Пункт сорок два.

Два часа ночи. Легендарная база вымерла, превратившись в лабиринт из бетона, теней и редкого гула вентиляции. Ты шла по коридору жилого блока, едва касаясь босыми ступнями холодного линолеума. В одной руке — шпильки, в другой — початая бутылка ледяного шампанского, прихваченная прямо из ведра со льдом в ресторане. Красный шелк платья шуршал при каждом шаге, а в голове еще приятно шумели миллионы, упавшие на счет после закрытия сделки. На КПП удалось пройти как нож сквозь масло: дежурные ребята, которые на прошлой неделе пили твой дорогущий виски в баре, только прикрыли глаза и приложили палец к губам, пропуская тебя внутрь. Сейчас ты шла туда, где тени казались самыми родными. Дверь в его комнату даже не заперта — Джонни слишком доверяет этому миру. Внутри царил полумрак, и лишь тусклый свет из коридора разрезал пространство, падая на узкую армейскую койку. Сержант спал, но даже во сне его поза выдавала солдата: одна рука под подушкой, тело напряжено и готово к рывку в любую секунду. Он лежал без футболки, натянув одеяло до пояса, и в ночных тенях шрамы на его плечах казались глубокими отметинами. Один шаг внутрь — и аромат парфюма, смесь жасмина, дорогого алкоголя и ночного адреналина, вытеснил стерильный запах оружейного масла. Соуп дернулся. Его глаза распахнулись, и в следующую секунду он уже сидел, а рука инстинктивно метнулась к ножу на тумбочке. Но движение замерло на полпути. Взгляд сфокусировался на алом шелке и на твоей укладке, которая чуть растрепалась от ночного ветра. — Матерь божья… — хрипло выдохнул он, опуская руку и медленно протирая глаза, пытаясь отделить сон от реальности. Голос был низким, пропитанным недоумением. — Это правда ты? Джонни провел ладонью по лицу и снова уставился на дверной проем. Его взор метнулся от твоих босых ступней к вырезу платья, а затем замер на твоих глазах — шальных и торжествующих. Он видел этот мир разным, но вот так — воплощение успеха и праздника посреди ночной базы — это было слишком даже для него. — Ты хоть понимаешь, который час? — он сел на край койки, запустив кисть в жесткий ежик волос, и тихо, коротко рассмеялся, качая головой. — Ты сумасшедшая. Абсолютно. Если Прайс или Газ проснутся и увидят тебя в этом… красном нечто… нас обоих отправят в наряд до конца жизни. В его глазах не было злости — только та самая искра, которую всегда удавалось в нем зажечь. Осмотрев тебя с ног до головы, Соуп задержался на руках, сжимающих туфли. — Ну и? — голос стал ниже, опускаясь до заговорщицкого шепота, в котором прорезалась его шотландская чертовщинка. — Чью жизнь удалось разрушить, раз пришлось мчаться сюда в два часа ночи подшофе? Давай, выкладывай, пока я не решил, что это галлюцинация от недосыпа. Он кивнул на край своей койки, освобождая место, и протянул руку, чтобы забрать твои каблуки и поставить их на пол. Пальцы случайно коснулись твоей кожи — Мактавиш был обжигающим по сравнению с твоими замерзшими руками. Одно размашистое движение — и пружины армейской койки глухо стонут под твоим весом. Изнутри ты буквально искришь тем самым азартом, который просыпается только после крупного выигрыша. Руки так и летают в воздухе, едва не задевая лицо Соупа, а глаза в полумраке блестят, словно два агата. — Джонни, ты не поверишь! Просто не имеешь права не поверить! — восторженный шепот захлебывается эмоциями. — Это было… боже, это было легендарно! Представь: стол из цельного мрамора, эти накрахмаленные воротнички, которые смотрят на меня так, будто я пришла продавать им лимонад, а не их собственную компанию… А я сижу, потягиваю этот невозможный «Крюг» девяносто шестого года и просто жду. Жду, когда они дойдут до пункта сорок два! И вот этот лысый тип в очках начинает заикаться про риски, а в ответ на его слова я… я просто пододвигаю им контракт и говорю: «Господа, риски — это когда вы завтра проснетесь без этого контракта». И всё! Подпись! Печать! Миллионы, Джонни! Целая куча нулей! Выйдя оттуда, я поняла, что не хочу в клуб к этим пафосным идиотам. Прыгнула в машину, скинула туфли и подумала: «К черту всё, Мактавиш должен это знать!». Сержант чуть наклоняется в твою сторону. Его лицо постепенно расслабляется, уступая место искреннему, почти