Крещён под именем твоим

The Wolf — PHILDEL

Маркос жил с мамой в Ван-Хорн, на западе Техаса, к юго-востоку от Эль-Пасо. Маленький городишко округа Калберсон, основанный как дорожная станция Пацифик Тексас Раил Роад. Бум развития пришёлся к 1880-тым годам. Там, к слову, он и остановился. Место днём превращалось в раскалённый котлован Дьявола. В сезон дождей к небу закручивались ветряные трубки торнадо; иногда поднимались пыльные вихри, — местные звали вихрями дьявола, — а временами пылевая буря застилала весь горизонт алым. В десяток миль расчерченные песчано-рыже квадраты пустоши, эвкалипт и пустырники, с одиноко брошенными домами. Ночью в окнах загорался свет и не гас до самого утра. Что там было, Маркос не знал, мать строжайше запрещала высовываться из трейлера после опустившихся сумерек. Сам Маркос проживал с мамой в трейлере, на трейлер-парковке, недалеко от ресторана, где она работала. Там было поживее, иногда появлялись новые лица и путники. Бывали месяцы, когда на ревущих байках, с хромовыми дисками, начищенными до скрипа, проезжали Ван-Хорн байкеры. Грубые тяжёлые ботинки, со шнуровкой по щиколотку, куртки из телячьей кожи, звенящие цепи на ремнях с ковбойскими пряжками; выцветшие тату на мускулистых руках и пирсинг. Маркос тогда пробирался за один из круглых столов в ресторане, получал свой молочный коктейль со взбитой сливочной пенкой и сладкой вишней на верхушке, и, мотая ногами, слушал чужие рассказы. Закончив, упрашивал покатать. Мать до восьми лет не давала, а потом в сезоны стали попадаться знакомые лица, и крупный добряк Джо покатывал по округам. Всего десять миль в час, но чувство песчанного ветра колышущееся волосы, ревущего зверем мотора, о, Маркосу до безумия понравилось. Когда уезжали, Маркос долго махал вслед. Вот вырастет, обещал он себе, и точняк байк купит. Как насобирать в пустыре на приличный байк, такой, чтобы местные лохом не обозвали, он пока идей не имел. Зато есть скромная мечта, отличавшая его от странных детей городка. Жить в городишке и не являться чьим-то родственником — навсегда быть клеймёным пришлым. Отношение недоверчивое и придирчивое. А ещё местные всё о тебе знать хотят. Лезут, задают вопросы. Маркосу не нравилось любопытство и высокомерность детей с ранчо. Так Эд, парниша-щепка, с передними кроличьими зубами, задирался знатно. Чтобы обидеть, сгородил чушь, что мать Маркоса — та самая Калиска Белленги, добрая женщина за стойкой в мексиканском ресторане «Буффало Билл», — раньше была проституткой. Ну, знаете, выходила к толпе пьяных мужчин с обнажёнными полными грудьми, работая стриптезёршой до того, как переехала сюда. Маркос смачно тогда Эду врезал. Хрустнула переносица и яркая кровь брызнула на расшитую хлопковую рубашку. Эд всё хныкал, боялся затрещены от матери за испорченную вещь. Эд частенько напяливал на себя новое и хорошее, красовался, потому что его отец мог ему позволить. И десяток голов коров, с красивенными крупными пятнами по телу, как оверо, и длинющими рогами, а также достойные вещи. А вот воспитание у Эда оставалось на уровне навозаноса. Слыхал Маркос от других, как отец лупил Эда за криворукость, поэтому лопату и тележку вверял больше, чем донести ведро сцеженного молока. У Маркоса и мамы дела обстояли иначе. Мама много работала на кухне, а свою прежнюю «неправильную» работу оставила после того, как забеременела Маркосом. История от Эда оказалась правдой и в одиннадцать лет Маркос затаил на Калиску тёмную обиду. Пару недель вовсе разговаривал односложными фразами. А потом начал взрослеть, и в месте, где он рос, другого непонятного прошлого у сироты быть не могло. Мама часто повторяла: «человек с непонятным прошлым, человек с неопределённым будущим». Будто это могло вселить надежду и объяснить, где его бабушка, дедушка, и почему мама одна. Справедливости ради, её любви и нежности хватало с головой на всё. Отец приезжал издалека на Маркоса поглядеть, пару раз сидел, когда мама попала в больницу. Тогда на обед он от лени намазал мелкому Маркосу сэндвич с арахисовым маслом, а у Маркоса на арахис жуткая