Hail to the champion

«Меня не интересуют турниры», — заявил Эймонд Кристону Колю, в сотый раз победив того в спарринге. То же он говорил матери и уже преуспевающему в нелепых состязаниях младшему брату. То же твердил всем вокруг, кто имел наглость при восхищении его боевыми умениями делиться нелепыми чаяниями на то, что увидят его на ристалище. И Эймонд не врал. Турниры волновали его в последнюю очередь до тех пор, пока он не узрел прибывшего с Дрифтмарка племянника верхом на вороном коне и в полном доспехе на турнире в честь сороковых именин его матери-королевы. Впрочем, кого он обманывал. Нет, дурацкие турниры не вызвали в нём и доли азарта даже после того, как Люцерис Веларион выбил короля-консорта Деймона Таргариена из седла. Более того, турниры начали доставлять лишь одно отвращение, когда грязный бастард Стронга стащил с себя шлем, бесстыдно демонстрируя тяжёлые чёрные кудри и победно улыбаясь во все свои ровные, белые зубы. Эймонду было всё равно на турниры, когда он следил за подготовкой своего тяжёлого доспеха. Чернёные латы с гербом его дома на груди — только не красным, зелёным — и шипастыми наплечниками. Перчатки с заострёнными, точно когти дракона, чешуйчатыми пластинами. Изукрашенные искуснейший гравировкой поножи. Шлем же был самым простым — не для хвастливого фарса, коим так и разило от увенчанного морскими коньками и синим плюмажем шлема племянника. Никаких фигурных элементов или золочения. Только крепкие воронёные пластины и минимальная чеканка — всё для надёжности и победы. Которая, разумеется, волновала Эймонда столь же ничтожно, как и сами турниры. Эймонду было глубоко плевать на клятые турниры, но вот он сидел в седле, облачённый в полный доспех, и ждал, когда клятый оруженосец подаст копьё. Но тот всё не шёл. Стоящий с другой стороны ристалища Люцерис тоже не был готов, но продолжал стоять под градом, то и дело приструняя коня поводьями. Град, будь он неладен, зарядил как раз в тот момент, когда настало его время выходить на ристалище. Сперва на трибуны обрушилась противная морось, и мало кто обратил на воду внимания. Короткое время спустя, однако, дождь превратился в сильнейший ливень. Косые брызги хлестали по лицу, точно тысячи крошечных плетей, и Эймонд нацепил шлем раньше, чем толком успел разглядеть своего заклятого противника. Восторженные зрители к тому моменту уже начали разбегаться. Когда же с неба низверглись крупные, размером в грецкий орех, куски льда, взволновалась даже крытая королевская ложа. Незащищённые трибуны и вовсе начали с криками пустеть. На непогоду Эймонду было плевать ещё больше, чем на турниры. Да ему было плевать вообще на всё, даже на Люцериса сына Стронга, по великаньему росту, ширине плеч и темноте крупных кудрей не оставляющему сомнений, кто является его истинным отцом. — Копьё! — велел Эймонд, перекрикивая шум колотящих по доспеху градин. — Мой лорд, непогода, — проблеяло трусливое создание, что служило ему оруженосцем, прикрывая голову рукам от летящих с неба льдин. — Я плевал на погоду! Неси копьё! — Но королева!.. Эймонд хищно сощурился. Выражение его лица едва ли можно было разглядеть за забралом, но, видимо, одних исходящих флюидов было достаточно, чтобы оруженосец сжался под его взглядом и градом пуще прежнего. От праведного гнева паренька — это ж надо было внять уговорам сестры и взять десятилетнего Мейлора оруженосцем, — спасло лишь приближение распорядителя. — Мой принц, надвигается буря. Турнир остановлен. Но если ваш противник согласится, мы могли бы… Приподняв забрало, Эймонд посмотрел на противоположную сторону ристалища, где Люцерис с трудом удерживал взволнованного жеребца, и хмыкнул. В одном он был уверен наверняка — никакой шторм Стронгу не помеха. Уж тем более не для отказа в его, Эймонда, требовании. — Так поди и спроси, — велел он, перекрикнув завывание ветра, и кивнул в сторону противника. Тяжёлым взглядом проводив распорядителя, Эймонд уставился на племянника. Бесстыжих ореховых глаз он на таком расстоянии и через два шлема разглядеть, увы, не сумел, но ему и не нужно было видеть, чтобы знать — Стронг смотрел на него в ответ. Не на разбегающуюся от града толпу, не на семенящего по размокшей земле распорядителя, не на королевскую ложу, где наверняка от ветра и беспокойства тряслась его королева-мать. Только на него. Эймонд неудобно усмехнулся и сжал поводья, заприметив, что Люцерис коротко кивнул. На турнир ему было глубоко наплевать, но соблазн выбить из седла будущего Лорда Приливов оказался слишком велик. Копьё легло в руку, как влитое, совершенно не оттягивая немалым весом. Жеребец под ним заржал, предчувствуя скорое столкновение. Начало их сшибки не сопровождали ни звуки труб, ни восторженный рёв дорвавшейся до зрелища толпы. Лишь градины били по доспехам, заглушая грохот копыт и дребезжание лат. Люцерис выбил его из седла на второй же сходке, проломив щит копьём. Но Эймонд решительно собирался одержать верх из принципа и чистой злости. И из жгучего, ярого безразличия к такому нелепому явлению, как турниры в общем и целом. — Меч! — взревел он, едва вскочив на ноги после оглушительного падения с лошади. Люк принял его вызов без колебаний и, спешившись, потребовал свой. Вонь крови и грязи забивала ноздри, голова гудела от силы недавнего столкновения с землёй, а левая рука нещадно болела, приняв на себя всю мощь стронговского копья. Но ничто не могло помешать взять меч правой и сражаться — клятых рук у него было две. Куски льда колотили по доспехам с тем же яростным азартом, с которым Эймонд бил пешего племянника всем подряд — мечом, половиной щита, латными перчатками и наручами. Это было далеко от борьбы со стихией верхом на драконе. Ещё дальше от тренировочного боя — здесь не было никаких правил или техник манёвров. Это было жестоко, неистово и ужасно грязно. Они валяли друг друга в месиве из размокшей земли, песка, соломы и льда, то и дело с трудом поднимаясь в попытке ударить побольнее. Сильные потоки ветра без конца били со всех сторон, поднимали в воздух градины, воду и песок, загораживая и без того почти отсутствующий между створками забрала обзор, но Эймонд осыпал Люцериса градом ударов ещё более беспощадно, чем само ненастье побивало их доспехи. И в один момент удача повернулась лицом: он сумел вывернуться из-под огромной стронговской ручиши и со всего маху заехать обломком щита тому по голени. Болезненный стон раздался сквозь грохот града дивной мелодией, и Эймонд ударил снова. Щит раскололся на щепы, а Люк повалился на землю. Схватиться за кинжал и приставить к самому уязвимому месту — смотровой щели в шлеме бастарда — удалось за считанные мгновения. — Сдавайся, — зарычал Эймонд, метя барахтающемуся в грязи племяннику точно в правый глаз. — Сдаюсь! — прохрипел Люцерис из-за забрала. Уже далеко не блестящий, как в начале, с отколотым морским коньком на вершине и измазанным грязью плюмажем, его шлем представлял собой жалкое зрелище. Триумфально усмехнувшись сквозь разбитые губы, Эймонд рукоятью кинжала откинул забрало противника. — Повтори, — прорычал он Люцерису прямо в лицо. Тот растянул такие же разбитые, как у него самого, губы во внезапно счастливой улыбке и торжественно провозгласил: — Я сдаюсь тебе, Эймонд Таргариен! Поверженным поганый бастард при этом признании совершенно не выглядел. Опустевшее ристалище встретило завершение из поединка завыванием ветра и стуком поредевших льдин. Одни лишь оруженосцы, прикрываясь от града, чем было только возможно, побежали к ним со всех ног. Решив, что сестринский сын не такой уж и остолоп, Эймонд позволил Мейлору снять с безвольно висящей руки то, что осталось от щита, и, опираясь на меч, поднялся сам. Бросив на лежащего в грязи Люцериса уничижительный взгляд, он, шатаясь, направился к своему шатру. Буря всё не стихала, и на своды шатра то обрушивались косые полосы ливня, то кратковременный град, ледяным крошевом побивающий плотную ткань. Уже после того, как удалось глотнуть воды в слабом свете палатки, Эймонд осознал, что левая рука повреждена. И неслабо. В доспехе она болела незначительно, но от прочного панциря, что удерживал конечность от лишних смещений, рано или поздно пришлось бы избавиться. «Лучше