесие удалось с большим трудом. — Да! Да, — зашипел Эймонд, ластясь к его руке. — Да, пожалуйста, Лорд Приливов, здесь… — Знаешь, у меня есть идея, — сообщил Люцерис, восторгаясь и ужасаясь одновременно пришедшей на ум мысли. — И зови меня просто Люк. Эймонд отреагировал отчаянным, злым шипением, когда Люцерис попытался с него встать. Пришлось объяснить трижды, в чём именно заключалась задумка, прежде чем он позволил соскользнуть со своего подтекающего предсеменем ствола. Люк повернулся к тритону спиной так быстро, как только представлялось возможным, едва не соскользнув с мощного хвоста снова — испытывать ни своё, ни чужое терпение не было никаких сил. Опустился он сразу на льнущий к заднице член: тонкое естество скользнуло в него в этот раз даже легче, чем в первый. Сам же он примерился ко входу в тело Эймонда. — Должно получиться, — сообщил Люк волнительно, обернувшись через плечо. Эймонд смотрел на него совсем пьяно, в кровь кусая нижнюю губу. — Только я войду под другим углом. Не как раньше. Ничего? — добавил Люк и, не дожидаясь ответа, зачерпнул побольше мази, чтобы смазать достоинство. — Вставь мне уже, — шипяще потребовал Эймонд и весь дёрнулся, входя глубже и подставляясь одновременно. — Ты только, — Люк шумно сглотнул, ерзая ягодицами по чешуе, — давай полегче. Не добившись от подрагивающего в предвкушении партнёра ничего, кроме нового страждущего скрежета, Люк наспех смазал отверстие и направил себя внутрь. Эймонд на вторжение воскликнул что-то на смеси двух языков, весь взвился и чуть не сбросил его с хвоста. Удержаться удалось лишь благодаря вцепившимся в бёдра когтистыми пальцами. Уже зная, что так тритон выражает свою страсть, Люцерис плавно качнул тазом, не обращая внимания на боль: раны он залечить успеет всегда, а вот взять скулящего от удовольствия Эймонда с обеих сторон у него была возможность лишь сейчас. Эймонд что-то залепетал, стоило толкнуться чуть глубже, и в свистящем шёпоте удалось различить сдавленное: «Пожалуйста». Люцерис накрыл бледные пальцы, вдавливая себе в ногу плотнее, и с нажимом погладил, не прекращая мягко толкаться внутрь. На скупую ласку Эймонд отозвался надломленным воем и, отодрав свободную руку от его бедра, вцепился в волосы, чтобы дёрнуть на себя почти грубо. — Ты близко, да? — догадался Люцерис по совсем уж диким реакциям. — Ну, тише, ты меня сейчас на себя завалишь. Лучше просто обними, — зашептал он, поглаживая тритона по руке. Ответа не последовало, но Эймонд застонал согласно и сладко, почти благозвучно, без привычных скрежещущих ноток, и послушался: завозился, садясь, прижался к нему со спины тесно-тесно и припал болезненным поцелуем-укусом к шее, терзая до крови. Было и больно, и до трясучки хорошо. Тритоний член от смены позиции надавил внутри как-то иначе, и в паху всё разлилось жидким пламенем. Люк жадно хватанул ртом воздух, сорвался на стон и заёрзал в поисках лучшего угла, тем самым входя в Эймонда глубже. Сперва удерживаться на чешуе, двигаясь вперёд и назад, было чертовски непросто. И второй член, капающий предсеменем, никак не придавал устойчивости, наоборот, усиливал скольжение. В какой-то момент Люцерис решился: приподнялся над вьющимся хвостом, невзирая на молитвенные угрозы Эймонда, с уверенностью сжал в кулаке его естества и направил в себя. Оба сразу. Эймонд выдал совсем дикий звук и, стиснув поперёк туловища, впился зубами под холкой. Сделалось дурно от нехватки воздуха и боли. Выругавшись, Люк ударил тритона по руке, и тот внезапно быстро всё понял без слов: выпустил из смертельного захвата, разжал зубы и обвился хвостом вокруг его ноги почти нежно, не давая