аллергия. Больше с Маркосом папа время не проводил. Мама полгода долги по больничным счетам закрывала, брав дольше смены, отчего ноги у неё опухали. Смугловатые длинные ноги покрывались сетью пульсирующих и вздутых вен, она осторожно поднимала конечности на подоконник и томно прикрывала глаза. Приглашала жестом к себе, похлопав по матрассу, и прятала сына в кольцо объятий. Из ворота футболки доставала тонкими пальцами взъерошенные кудри, брала старую расчёстку с кабаньей щетиной и причёсывала его, мягко проводя от макушки к закрученным концам. Маркос же перебирал пышные косы мамы, слушая её голос над ухом и укладывал голову ей на грудь. Бережно заплетая косу, мама вещала чуть охрипшим голосом, что лоснящиеся волосы цвета всрыхлённой почвы обозначали связь с Атира, которая кормила и давала силы им двигаться дальше. Стригут волосы при потере любимых, потому что великое горе потерять свою связь с предками. Калиска вопреки трудностям финансовым, работать двенадцатилетнему Маркосу даже на кухне помощником не разрешала. Она-то хотела ему детства и лучшего будущего. Книги покупала и заказывала по почте так много, что стеллаж в их маленьком трейлере, где места в обрез, трещал от обилия. Почти личная библиотека. У некоторых красивые, тиснёные корешки; у некоторых форзацы с готическими узорами и шрифтом, как острие ножа. Любоваться можно вечно. Маркосу нравилось, как история застывает на бумаге, и в любое время к ней можно вернуться, зашуршав страницами цвета топлёного молока. Особенно хороша мама читала поэзии, да она вообще умной была. Знала английский, выучила в коллективе испанский. Сердцем добрая женщина. Но счастье оно длится вечно не может. Таковы законы. Мире в этом законы писаны по-безумному. Маркосу хоть одним глазком взглянуть бы, кто их придумал и под чем писал. А главное: для чего? Ровно в семь вечера закончилась прекрасная жизнь Маркоса. Он забежал в Буффало Билл забрать свежеиспечённых чуррос, посыпанных горкой сахарной пудры и сетью карамельного сиропа. В трейлере ждала скучнейшая математика, за которую без сладкого не засесть было. Маркос ещё про себя думал, что люди, владеющие сложной наукой чисел и узревшие красивое в ней, чистейшие психопаты. Но именно в семь вечера, когда Маркос нырнул в трейлер и мазнул непринуждённым взглядом в окно, остановилось время. Семь, вообще, число волшебное. Тайна за семью печатями, семь дней Божественного творения, семь нот гармонии, семь тел небесных. В Вавилоне каждый седьмой день, как завершение определенного этапа в лунном цикле, считался опасным, приносил несчастья. Потому в воскресенья не работают до сих пор. Была ещё семеричность: до семи лет младенчество, до четырнадцати отрочество, до двадцати одного юношество, до двадцати восьми молодость... Как не взгляни, особенное. Сакральное. Но везде опасное. Дверь ресторана звякнула, напротив мамы встал мужчина. Может, годами помладше её был. Он что-то ей прокричал, руки у Калиски затряслись, она потянулась к кассе, но замялась. Заело ключ и ящик не выезжал. Внезапно две громкие вспышки пронзили воздух и в помещение вылетели люди с кухни. Мама за прилавком пошатнулась и медленно свалилась назад. Неизвестный выпустил две восьмидюймовые пули в живот. Одна задела печень, вторая угодила в брюшную полость. Скрутил стрелка вылетевший повар. Низкорослый полный мексиканец накинулся на грабителя с кулаками, пока побледневший незнакомец еле стоял на ногах. Началась катавасия, шериф оказался за считаные минуты, и полицейские прижимали расползающееся кровавое пятно. Маркос рванул к дверям ресторана, но его перехватили руки рабочих и полицейских и не пускали пройти к маме. А она, своими яркими глазами дербенника смотрела только на него и извиняюще улыбалась. Будто знала, что умрёт в трясущейся скорой помощи на полпути в госпиталь Эль-Пасо. Но самым мерзким стало не убийство за кассу в сорок семь долларов и четвертак, а то, кем оказался стрелок — чёртовым двоедушником мамы. Мифическое существо, в которого ни мама, ни Маркос не верили особо. Как краснокнижный зверь, условно запечатлён на страницах, но