детскому изумлению. Взгляд прикован к твоим жестикулирующим рукам и к пряди, упавшей на лицо. В глазах читается смесь «ты абсолютно невменяемая» и «господи, как же я скучал по этому безумию». — Подожди, подожди, — он перехватывает твои предплечья своей твердой хваткой, чтобы ты случайно не снесла лампу со стола. Его голос звучит низко, успокаивающе и в то же время заинтригованно. — Тише, ты сейчас всю базу на уши поднимешь. Пункт сорок два, говоришь? И ты примчалась сюда в два часа ночи в платье стоимостью в годовой бюджет моей группы, просто чтобы похвастаться контрактом? Голова Соупа качается из стороны в сторону, но хват не ослабляет — большой палец невольно начинает поглаживать твою кожу. — Ты хоть понимаешь, как дико сейчас здесь смотришься? — Джонни усмехается, и в глазах вспыхивает тот самый огонек, который появляется у него перед хорошей дракой или прыжком с парашютом. — Ты только что призналась в финансовом преступлении века или просто решила напомнить мне, что я выбрал не ту профессию? Сержант подается вперед, и ваши лица оказываются совсем близко. Некоторое время он внимательно изучает твой хитрый прищур и улыбку, пытаясь раскусить твой план, но в итоге сдаётся. — Если ты приехала без трофеев, я выкину тебя обратно за забор, клянусь своим ирокезом. Слова рассыпаются по комнате тихим, торжествующим градом, пока ты, не освобождая рук, игриво ведешь пальцем перед самым носом Мактавиша. Джонни замирает, его голова чуть наклонена вбок, и в тусклом свете лампы видно, как в зрачках пляшут смешинки, смешанные с чем-то более глубоким и теплым. — А-а-а, нет, даже не думай! — летит твой сдавленный возглас, а улыбка сияет так ярко, что, кажется, освещает эту комнату лучше любой лампы. — Ты не имеешь права меня выкидывать. Ты вообще понимаешь, какой ты везунчик? Я ведь могла пойти к Кайлу — он бы точно оценил мой триумф и, возможно, даже предложил бы отметить его танцами на столах в столовой. Или к Прайсу — старик бы ворчал про нарушение режима, но точно бы открыл свою лучшую заначку сигар под такую сделку. А про Саймона я вообще молчу! Представь его лицо, если бы я ввалилась к нему в два часа ночи в этом платье? Он бы либо застрелился от шока, либо… ну, ты сам знаешь. Твой подбородок победно вскидывается вверх, а огонь в тебе разгорается все сильнее. — Но я здесь. С тобой. Ты — мой первый номер, Мактавиш. Так что завязывай ворчать, начинай гордиться и — самое главное — теперь ты обязан меня прятать. Если кто-то из них зайдет и увидит меня раньше, чем я допью это шампанское, я скажу, что это была твоя идея. Короткий, сдавленный смешок тонет в подушках. Сержант крепче перехватывает руку — ту самую, которой его только что дразнили, — и мягко тянет её вниз. Огрубевшие пальцы крепко сжимают кожу, а взгляд на мгновение становится непривычно серьезным. — Ты невыносима, — выдыхает он, и в этом слове восхищения больше, чем в любом изысканном комплименте. — Действительно притащила этот чертов праздник прямо в мою берлогу и теперь требуешь политического убежища? Ладно, твоя взяла. Раз уж я — твой «номер один», придется соответствовать. Резкое, но аккуратное движение — и его тяжелая ладонь перемещается, подхватывая тебя за талию и перетягивая чуть глубже на кровать, подальше от двери. Его действия быстрые и по-военному точные, но в них нет и тени грубости — лишь желание затащить в свой защищенный кокон, укрыв от чужих глаз и строгих уставов. — Сиди тихо, — сержант прижимает палец к своим губам, а глаза азартно блестят в темноте. — Если лейтенант сейчас решит проверить посты и учует твой парфюм за версту, мне придется объяснять, почему в моей комнате пахнет миллионами и шампанским, а не по́том и дегтем. Свободная рука дотягивается до принесенной бутылки, он делает глоток прямо из горла, не сводя пристального взгляда с твоего лица, после чего протягивает стекло тебе. — Ну, за твой пункт сорок два, — голос теперь звучит совсем низко, с той самой хрипотцой, от которой по коже пробегают мурашки. — Рассказывай дальше. Как планируешь тратить эти деньги, пока я тут гнию в караулах? И не вздумай перескакивать с темы — я хочу знать всё, до последнего цента, который удалось вытрясти из тех бедолаг в галстуках. Короткое