соскользнуть. — Ты можешь двигаться тоже, — подсказал Люк застывшему партнёру. — Давай, шевельнись мне навстречу. Только не резко. Эймонд подчинился с надломленным скрежетом и повёл основанием хвоста, совершая короткую, плавную фрикцию. — Да, — со стоном выдохнул Люк. — Продолжай. Да… Эймонд приноровился через пару движений. Люцерис подстроился под его темп, позволяя вести. Они время от времени сбивались с налаженного ритма: то Люк вновь начинал скользить, то Эймонд впадал в дикую страсть, пытаясь одарить смертельным укусом. Но у них выходило, и выходило так ладно, так сладко, так восхитительно несовершенно, что край оказался совсем близко непозволительно быстро. На этот раз Люк не успел вытащить. Он и не собирался. Наоборот, продолжил толкаться в ставшее до трясучки узким нутро до тех пор, пока то не выдоило из него всё до последней капли. Эймонд с восторженным возгласом излился следом, сдавливая его обеими руками до треска рёбер и крупно дрожа. Кажется, сразу двумя естествами, до того внутри сделалось мокро и полно. — Как ты? — спросил Люцерис и совершил вялую попытку сняться с опавших членов и выйти самому. — Нет, — шепнул Эймонд заполошно и, всхлипнув, сжал его в своих объятиях теснее, не давая отстраниться. — Ты такой горячий. Внутри, снаружи, везде. Как пламя. Как лава. Кажется, я сейчас сгорю… — Тебе ведь по нраву? — охрипло уточнил Люцерис. — Очень. Дай мне ещё. Побудь рядом ещё. — Конечно, — просипел Люк, усилием воли заставив себя замереть в рискованно крепких объятьях. — Просто, — он попытался сделать глубокий вдох, но хватануть воздуха не удалось, и из груди вырвался лишь надсадный кашель, — не сдавливай так сильно, ты меня придушишь. Эймонд тут же ослабил объятия и, коротко лизнув его в шею, устроил голову на плече. Продышавшись, Люцерис принялся рассеянно гладить сбившиеся серебристые пряди. Они провели так — переплетясь конечностями и находясь друг в друге — столько, что Люк потерял счёт времени. В какой-то момент его уже начало клонить в сон — сидеть на Эймонде было довольно комфортно, и даже распирающие оттраханный зад члены не особо мешали расслабиться, — как вдруг хвост пошёл неровной волной, и у самого уха раздалось: — У тебя раны. Приоткрыв глаза, Люк равнодушно глянул на свои исполосованные руки и бёдра. Большая часть ран была неглубокой и уже перестала кровоточить, но некоторые продолжали сочиться. Пожалуй, хуже всего пришлось спине, но этой части своего тела он благо не видел. — Заживёт, — отмахнулся он и собрался было встать, чтобы добраться до фляги, но его потянули обратно. — Ну что ты, милый, пусти. Я на минуту, — попросил Люк, пригладив светлые волосы. — Пить хочу. И перевязать руку, — он вяло дёрнул правой — пострадавшей сильнее другой — конечностью. Эймонд поослабил объятия, позволив ему приподняться. Впрочем, едва удалось сняться с тритоньих членов, как тот вновь потянул его на себя. Благо хоть удалось повернуться лицом. — Море поможет, — шепнул Эймонд, выразительно глянув прямо в глаза. — Соль причиняет боль, — устало возразил Люцерис, оставшись на месте так, как того хотелось партнёру. — У нас даже есть выражение такое. Не сыпать соль на рану, она и так болит. Эймонд одарил его недоуменным взглядом, как если бы он произнёс полнейшую нелепицу. — Соль лечит. — Спасибо, но я, пожалуй, просто… — Хочешь получить мой поцелуй? — перебил вдруг Эймонд, странно сощурившись. Такой удаче Люцерис противиться бы не стал, даже находясь при смерти. — Хочу. Эймонд улыбнулся краем рта и издал тихий, мелодичный звук. Его губы — бледные, искусанные в кровь, пленительный запретный плод, — оказались совсем близко, на расстоянии