увидеть собственными глазами совсем иное дело. Это была легенда, конечно, отчасти правдивая; некоторым путешественникам удавалось под конец жизни найти двоедушника. Но разница в возрасте, разделявшие языки, противоположная вера и статус. Вот Калиске, например, часто с покачивающей головой говорили, что трудная жизнь мамы — её искупление перед Всевышним. За себя, и за двоедушника. Сотворили двоедушников, как любила рассказывать религия, чтобы держать человека в узде, мол, в сиём прямое проявление божественности и Его мудрости. Не пойдёшь творить зло, когда ваши поступки оцениваются на одних весах соразмерно. Не своруешь, ибо отнимет это у двоедушника твоего. Не убьёшь, ибо мучаться от ужасов телесных и кошмаров двоедушник будет. Падёт один — второй уходит следом. Но после встречи вживую можно забыть о пренебрежении и неверенье, невидимые цепи навсегда натягивались. История знала множества примеров необратимой связи. От братьев Каина и Авеля, до сицилийского мифа о Диоскурах, братьях связанных узами бессмертия и нашедших отражение в Святых Касема и Дамиона; более болезненные и разрушительные, как Виктор Франкенштейн и его Тварь; из комиксов Харли Квинн и Джокер; известные Шерлок и Ватсон, Король Артур и Мерлин. Даже в нобелевской премии отмечались Мэри и Пьер Кюри. Романтичных примеров двоедушников было не столь много, но один из ярких, история Матиши и Гомеса. Так что общество возвеличивало и укутывало мифами и догадками сею связь. Встретить своего двоедушника — рок, но и удача. Маркос считал глупым саму идею искать синего пегаса, поскольку можно объездить всю землю, и так не встретить. Если судьба свела, то что делать-то? Если его двуходка пожинает плоды его добрых поступков, а он в грязи пекарём изворачивается? Обнять, простить, и любить до конца жизни? А может, убить? Лучше бы мама своего так и не встретила. Убийство двоедушника собственными руками поступок против самой человечности: это как убить самого себя, но в отличающемся теле. Оттого каралось по всей строгости. Облачённых в мантию судей Маркос не видел, но убийца матери через неделю предстал перед судом. Не тот, который хотел бы Маркос, но справедливый. На следующие сутки убийца начал видеть фрагменты из жизни мамы Маркоса, стал бредить, вопить от боли. Извиняться перед Маркосом. Как бы человек не хотел и не пытался, но деление души невозможно скрыть. Хотя следователи пришли к выводу о дводушниках уже после внезапной смерти, когда всё поведение неожиданно попало под описание поведения двуходок. Но сам-то убийца понял и ощутил в полной мере со спущенной пулей в живот матери. Будь жива мать, наверное, сразу бы уловила, кто предстал перед ней, но он не дал ей шанса при жизни. Что ж, Калиска Белленги не дала ему шанса после смерти. Убийца за неделю сошёл с ума. Вены руки, спустившей курок, он выгрыз зубами. Не помешала ни адская боль, ни наручники. Калиску Белленги похоронили за счёт государства, могилу выкопали у подножия небольшого пагорба, где земля рыхлая и лопатой месить много не пришлось. Поставили скромный идеально белый крест, выбив на табличке имя, фамилию и годы. Священник сонным голосом прочитал проповедь, оставив Маркоса и двух гробовщиков. Маркос бросил на дешёвый дубовый гроб белую хризантему, и проводил пустым взглядом лопату с кочкой земли. Вот так оно, оказалось, скоротечно. Смотря, как гроб погружался под красную землю, Маркос мучился от вопросов. Было в жизни мамы что-то запоминающееся? Была ли так желанная ею любовь? Отец Маркоса оказался никудышным партнёром, избранный Свыше убил Калиску. Как после череды горя верить в «любовь»? Дружба до гроба есть, преданность идеалам есть, ответственность личная за близких. Есть страсть, Маркос ещё мал для неё и не познакомился, но она куда реалистичнее и понятнее выдуманного красивого словца. День всех влюблённых праздновался из-за смерти римского священника, тайно повенчавшего возлюбленных. Сейчас четырнадцатое февраля повод поднять продажи за символику двух сердец и клише. Почему кто-то вечно умирал из-за воспеваемой любви? Стоила ли игра свеч? Потерю