движение — ты забираешь бутылку. Ледяное шампанское обжигает горло, заставляя на мгновение зажмуриться. Всовываешь бутылку ему почти сразу же, абсолютно не глядя, снова проваливаясь в этот ликующий, лихорадочный шепот. Ты то и дело задеваешь обнаженное плечо, когда руки в очередной раз взмывают вверх, иллюстрируя масштаб триумфа. — Ну-у-у, Джонни, технически выиграла моя компания, а не я сама лично, так что прямо завтра купить себе остров в океане я не смогу… но блин, я бы потратила! — Колено в алом шелке касается его бедра, пока корпус подается еще ближе. — Представь: я бы купила нам всем… нет, не танк, Мактавиш, убери это выражение лица! Я бы купила огромную яхту, черную, как маска Саймона, и мы бы уплыли куда-нибудь, где нет раций, нет приказов и где Прайсу пришлось бы сменить свою панаму на соломенную шляпу с полями! Тихий смех, похожий на рассыпавшийся жемчуг, заполняет комнату при мысли о капитане в таком амплуа. — Я бы закатила такую вечеринку, что о ней бы писали в учебниках истории, а не в ваших секретных отчетах. Знаешь, этот момент, когда понимаешь, что всё сработало? Когда они смотрят на тебя и осознают, что проиграли девчонке в туфлях, которые стоят как их машина? О-о-о, Джонни, это лучше любого десерта! Мактавиш слушает, не перебивая, его лицо теплеет с каждой секундой. Он делает еще один глоток шампанского, глядя на тебя поверх горлышка бутылки, и в глазах читается неподдельный интерес к твоему хаотичному потоку сознания. Для него, человека, чья жизнь расписана по секундам и уставам, твоя спонтанность — это глоток чистого кислорода. — Яхта, значит? И черная, как маска Гоуста? — голова сержанта качается из стороны в сторону, а шотландский акцент становится гуще от сдерживаемого смеха. — Представляешь, как Саймон будет материться, если ты попытаешься затащить его на борт и заставить пить коктейли с зонтиками? Он же скорее вплавь до берега доберется, чем признает, что ему это нравится. Джонни ставит бутылку на тумбочку и вдруг касается пальцами твоего подбородка, чуть приподнимает, заставляя замереть, и заглядывает в глаза. — Ты совсем сумасшедшая, — повторяет он, но теперь это звучит почти как признание в любви. — Приехать сюда, пахнуть всем этим миром, который мы защищаем, но в котором почти не бываем… Ты хоть понимаешь, что ты для нас как… как яркая вспышка среди ночи? И сейчас эта вспышка сидит на моей кровати в два часа ночи и планирует, как нарядить Прайса в соломенную шляпу. Его внимание становится более пристальным, скользя по лицу и задерживаясь на припухших от шампанского губах. — Но раз уж ты выбрала меня своим «убежищем», — голос сержанта понижается до едва слышного рокота, — то придется играть по моим правилам. Сидеть тихо, пить это чертово шампанское и не вздумать сбежать, пока я не решу, что ты достаточно отпраздновала. Ты азартно тычешь его пальцем в плечо, прищурившись, как кошка, которая точно знает, где спрятаны сливки. Соуп на мгновение замирает, вскидывая бровь с притворным возмущением, а на лице четко читается «черт, она меня раскусила». — Только если ты расскажешь мне, что бы сделал сам! — торжественно шепчешь ты, не давая ему вставить ни слова. — Но-о-о! Сначала я хочу шоколадку или еще что-нибудь! Давай, Джонни, доставай, я знаю, что ты вечно что-нибудь тыришь с кухни под покровом ночи. А если у тебя пусто, то пойдешь на дело к Кайлу! Я отправляла в последней посылке тот жутко дорогой шоколад, он просто физически не мог его еще весь слопать! Мактавиш издает тихий, стонущий смешок и прикрывает глаза, качая головой. Ты видишь, как его плечи мелко дрожат от смеха. — Ты не просто гражданская, ты — настоящая угроза национальной безопасности, — бормочет, слегка отстраняясь. — Откуда ты вообще знаешь про мои визиты на кухню? И заставлять меня грабить Газа в два часа ночи… Это же трибунал, не меньше. Если он проснется и увидит, как я ворую его «элитные запасы», он меня прямо там из винтовки и приложит. Шотландец тяжело вздыхает, но в глазах пляшут черти. Он медленно поднимается с койки, демонстрируя свою широкую спину и рельефные мышцы, которые перекатываются под кожей в ночном свете луны. Подходит к своему шкафчику, тихонько ворча под нос что-то про «шантаж