не больше дюйма. Люк шумно сглотнул, почувствовав дух прохладного, участившегося дыхания. — Закрой глаза, — велело самое пленительное создание на свете. Едва Люк подчинился, его опалило поцелуем. Губы Эймонда оказались ожидаемо холодными, но такими мягкими, что из груди вырвался сокрушённый стон. Нижняя до сих пор кровоточила, повреждённая в порыве страсти, и Люк постарался смягчить поцелуй, но ему не позволили: впились в рот со всей страстью и дикой, первобытной силой. Чужая кровь — такая же солёная, с характерным металлическим привкусом, только более маслянистая, — попала на язык, но это лишь подстегнуло проснувшееся вновь желание, и Люцерис подался навстречу. Он обхватил угловатое лицо тритона руками, прижался к нему всем своим телом, не давая отстраниться, беззвучно умоляя остаться, продлить долгожданный солоно-сладостный поцелуй ещё немного, ещё совсем чуть-чуть, и даже не заметил, как его потянули в воду. Осознание пришло, лишь когда морской толщей накрыло с головой. Люк попытался всплыть вверх, оторваться от вожделенных губ, ведь глоток воздуха стал не менее желанным, но Эймонд продолжил его целовать, не позволяя отстраниться и утягивая глубже, ко дну. Люцерис сопротивлялся отчаянно, со всех сил, несколько раз даже ударил Эймонда по груди, но бестолку: длинный хвост совершил вокруг его тела два оборота и сжал, лишая и шанса вырваться на свободу. Воздух стремительно кончался. Люк не заметил, как от его губ оторвались. Он продолжал биться в предсмертной агонии до тех пор, пока вдруг не услышал отчётливое: «Дыши». Глуховатый голос с уловимыми шипящими нотками — голос Эймонда, без сомнений — прозвучал прямо в голове. «Открой рот и вдохни», — приказал голос снова, отдавшись от стенок черепушки прямиком в мозг. Люцерис распахнул глаза во всю ширь и вперился недоумевающим взглядом в лицо напротив. Быть может, он уже умер? Утонул в стылых водах, а Эймонд был его прекрасным, смертоносным видением уже там, за гранью? Дрожащей рукой он нащупал русалочий хвост и сжал. Нет, Эймонд был вполне настоящим, а лёгкие сковывала слишком сильная боль, чтобы быть нереальной. Перед глазами начало чернеть неожиданно. Может быть, вот он, конец? «Ты убьёшь себя сам, если не сделаешь вдох. Ну же, дыши», — раздалось в голове, а маячащий напротив клыкастый рот вдруг скривился в жутковатом подобии… широкой улыбки? «Так ты умеешь улыбаться?!» — попытался вскричать Люцерис на последнем издыхании. В рот тут же хлынула ледяная вода, заполнила глотку, лёгкие, и он совершил инстинктивный, судорожный вдох в бесплотной попытке глотнуть воздуха в последний раз. Но попытка удалась. Измученные лёгкие получили своё, только не из воздуха, а из… морской воды? Кольца хвоста отпустили, давая свободу. Эймонд довольно оскалился, повёл плавниками и совершил вокруг него медленный круг. Люцерис схватился за грудь, не понимая, в чём дело. Как же могло произойти так, что он не задохнулся? Он сжал одной рукой горло, другую — уложил в район правого лёгкого и вдохнул снова. В груди было полным полно ледяной воды, и это ощущалось болезненно-мерзко, но — парадоксально — никак не мешало дышать. Разинув рот, Люк попытался было позвать тритона по имени, чтобы тот объяснил, заверил, что всё действительно в порядке. Что он, человек, действительно может дышать под водой. «Не говори, — раздалось в голове голосом Эймонда, — У тебя так не выйдет. И мыслей твоих я не услышу, — добавил он, чертовски верно угадав задуманное Люком. — Прибереги вопросы до суши. Сейчас просто мотни головой или кивни: желаешь увидеть Вхагар?» Люцерис распахнул рот снова, на этот раз — в немом восторге. Хотел ли он