уж поздно», — решил он, смакуя вкус славной победы. — Эймонд! — воскликнул Люцерис, ворвавшись в его палатку. Он уже был без доспеха, лишь в окровавленном у ворота длинном дублете и высоких кожаных сапогах. Не было даже перчаток. Эймонд довольно хмыкнул, глянув на мощные ладони со сбитыми костяшками. Стало интересно, на каком из ударов он успел так ободраться? Велев возившемуся с верхней частью его доспеха Мейлору пойти прочь, Эймонд уже собрался было ядовито поинтересоваться о состоянии рук Люцериса, но тот прихромал к нему прежде и, не дав вымолвить и слова, стиснул в медвежьих объятиях. Ехидничать сразу расхотелось. — Почему ты не предупредил, что участвуешь? — вывалил Люк ему в волосы. — Тебе же всегда было плевать на турниры! — А мне и сейчас плевать! — рыкнул Эймонд, оттолкнувшись от широкой груди, но смягчился сразу, как наткнулся на тёплую, родную улыбку. — Хотел сделать сюрприз, — оскалился он, демонстрируя чудом уцелевшие зубы. — Изваляв меня в холодной грязи? — низко хохотнул Люк, и от его рокочущего баса пробрало до самых печёнок. — Мог бы хоть подождать, пока кончится град. — Нет. Сам знаешь, насколько мне претит ждать, — снизошёл до разъяснения он, вскинув бровь. — К слову об ожиданиях, — продолжил Эймонд с обманчивой мягкостью в интонации. — Тебя не было больше двух лун. Люцерис его настроение, очевидно, уловил — объятия сделались почти нежными, а мозолистые пальцы ласково тронули открытую шею у линии роста волос. — На Дрифтмарке дел невпроворот, — начал Люк с тихой осторожностью в голосе и, не встретив сопротивления, начал поглаживать его по открытому участку кожи под собранными в косу волосами. — Мы спускаем на воду новый флот, налаживаем торговлю с востоком, строим форт, — принялся шептать он почти вкрадчиво, руками спустившись к креплениям нагрудной пластины. — Вот только не начинай, — фыркнул Эймонд, одержав безоговорочную победу в этой маленькой битве: сладко лить в уши Люцерис умел. — От твоего Дрифтмарка до столицы лёту всего ничего, — парировал он, приподняв руки, чтобы нагрудник удалось расстегнуть. — Мог бы и вырваться на пару ночей. — Прости, мой принц, мне нет оправдания, — низко проворковал Люк и, подняв на него возмутительно виноватые глаза, отложил часть доспеха в сторону. — Подскажи, как мне загладить вину? Эймонд заинтересованно хмыкнул — «А он не сдаётся», — и дёрнул ногой, намекая. Люцерис рухнул перед ним на колени безо всяких раздумий, несмотря на явную боль в одной из нижних конечностей — на какую из двух стронговских ног он в пылу битвы обрушил свой щит, Эймонд не помнил. Понятливо взявшись за поножи, Люк споро расправился с латами на ноге и прижался небритой щекой к скрытому несколькими слоями ткани бедру. — Люк, — угрожающе прохрипел Эймонд, уже не намекая — требуя. Ответив на его нетерпение довольной улыбкой, Люцерис взялся за оставшиеся латы. Когда последний элемент доспеха в виде левого сабатона оказался снят с нижней половины его тела, Эймонд упёрся в широкую грудь племянника обутой в сапог пяткой, безмолвно веля избавиться и от остального. Люцерис, однако, не подчинился и поднялся с колен, чтобы обратить внимание на так и не снятую с левой руки латную перчатку. — Да оставь ты это и возьмись там, где надо! — прошипел Эймонд, требовательно сжав его бока ногами. — Постой, ты же ранен, — возразил Люк, со своей характерной нежностью взявшись за его левое запястье. — Ты тоже, — парировал Эймонд, выразительно глянув на разбитый лоб, с которого ещё сочилась кровь. — Но когда это вообще останавливало, хм? — Эймонд, — пробасил Люк с укоризной. — Плюнь ты на клятую руку! — взревел Эймонд, грозно хмурясь. — У меня есть вторая. Давай уже, Стронг, не тяни! Люц коротко рыкнул на оскорбление — безумно волнующе и горячо до мурашек — и приник к нему всем своим жаром. Рванув прикрывающую пах кольчужную вставку прямо вместе с поясными шнурами, он взялся за стёганые штаны и спустя пару мгновений оставил Эймонда в одном исподнем. — Этого хочешь, мм? — поинтересовался Люцерис гортанно, обдав ушную раковину горячим дыханием, и вдруг сжал его своей