и вымогательство», и начинает копаться в вещах. — Ладно, сиди тихо, — бросает через плечо, не оборачиваясь. — К Кайлу я не пойду, жизнь мне еще дорога, но… кажется, у меня завалялось кое-что не хуже его закромов. Мактавиш выуживает из глубины полки небольшую, туго завернутую плитку темного шоколада с морской солью — явно из тех запасов, что он берег на самый черный день, возвращается к кровати, садясь рядом, почти вплотную, и ловко разрывает обертку. — Держи. — Мозолистые пальцы отламывают внушительный кусок. Джонни внимательно наблюдает, как ты довольно жмуришься, забирая шоколад. — А что касается твоего вопроса… билет в один конец, говоришь? Он делает паузу, и его лицо на миг теряет свою беззаботность. Взгляд падает на собственные руки, покрытые мелкими шрамами и следами от пороха, а потом переводится на тебя — на алый шелк, который кажется здесь чем-то инородным. — Знаешь, если бы у меня был такой билет… — его голос становится совсем тихим, почти интимным. — Я бы не купил яхту. Я бы купил старый дом где-нибудь в высокогорье Шотландии. С камином, который вечно дымит, и огромным окном с видом на серое небо. И заставил бы тебя привозить мне это чертово шампанское раз в месяц, просто чтобы ты напоминала мне, что в мире еще существуют другие цвета, кроме камуфляжа и дорожной пыли. Соуп внезапно замолкает, словно сказал лишнего, и быстро отламывает кусочек шоколада себе, чтобы скрыть заминку. — Но это только если в этом доме будет нормальный интернет, — тут же добавляет с привычной усмешкой, пытаясь вернуть разговор в русло шутки. — А то как я буду смотреть, в каких еще нарядах ты грабишь своих миллионеров? Ты расплываешься в довольной улыбке, когда зубы откусывают кусочек шоколада с солью. Вкус идеально смешивается с послевкусием шампанского. Тело блаженно расслабляется, прижимаясь к горячему плечу Шотландца. Напряжение этого дня окончательно уходит, сменяясь приятной негой. — Джонни… — голос сам тянется в тишину, пока ты вспыхиваешь очередной причудой. — Я буду приезжать к тебе каждые пол года в отпуск! Только представь: тишина, горы, дым из камина и никаких звонков от акционеров в шесть утра. Иногда мне так нужно просто выключить телефон и сбежать от всего этого блеска куда-нибудь подальше от цивилизации… туда, где ты будешь ворчать на мой гардероб, а я буду тратить твои запасы шоколада. Ты чуть поворачиваешь голову, смотря на него снизу вверх, и голос становится более мягким, почти ленивым. — Две недели без каблуков и контрактов. Только ты, я, твой дымящий камин и, ладно уж, я так и быть, буду привозить тебе самое лучшее вино и шампанское из своих запасов. Но чур, ты будешь учить меня разжигать этот камин, потому что я в этом деле абсолютно бесполезна. Мактавиш усмехается, и эту вибрацию от тихого смеха в его грудной клетке ты ощущаешь всем телом. Он складывает обертку от шоколада и кладет ее на тумбочку и снова смотрит на тебя. Глаза в полумраке кажутся темнее, а голос опускается до хрипловатого, обволакивающего придыхания. — Две недели, значит? — переспрашивает Джонни, и в его голосе отчетливо слышится легкий вызов. — Боюсь, через три дня в этой глуши ты взвоешь от скуки и начнешь пытаться продать мой дом соседским овцам за двойную цену. Не можешь же просто сидеть на месте, «гражданская». В тебе энергии больше, чем в половине моей группы после ящика энергетиков. Рука Соупа осторожно, едва касаясь кожи, убирает выбившуюся прядь с твоего лица, заправляя её за ухо. Он на мгновение замирает, и в сумерках видно, как строгие черты его лица сглаживаются, становясь непривычно задумчивым для человека, который привык видеть мир исключительно через прицел. — Но идея с вином мне нравится, — добавляет он, возвращая на лицо привычную ухмылку. — И с камином. Хотя, зная тебя, скорее сожжешь весь дом, пытаясь сделать «атмосферное фото», чем хотя бы попытаешься вникнуть в процесс. Джонни снова тянется к бутылке. Он делает глоток и протягивает ее тебе, словно предлагая закрепить этот воображаемый договор о домике в Шотландии. — Ну что, за две недели тишины раз в полгода? — следует легкий салют горлышком. — Или в твоем «пункте сорок два» есть еще какие-то безумные идеи, которые мне стоит знать, прежде чем