увидеть? Он мог дышать под водой, морской дьявол разрази! И увидеть хотел вообще всё: кружащего по воде Эймонда с его переливающимся в свете волшебных водорослей хвостом, самые далёкие из морских глубин, затерянные сокровища первых мореходов, затонувший корабль своего великого деда и ещё множество разных вещей. Легендарный морской дракон, разумеется, входил в их число, о чём Люцерис и вознамерился с пылом сообщить, но изо рта лишь вырвалась уйма маленький пузырьков. Эймонд оскалился снова, а единственный глаз его прищурился совсем не угрожающе, а тепло, даже как-то забавно, и до Люка дошло: тот смеялся. «Ты так прекрасен!» — попытался воскликнуть Люк, схватившись за плечи тритона, но результат был тем же — ему удалось лишь глухо булькнуть. Эймонд с нескрываемым довольством схватился за его руки в ответ и закружил по воде. С беззвучным смехом совершив пару больших кругов, тритон прижал его к себе плотнее и потащил на глубину. Они плыли долго. Точнее, плыл Эймонд — Люк лишь подгребал ногами в стремлении помочь, но толку от этого было мало: русалочий хвост позволял плыть с невиданной скоростью. Спустя какое-то время Люк уже начал мёрзнуть, как вдруг они выплыли к огромной скале. Эймонд улыбнулся ему краем рта, выпустил из своих объятий и медленно к ней подплыл. «Никакая это не скала», — подсказало что-то внутри. Люцерис сощурился, пытаясь понять, в чём подвох, как вдруг скала начала оживать. Первым, что он увидел, была пасть. Огромная чёрная бездна. Самый мелкий клык величиной с него самого мог запросто переломить мачту, самый большой — играючи раскусить на две части корпус любого корабля. Затем ему предстала вся морда: два внимательных, светящихся в полумраке глаза и несколько повреждённых временем или битвами гребней на голове. После он увидел и остальное. Необъятно огромное, покрытое плотной тёмной чешуёй туловище размером с остров, не меньше. Мощные передние лапы с устрашающими когтями. Были ли у морского чудовища задние — он так и не понял, не предоставилась возможности разглядеть. Нет, перед ним была не скала. Перед ним была живая легенда. Сама смерть. «Не бойся. Она не тронет, — зазвучал в голове Эймонд. — Если я не прикажу». Люк повернул голову к тритону. «Она?» — хотел было переспросить он, позабыв, что не может говорить под водой. «Это женская особь», — понял без слов Эймонд. В голове тут же закрутилось множество новых вопросов, среди которых главный — как Эймонд вообще может управлять таким грозным созданием, — Люк вновь пробулькал тритону на смех. «Жди здесь», — велел Эймонд и поплыл к левиафану. Огромная голова накренилась в сторону Эймонда, когда тот оказался поблизости. Внушительная фигура тритона показалась игрушечной на фоне первобытной мощи чудовища. Вхагар — вспомнилось имя Люцерису, — прикрыла глаза и с тихим рокочущим звуком позволила Эймонду прижаться к своей морде. «Сейчас нам пора уплывать», — раздалось в голове тише, как будто издалека, и Люцерис поймал на себе взгляд тритона. «Но в следующий раз, если захочешь плыть со мной снова, я дам тебе к ней прикоснуться», — прошелестел Эймонд и, погладив левиафана по морде, поплыл к нему. Когтистые руки уже привычно сжали его в крепких объятиях, и Люцерис ткнулся лицом тритону в шею, пытаясь осознать происходящее. По пути обратно он успел поднять голову, чтобы мельком глянуть назад, на оставшуюся в одиночестве Вхагар. Вода выходила из лёгких с кашлем и болью, когда они оказались на суше. — Так вот, что даёт твой поцелуй! — воскликнул Люцерис, как только откашлялся. — Возможность дышать под водой. Сидящий поодаль Эймонд посмотрел на него со смесью презрения и недоумения. — Если