матери он долго осознавал. Дни затекли вязко, он практически не покидал кровати, на которой скрутился в позу эмбриона. В стеклянной банке за семейной фотографией денег хватило бы ещё на месяц жизни. Но Маркос их не трогал, питался консервами, а когда доходила пора доедать остатки маминой стряпни, его душили слёзы. Он страшился, что проглотив последние куски, от неё ничего не останется. Только круглые серебряные серьги и цепочка в шкатулке, да фиалковая тонкая шаль, что впитала пряный запах ванили и белого перца. Следователи, как раз, вели дело, приходили и расспрашивали, что он помнил. Спрашивали об отце. Маркос в ответ едко скалился, всё же и так видно как на ладони. Полицейские, словно изголодавшиеся коршуны, учуяли отбившуюся от стаи особь, вновь и вновь клевали по больному месту. Некому больше о Маркосе позаботиться, кроме него самого. Дни до приезда соцработника в памяти заволокло. Маркос точно хотел остаться жить в трейлере,но сварливый американец итальянского происхождения лишь окинул его придирчивым взглядом — и тут же скрутил, как индейку на убой, и выволок на улицу. На ухо прошипел Маркосу низким голосом угрозы, обжигая кожу спиртным запашком, что ему лучше-ка взять необходимое и не устраивать проблем. Иначе он отвезёт Маркоса не в приют. Куда конкретно планировал потнодышащий незнакомец увезти ребёнка, Маркос не горел желанием знать, и быстро собрал небольшой рюкзак, взяв по мелочи, включая потускневшую фотографию, шарф и шкатулку. Будто во взрослом возрасте найдёт применение серебряным побрякушкам. Надувшись, залез в салон старенького форда, где разило острыми бобами и табаком. Маркос безвольно уставился на сменяющийся пейзаж, пока кузов нырял из ухаба в ухаб по пустынной дороге Техаса. Первые два приюта оказались переполненные и дети ютились почти друг у друга на головах. Соцработник не нашёл лучшего решения, чем увезти Маркоса в другую часть штата, аж в сам Даллас. Город большой, а поместили Маркоса в скромный приют, напоминавший клоповник. Стены с противными горчичными обоями и вырвиглазным принтом кораблей: девяносто два корабля по диагонали, и, кажется, вдвое меньше по горизонтали. Плыли себе в песчаных водах, пока тонкие стенки здания пропускали любой шум выше шестидесяти децибел. Отопление скручено, холод пробирал под тонким ворсом одеяла. Но среди детей Маркос стал самым старшим. Потом шли девятилетние Финн и Ноа, близнецы-блондины с забавной щербинкой между передними зубами, Майли, ей семь. Были ещё Вилл, Ната, иногда появлялись другие дети, так, на пару недель и исчезали куда-то, когда за ними приезжал тот самый противный итальяшка. Говорили, контролировал. Так Вилл заболел на шестом году жизни пневмонией и больше его Маркос не видел. В приюте работало две нянечки. Старшая, ей за шестьдесят, странная и тяжёлая женщина. Приходила убираться сорокалетняя иностранка, она плохо говорила на английском, пожалуй, хуже, чем Майли, но приносила сладости, вслушивалась в бессмысленный лепет и причесывала детей. Маркос со временем к жизни в приюте привык. Породнился с близнецами, часто засыпал в объятиях Майли. Появилось даже скромное увлечение: собирать журналы. Соседи рядом отказывались от почты или намеренно забывали её, и почтальон оставлял на крыльце газеты и журналы. Книги Маркосу не дали взять из трейлера, он вообще не знал, что случилось с их домом, и потому нашёл покосившийся шкаф на первом этаже. Чуть подкрутил, и начал собирать разное. Очень много попадалось про кино, пейзажные вырезки о путешествиях и разных стран. Красивенный Лос-Анджелес, Маркосу тогда в тринадцать лет не пришло лучшей идеи, чем стать актёром и блистать под светом софитов. Но реальность имела другие планы. Пубертат перекроил годы и тело: крупные пятна сыпи покрыли щёки, шею и спускались вплоть до лопаток. Мигрени по вечерам сдавливали голову в тиски, а конечности в один миг стали длинные. В промежуток этих лет Маркос связался с уличными бандами, занимался граффити на стенах, паркуром, промышлял мелким воровством, драки забавы ради. Один раз ему расшибили голову чуть выше виска — кровь как вишнёвый сок залила плечо и руку. Боли не было, только страх и непонимание. Пришлось договариваться с хирургом оставить всё как личное дело и не сообщать в полицию. Поэтому анестезировав часть тканей возле раны, протяжными швами врач зашил рану. Маркос лежал, смотря в белый потолок, и наблюдал, как поскрипывала зажатая между зубцов иглодержателя хирургическая игла. Сквозь местную анестезию мозг дорисовывал ощущения, как игла входила и пронзала плоть насквозь, стягивая нитью. Хирургу пришлось убирать машинкой часть волос, и чуть погодя Маркосу пришлось подстричься под местную стрижку «черепа». Длина четыре миллиметра, черепушка аж блестела, с такой в районе ходили бандиты и отсидевшие, её особенно обожали делать в тюрьме, дабы избежать вшей. Сначала в классе его в шутку обозвали «вшивым», думали, новая кличка, сироте — самое то. Маркос по-дружески сломал нос школьному задире во время обеденного перерыва, в заполненной столовой. От занятий отстранили, зато родился «Череп». Скалл Маркосу нравился, а когда в шестнадцать гормоны перестали бушевать, то он занравился окружающим. Лицо вытянулось гармонично, скулы заострились, сочетая игривое ребячество и мягкую брутальность. Глаза яркие и выразительные, под густыми бровями; губы пухлые. Оставленным материнским украшениям нашлось применение, и теперь помимо штанг в ушах и под бровью, у него проколоты мочки и губа, иногда цепь на ухе можно протянуть к кольцу сбоку губы. Звенит при движении потрясающе. Маркос, как сорока, притягивался на звон и блестящие вещи, всё ярче выделяясь от окружающих. Пока его на улице не заметили снимавшие режиссёры. Уж это он не вспомнит, один тогда он по крышам скакал или с группой, но их пригласили сняться впаре эпизодов. Так, фон. День случайно затянулся, позвали завтра. И в Маркосе неожиданно что-то звякнуло, переменилось, и ему показалось занятным попробовать пару тройку раз. В сравнении со стандартными сменами курьера, тут собранный опыт приносил удовольствие и деньги. А деньги нужны позарез. Примерно с этими событиями приют перестали финансировать, здание пометили аварийным, а и нянечка перестала вскоре выходить. Она, когда Маркосу пятнадцать исполнилось, начала чудить помелкому, то имена путала, то забывала куда шла, замирая на месте как вкопанная. Пока одним днём в доме не заперлась. Врачи сказали, остро прогрессирующая деменция. Маркоса тогда знатно испугала новость: каково это, глядеть в отражение зеркала и не узнавать самого важного человека в своей жизни? Оказаться пустой оболочкой, без истории, имени, чувств, горестей и радости? Забыть всё? Лучше тогда пуля в сердце, чем постепенное разложение личности на разбитые куски эго. Действие лучше бездействия, потому терпение далеко не конёк Маркоса. А как в жизни бывает? Если нетерпелив, значит, уроки судьбы спешат к тебе. Первым уроком стал свалившейся на плечи Маркоса приют. Его хотели расформировать, а детей отправить в приёмные семьи. Если программа не приносила плоды несколько лет, то социальные службы заожидали, что вот сейчас заплоданосит. Маркосу идея распихать по семьям опротивела. Двери приюта не были проходным двором в ранние годы, но теперь предложение найти любящих мам и пап казалось натужной. Извращённой. О детях кроме самих детей не особо заботились. Близнецы часто дрались и учились на низкие оценки, делая назло каждому взрослому, собравшемуся поучить правильному поведению близнецов. “Экологично” подростки слали психолога в пешее эротическое, только Маркос имел вес в их глазах. Майли откровенно чудила в младших классах, то опоссума выловит и на урок биологии принесёт, то богомола. Ей всё хотелось лицезреть, как самка богомола отрывала голову самцу после спаривания. Со школы названивали чаще, чем Маркос слышал прогноз новостей. А он под эту дрянь с будильником просыпался. По возможности на порог приюта наведывались соцработники, прячась за спиной констебля, Маркос получал жалобы и нравоучения со всех сторон, а не оплаченные долги за отопление и свет только росли. Второй судьбоносный урок постучался в двери этим утром.