огромной ручищей прямиком промеж ног. — Да, — прохрипел Эймонд на грани боли и наслаждения и вдавился сильнее, ничуть не стесняясь своего желания. — Тогда садись-ка на стол, — обещающе улыбнувшись, Люк кивнул ему за спину. — Ноги тебя не удержат, уж я постараюсь. Решив не тратить времени на пустой спор — больно сильно хотелось прочувствовать все обещанные «старания», — Эймонд молча привалился задом к столу. Возбуждение уже топорщило исподнее, беззастенчиво вырисовываясь всей своей формой, и когда Люк, вновь опустившись перед ним на колени, коснулся губами головки прямо сквозь светлую ткань, Эймонд зашёлся надломленным стоном. — Седьмое пекло, — воскликнул он, увидев на своём стволе язык, и с силой вцепился повреждённой рукой в столешницу позади. — Прошу, сними. Люк подчинился сим же мгновением — в просьбах он не отказывал никогда, — и, оставив его ниже пояса беззащитно раздетым, припал к паху всем ртом именно так, как хотелось. Люк знал, как ему нравилось. Знал каждую особенность, каждое слабое место и пользовался, не таясь: трогал, целовал и вылизывал правильно до дрожи в коленях, а сосал так, что перед глазами чернело, и впору было начинать молиться всем известным богам, лишь бы эта прекрасная пытка не заканчивалась никогда. Погрязнув в сладостном забытьи, Эймонд стонал, как последняя шлюха, рычал и кусал пальцы, а перебитой рукой из последних возможностей цеплялся за шею и плечи Люцериса. Каждое движение закованными в сталь пальцами давалось с трудом и болью, но было плевать, ведь кровь, что выступавшая на шее Люцериса под когтями латной перчатки, подхлёстывала его дикую страсть ярче самого жгучего афродизиака. В какой-то момент Эймонд скосил затуманенный удовольствием взор вниз и заметил, что свободная рука Люцериса гуляет у него между ног. — Я не разрешал себя трогать! — рыкнул он, вынырнув из марева собственного удовольствия, и стиснул латной перчаткой тёмные кудри. Его член с хлюпаньем вышел из жаркого плена. — Прости, любовь моя, — шепнул Люк, потеревшись щекой о его бедро. — Я забылся. Растянув губы в дьявольской белозубой улыбке, Люк подмигнул ему правым глазом, взялся обеими руками за голые бёдра и заглотил снова. Сразу до основания. Надолго Эймонда не хватило: стоило жару глотки сжаться на большей части длины, как финал подступил беспощадно близко. Предупреждать Эймонд не стал — знал, что имеет полное право закончить в податливый рот, а если Люцерис и не захочет, то всегда сможет отстраниться в последний момент, подставляя лицо или грудь. Но он не отстранился. Проглотил всё до капли, а оторвавшись — медленно обвёл языком покрасневшие губы. — Я заслужил твоё прощение? — спросил Люк глуховато, не поднимаясь с колен. Эймонд вымученно хмыкнул в ответ и опёрся здоровой рукой о столешницу. — Я могу сделать это ещё раз, — выдохнул Люк, припухшими губами коснувшись внутренней стороны бедра в нежном поцелуе. — И снова. Могу делать хоть до завтрашнего дня, пока не сотру губы в кровь. Или пока ты не велишь остановиться, — шептал он, касаясь губами чувствительной кожи в миллиметрах от паха. — Но сюда в любой момент могут прийти, так что лучше пойдём в замок. Уединимся в покоях. Там я буду весь твой столько, сколько захочешь. Целый год из твоей постели не выберусь, хоть цепями прикуй, обещаю. Но сперва давай снимем все оставшиеся латы, прошу. — Нет, — сообщил Эймонд с мстительным наслаждением: отказы племяннику сразу после финала давались тяжелее, чем первый полёт, но оттого были столь триумфальны. Люцерис с искренней болью глянул на его закованную в перчатку руку. — Любовь моя, ты… — Помолчи, — перебил Эймонд. — Я решил, чем ты заслужишь прощение. Пока лёд падает с неба, ты будешь со мной. И не заговоришь больше о клятой руке! — добавил он, уже приметив в выражении лица Люка характерное беспокойство. — Но потом ты позволишь мне? — с осторожностью уточнил он. — Что? — скептически поморщился Эймонд. — Позаботиться о твоих ранах. — Потом — позволю. А сейчас позаботься лучше о другом. Люк понятливо потянулся к его паху, но Эймонд упёрся в широкую грудь голой