бы наш поцелуй давал одно лишь водное дыхание, в нём не было бы ровно никакой ценности. — Я бы поспорил, — с пылом возразил Люцерис. Снисходительно хмыкнув, Эймонд склонил голову набок. — Глянь-ка на свои раны. Люк посмотрел на свои руки. Распахнув рот в немом недоумении, опустился опасливым взглядом к ногам. И, с трудом подавив вопль, попытался заглянуть за спину, чтобы рассмотреть всё, как следует. Результат был одним — все его раны, все ссадины, царапины и порезы исчезли, словно их на коже никогда и не было. — Но как… — только и сумел выдохнуть он, ощупывая руки и ноги в ошеломлении. — Наш поцелуй дарует частичку силы, — оказавшись рядом, Эймонд со странной нежностью тронул его зажившую руку. — Жизненной силы. — О, боги, Эймонд, — Люцерис опустился виноватые взглядом к тритону. — Прости. Прости, что пытался украсть твой поцелуй тогда, я не знал. — Стал бы я целовать тебя во вред себе, — фыркнул Эймонд, царапнув его у колена. — Но ты сам сказал… — Мои силы непомерны! — прошипел он горделиво. — И та песчинка в океане, что я тебе даровал — ничто! Ясно тебе? Опустившись на камни, Люк поймал руку тритона и запечатлел на перепончатых пальцах поцелуй. — Я благодарен за твой дар. Для меня он бесценен. Эймонд дёрнул руку на себя и зашипел: — Замолкни уже и поцелуй меня сам. — Можно? — Вот бездна! Я тебя предупреждаю, Лорд Приливов, если… Люцерис накрыл изогнутые показным возмущением губы, прежде чем Эймонд успел договорить. Он ожидал злого шипения, проклятий, хотя бы острых когтей на предплечьях, но тритон под его поцелуем весь вдруг как-то обмяк и, скрежетнув, приоткрыл рот навстречу, позволяя исследовать ребристое нёбо, клыки, узкий язык. Когда прохладный кончик коснулся его губ, Люцерис вовсе не был против: позволил изучать себя в ответ с покорностью и охотой. Он слабо запротестовал, лишь когда неестественно длинный язык проник глубоко в глотку настолько, что с непривычки стало невозможно вздохнуть. — Какой длинный, — выдавил Люк, хватая ртом воздух. — М-м-м? — протянул Эймонд, потираясь лицом о его шею. — Твой язык, — пояснил он, неловко жестикулируя. — Очень длинный. И выгибается так… как тирошийская танцовщица. — Тебе не по нраву? — мурлыкнул тритон, судя по интонации прекрасно зная ответ. — Мне по нраву каждая частичка тебя. Люцерис нежно обнял тритона и потянул на себя, уже привычно укладывая сверху. Подумав с секунду, он несмело потёрся щекой о светлую макушку так, как это делал с его шеей и частью груди сам Эймонд. — Что ты делаешь? — раздалось вдруг вкрадчивое. — То же, что и ты? — предположил Люцерис, уже неуверенный в своём проявлении нежности. — Я помечаю тебя, — отозвался Эймонд, приподняв голову с его груди. — Своим духом, — добавил он на растерянный взгляд Люцериса. — Но зачем? — У нас так принято. Я не стану, если тебе неприятно. — Нет, мне приятно! — тут же воскликнул Люк: ему отнюдь не хотелось, чтобы Эймонд прекращал, как раз наоборот. — Я просто не знал. Прости мне моё любопытство. Эймонд оскалился хищно, но беззлобно, и выгнул левую бровь — пересечённая шрамом правая, кажется, была лишена всякой подвижности. — Я помечаю тебя, как партнёра, — произнёс он тихо и, обождав немного в ожидании реакции, вновь прижался лицом к его шее. Довольно усмехнувшись, Люцерис прижал тритона покрепче к себе. Это глуховатое, вкрадчивое: «Как партнёра», разлилось под грудиной пряной сладостью, жарко пробрало до с головы до пят. Эймонд назвал его партнёром! Не трофеем, не пленником, даже не Лордом Приливов. Партнёром. Хорошо бы узнать, что именно означал этот статус, но меньше всего сейчас хотелось спугнуть решившего проявить ласку