***

Трель звонка протяжно затрещала в доме ровно в пять часов утра. Маркос сначала бессвязно пробурчал, думая, что ему почудилось. Кошмары, такие частые и хожие в его чертоги разума, путались с реальностью и Маркос перестал обращать внимание на странную череду хлопков, или протяжные скрипы, или вздохи — тяжелые, протяжные, напоминавшие шелест крафтовой бумаги. Иногда дыхание казалось Маркосу шершавым, как шкурка киви. Но трель повторилась снова, словно кто-то в звонок вжал палец. Маркос замычал, упрятав голову под взбитую подушку. Электрический звон колокольчиков вкручивался штопором в гудящие виски, и в дверь застучали, вот-вот и слетит с петель. — Кому там неймётся, — Маркос плавно уселся на диване и с шумным зевком поднялся на ноги, и сразу зашипел от боли. Опираться на стопу после пробуждения добрых полчаса Маркос не мог. Травма «крещения», как он с иронией ласково назвал. В первый месяц работы на съемочной площадке, во время исполнения трюка другой каскадёр переехал колесом мотоцикла ногу. Да, за штуку зелёных линкольнов за два часа, так что ни о какой медицинской страховке и речи не могло идти. Конечно, кости срослись не очень, от усталости травма ныла, а нога стреляла так, что скакал он домой одноногим козликом. И при всём этом, Маркос продолжал упорно разъезжать на обожаемом Харли-Дэвидсоне. У каждого пороки имеются, у Маркоса некая склонность к мазохизму и усложнению себе жизни. Трель ещё раз повторилась и Маркос допрыгал к двери, с открытого гардероба стащил кожаную куртку, набросив себе на плечи. — Какого дьявола? — не опуская ограничитель двери, он шумно выругался и настороженно выглянул в зазор. Но в ответ стала тишина. Маркос растерянно сомкнул веки, мотнув головой. Сомневался: чудилось ему или другим. Кто-то из проходящих решил побаловаться? Но тень так и не появилась на пороге. Маркос снял цепочку и выглянул на улицу, надевая заодно ботинки и чуть прошелся. Улица пустая, только спереди несколько тел беспризорников валялось. Вдалеке гудели заведенные автомобили и мегаполис оживал, заходясь в гудении машинного чипа. Маркосу вдруг захотелось войти в детскую и спросить, слышали ли дети то же, что и он. Маркос выругался под нос и направился увалиться обратно на диван. Ну и к чёрту оно всё. Дверь закрыл на замок, возвращая цепочку, и на кухне что-то упало, прокатившись со звоном. Маркос так и замер, сжимая дверную ручку. Скрип повторился, просел под весом прямо у ножек дивана, и Маркос запаниковал. К ним в дом ворвались грабители? Но не успел сделать и пары шагов, как дверная цепочка от рывка вылетела. Маркос испуганно вскрикнул, поворачиваясь к двери, как сзади кто-то подбежал и на лицо натянули чёрный мешок. От страха он часто задышал, вонючий полиэтилен сдавил рот, буквально сдавливая лёгкие в ужасе. Он успел поднять руки к шее и ощутить стальную хватку, прежде чем сильный удар по затылку вырубил его полностью.