пяткой. — Нет. Раздевайся, — махнул он здоровой рукой и потянулся к кувшину с вином. — Медленно, — добавил он, плеснув в кубок. Оставшись стоять на коленях, Люцерис потянулся к одежде. Он стянул с себя дублет быстрее, чем хотелось, и Эймонд уже собрался было возмутиться несоответствию представления его ожиданиям, как вдруг ореховые глаза сверкнули лукавым прищуром. Рубашку Люк стягивал неспешно и томно, обнажая каждый литой мускул, каждый дюйм бархатистой кожи пленительнее любой танцовщицы с Шёлковой улицы. За штаны он взялся не сразу. Сперва показательно небрежным жестом зачесал назад волосы, выгнувшись так, чтобы мышцы торса эффектно напряглись. Эймонд на этом откровенно порочном зрелище с чувством хлебнул вина, пытаясь остудиться. Бестолку. Ведь когда Люк повёл огрубелой рукой по животу, намеренно цепляя пальцами дорожку вьющихся волос, маняще уходящую за кромку штанов, внутри всё вспыхнуло с новой силой. Эймонд жадно глотнул ещё и вгрызся взглядом в пах Люцериса, наблюдая, как медленно оголяется низ живота, покрытый тёмными волосами лобок и — наконец — налитое кровью возбуждение. — Потрогай себя, — велел Эймонд не своим голосом и вцепился в кубок так, будто тот оставался единственным, что удерживало от падения в пропасть. — Вот, что тебе любо? — хохотнул Люк, без стеснения взявшись ладонью за свой ствол. — Смотреть? Закусив губу наверняка намеренно — не иначе как плеснуть ещё масла в пламя его, Эймонда, страсти — Люк совершил несколько ленивых, длинных движений ладонью от яиц до головки и поднял бесстыжие глаза. — Так тебе нравится? — вопросил снова Люцерис, не дождавшись ответов. — Или мне стоит ускориться? — он тут же продемонстрировал предложенное: резко подкинул бёдра, вбившись тем самым себе прямо в кулак. — Может, наоборот? Опершись рукой об устланную ковром землю, Люцерис слегка отклонился и принялся водить ладонью показательно медленно, но сильно. Эймонд грохнул кубком об стол и сглотнул на сухую, заметив, как большой палец стирает выступившую на навершие каплю смазки. — Хочешь, можешь потрогать и сам, — растянул губы в дерзкой улыбке Люцерис. Эймонд на щедрое предложение лишь показательно хмыкнул. — Или вынудишь меня завершать так, изнывая без твоей ласки? — смоляные брови сложились над переносицей почти трогательно, и Люцерис, явно понимая, что творит, весь подался было навстречу, но отклонился обратно в последний момент. Эймонд выдохнул, уже не пытаясь скрыть своего вновь окрепшего возбуждения, и сжал правую руку в кулак, намереваясь не то вскочить, чтобы врезать Люцерису — «Будет знать, как дразнить!» — не то садануть себе самому, как вдруг за пологом громыхнуло. Сей же миг по шатру заколотило с новой, оглушительной силой. — А погода сегодня бушует попуще тебя, мой любимый, — усмехнулся Люцерис, лаская себя всё быстрее. — Поди-ка сюда, любимый, — зарычал Эймонд, — и я покажу всю глубину своего буйства. Люцерис приблизился сразу, вобрал его в рот со сладостным стоном и принялся сосать так старательно, точно от степени Эймондова удовлетворения зависло нечто большее, чем сама жизнь. Град возобновлялся снова и снова до самого вечера, и перестал колотить по шатру лишь к часу летучей мыши. Люцерис к тому времени успел трижды довести его ртом и один раз, наспех подготовив, взять сзади. После Эймонд утомлённо развалился грудью прямо на столе, не в силах даже свести дрожащие ноги. Так что не стал особо сопротивляться, когда Люк бережно потянул латы с перебитой руки. Та болела и раньше, но слабо. Лишившись каркаса из литых пластин и перчатки, кисть отдалась такой острой болью, что он глухо застонал. Люцерис тут же принялся нашёптывать всякий вздор про любовь и свою вину. Эймонд уже собрался возмутиться, но после горячечного обещания быть рядом хоть до самой зимы принялся молча слушать и запоминать — мало ли, какую ещё клятву Люцерис принесёт в запале мнимой вины. Под конец вечера, когда буря стихла, а Люк со сводящей зубы заботой и с десятком мейстеров носился вокруг его повреждённой руки, Эймонд со странным спокойствием думал об одном: пожалуй, клятые турниры были не так уж плохи.