тритона. — Эймонд, — позвал он, преисполненный глубоким, обжигающим чувством, так и рвущимся из груди. — Поплыли зимовать со мной. На Дрифтмарк. — Чтобы твои люди изловили меня сетями и изрубили своими… мечами, едва я окажусь на сухой земле? — сухо усмехнулся тот, упёршись подбородком в его грудь. — Как ты можешь так говорить? — воскликнул Люк, приподнявшись. — Тебя не тронут на суше. Я не позволю! Я познакомлю тебя с семьёй. Думаю, ты им понравишься. Хотя бы потому, что меня не съел, — хохотнул он, но скептически хмыкнувший Эймонд, кажется, его шутки не оценил. — А мой младший брат, он и вовсе от тебя будет в восторге — он с раннего детства грезит морскими легендами. — Я — монстр, Люцерис Веларион. Ты не забыл? — Ты мой монстр, — шепнул Люцерис и потянулся было за поцелуем, как вдруг его оттолкнули. Эймонд оскалился, встал на своём хвосте со всей суровостью и однозначностью намерений, ростом сделавшись выше любого мужчины, и грозно зашипел: — Я — Эймонд из семьи Таргариенов! Шторм этих морей! Властитель старейшего левиафана! Ты не смеешь владеть мной! — Владеть — никогда. Но я смею любить. Эймонд сразу как-то сдулся, опустился поодаль и, нахмурившись, настороженно вперился в него единственным глазом. — Любовь, — вкусил он нового слова. — Как за ваш неполный век можно понять, что есть любовь? — Но ты же научишь? — Ты умрёшь от болезней и старости раньше, чем успеешь постичь. Если я сам не убью тебя первее. — Я быстро учусь, — возразил Люк. — И я молод! Мне всего третий десяток недавно пошёл, — добавил он с осторожностью. Эймонд покачал головой. — Ты — дитя. А я — единственная защита своей семьи. И я не поплыву на твой сухой Дрифтмарк на верную гибель. Моя сила — в море. — Тогда, может, ты познакомишь меня со своей семьёй? — Чтобы тебя съели мои братья? — Ты же им не позволишь, — сощурился Люцерис. — Не позволю. Ты — моя добыча. Только моя. Люцерис усмехнулся. Пожалуй, быть «добычей» этого тритона он тоже был вовсе не против. — Верно, только твоя, — подтвердил он и, ухватившись за когтистые руки, потянул Эймонда обратно, себе на грудь. Тот не дался, лёг сбоку и, переплетя хвост с его ногами, ткнулся лбом в плечо. Сдаваться так просто Люк не собирался — не после того, как его одарили чудесной близостью и волшебным поцелуем. Так что он молча прижался ближе и принялся гладить тритона по спине и бокам. Стоило скользнуть к основанию хвоста, как те самые чешуйчатые створки, что прятали два естества, затрепетали под его руками. — Хочешь возлечь со мной ещё раз? — спросил Люцерис, целуя длинный подбородок — Эймонд как раз вовремя задрал голову. Эймонд глухо хмыкнул и, повернув голову, накрыл его губы своими в долгом поцелуе. Когтистые пальцы накрыли его, и Люк без опаски сжал холодную ладонь. — Хочу, — шепнул Эймонд подаваясь навстречу. — И увидеть твой Дрифтмарк — тоже, — добавил он совсем тихо, на грани слышимости. — Правда? — неверяще воскликнул Люцерис и в чувствах махнул рукой так, что порезался об острые когти. Зашипев, Эймонд сцапал его за руку и прижал к себе. — Всё хорошо, мне не больно! — поспешил заверить Люк. — Так что насчёт Дрифтмарка? Ты… — Молчать! — воскликнул Эймонд, баюкая его порезанную ладонь. — Так ты быстрее умрёшь не от болезней и старости, а от собственной неуклюжести. — Прости. — Что до твоего Дрифтмарка, — губы Эймонда сжались в тонкую полосу. — Возможно, я к тебе приплыву. — Но ты уже со мной. Тритон ответил странной полуулыбкой. — Эймонд, я не понимаю… — Я буду зимовать со своим народом, — произнёс тот ровно и твёрдо. — А ты плыви зимовать на свой Дрифтмарк со спокойным сердцем. Твоим кораблям ничего не грозит. — Нет-нет, погоди. Давай перезимуем вместе! Не на Дрифтмарке, если не хочешь, где-нибудь ещё. Где угодно. Прошу. — Нет. — Прошу! Я хочу быть с тобой. Не только сегодня. Всегда. Эймонд, — позвал Люк заполошно. Не дождавшись ответа, он принялся молча выцеловывать лицо, шею и руки тритона в новой попытке убедить, показать хоть толику разрывающих сердце чувств. — Если я пообещаю приплыть на твой клятый остров по весне, ты угомонишься? — прошипел наконец Эймонд. — Поплывёшь зимовать по-хорошему и перестаешь изводить меня несбыточными мечтами? — Да, — выдохнул Люк, целуя нежную перепонку между средним и безымянным пальцами. — Обещаю. — Что же, тогда внемли, — начал Эймонд скрипуче, вытянув пальцы из его рук. — Я прибуду на твой остров, когда растают льды. Даю слово Таргариена. — Но Дрифтмарк огромен. Как же я тебя найду? — Я сам тебя найду. — А потом ты… — Потом будет потом! Не гневи меня, Люцерис Веларион. Лучше поцелуй снова. Люк целовал его долго и крепко до тех пор, пока сам Эймонд, нежась в его объятиях, не изъявил желание отойти ко сну. Эймонд настоял, чтобы он уплыл со следующим же кораблём. Люцерис пытался сопротивляться — в конце концов, льды ещё даже не начали сковывать море, но тритон оставался непреклонен. Долгих прощаний не было — не хватило времени. «Южная звезда» прибыла раньше срока. Люк уплывал с тяжёлым сердцем и единственной надеждой — что слово Таргариена нерушимо. Зима началась быстро и нещадно затянула льдом воду меньше, чем за пару недель. С ней же пришло и осознание — Эймонд был прав, что чуть ли не с боем заставил его взойти на борт, не дожидаясь нового месяца. Корабль бы просто не дошёл. Впрочем, легче от этого не становилось: тоска сковала сердце так же, как мороз — бескрайние морские глади. Подумать только, его не было дома практически год. Год! Но ни один член их дружной семьи, ни один клочок родной земли не внушал такой горькой тоски, какую пробуждала разлука с морским бесом. Люк забывался политикой, семейными вечерами, раз даже посетил бордель, но всё было без толку — Эймонд Таргариен жил в его мыслях денно и нощно, не покидая надолго даже во снах. Быть может, всё дело было в болезной зависимости или в русалочьей магии — Люцерис не знал. Но ему это было неважно. Пускай причиной столь крепкой привязанности был хоть сам дьявол, ему было плевать. Он не хотел забывать ни единой чешуйки, ни самого острого клыка или когтя, ни суровых глаз. К весне желание воссоединиться, увидеться, хотя бы мельком глянуть на серебристые волосы или бликующий в солнечном свете хвост ничуть не утихло. Люцерис мечтал о встрече всё так же отчаянно, изо дня в день смотрел, как тают льды и молил всех богов, чтобы море обрело свободу скорее. Ожидание стало столь мучительным, столь нестерпимым, что, когда к Плавниковому Трону подбежал запыхавшийся стражник, Люцерис поначалу не понял, в чём дело. — Милорд, вам надо к южному берегу. — Что там? — нахмурился он. — Там… там русалка! Местные говорят, сидит на камнях с часа волка, не шелохнётся. И всё смотрит на море. К южному берегу Люцерис скакал так быстро, словно за ним гнались все черти преисподней. На камнях у самого берега действительно сидела русалка. Длинные белые волосы были заплетены в причудливую косу, нисходящую до самой поясницы, а длинный хвост огибал огромный валун, раздвоенным плавником играясь с гребешками волн. — Эймонд? — позвал Люк севшим голосом. Морской житель обернулся к нему, сверкнув хищным прищуром глаз: льдисто-лилового и насыщенно-синего. — Где же мои дары, Лорд Приливов? — прошелестел Эймонд Таргариен, лукаво осматривая его пустые руки. — Путь до тебя был неблизким.