окончательно поверю в этот план? Вдруг тишину коридора, до этого казавшуюся абсолютной, прорезает тяжелый, мерный скрип армейских ботинок. Этот звук узнаваем из тысячи — твердая походка человека, привыкшего держать всё под контролем. Прайс. Шаги замедляются прямо у порога. Видно, как тень капитана перекрывает тонкую полоску света под дверью. Снаружи доносится приглушенное, ворчливое хмыканье и характерный щелчок зажигалки — Джон явно решил сделать паузу в своем обходе именно здесь. Мактавиш не просто замер — он превратился в каменное изваяние. Властная, шершавая от мозолей ладонь мгновенно накрывает твой рот, мягко, но непреклонно прижимая голову к своей груди. Сержант не шевелится, почти не дышит. В этой звенящей тишине слышно только его бешено колотящееся сердце и чувствуется запах табака, просачивающийся сквозь щель под дверью. — Мактавиш, — голос Прайса снаружи звучит глухо, с характерной хрипотцой. — Я знаю, что ты не спишь. Слышу, как у тебя там что-то звякнуло. Джонни напрягся еще сильнее. Ладонь, накрывавшая твой рот, надавила чуть ощутимее, безмолвно приказывая молчать. В лунном свете профиль сержанта казался высеченным из гранита — челюсть плотно сжата, взгляд стал острым и прикован к дверной ручке, замершей в паре сантиметров от того, чтобы повернуться. Имей совесть, сержант, — Прайс шумно выпустил струю дыма. — Если я учую запах жратвы из столовой в твоем блоке завтра утром — будешь летать в полной выкладке до обеда. И... — капитан замолчал, подозрительно принюхиваясь. — Что за парфюм? Джонни, если ты притащил в казарму освежитель с ароматом жасмина, я тебя самолично выпотрошу. Спи. Шаги начали удаляться. Медленно, тяжело, они затихали в конце бетонного коридора. Соуп не отпускал тебя еще секунд десять, вслушиваясь в каждый шорох. Только когда база снова погрузилась в мертвую ночную тишину, он медленно убрал руку от твоего лица и шумно выдохнул, откидывая голову на стену. В лунном свете его ирокез выглядел серебристым, а лицо бледным от выброса адреналина. — Ты хоть понимаешь, насколько мы были близки к трибуналу? — прошипел он едва слышным басом. Улыбка исчезла с его лица, сменившись строгой серьезностью солдата, осознавшего масштаб нарушения. — Если бы он вошел и увидел тебя... в красном шелке на койке сержанта в два часа ночи... Это был бы конец. Для всех нас. Сержант повернул голову, и его глаза скользнули по твоим открытым плечам, блестящим в холодном свете. В этой темноте платье казалось почти черным, а вся ситуация — запредельно сюрреалистичной. — Ты играешь с огнем, — выдохнул шотландец, перехватывая руку, которой ты так активно жестикулировала минуту назад. Хватка была твердой. — Ты здесь как... бомба замедленного действия. Красивая, дорогая, но чертовски опасная для устава. Джонни замолчал, глядя на бутылку шампанского. На лице на мгновение мелькнуло знакомое озорство, но оно тут же скрылось под маской дисциплины — Сиди здесь. Не смей даже дышать громко. Я проверю коридор через пять минут, и если пусто, решим, что с тобой делать. Но если услышу еще хоть один громкий звук — лично в шкаф запру. Уловила? Резкий выпад вперед — и ты обхватываешь напряженное, покрытое шрамами предплечье. Дерзкий шепот, пропитанный алкоголем и азартом, разрезает густую тишину комнаты, когда ты с неожиданной силой тянешь сержанта на себя, заставляя повалиться обратно на жесткий матрац. — Нет-нет, Джонни, — выдох летит прямо ему в губы, пока он, ошеломленный такой наглостью, тяжело приземляется рядом. — Он уже ушел, тебя проверил, галочку поставил. Всё. Прайс не возвращается дважды, если не пахнет жареным, а пахло только моим жасмином. Лежи. Твои настойчивые руки давят на широкие плечи, вынуждая принять горизонтальное положение. Мышцы под пальцами твердые, застывшие, а дыхание — рваное и горячее. В синем лунном свете, полосами ложащемся на его торс, он выглядит пугающе суровым, сосредоточенным и абсолютно сбитым с толку твоим легкомыслием. — Ты с ума сошла, — чеканит Мактавиш, но не вырывается. Голос звучит низко, вибрируя в самой глубине горла. — Если старик вернется и увидит этот красный шелк на моей койке, я не смогу это объяснить даже под пытками. — Спрячешь меня под одеялом, — парируешь ты с беззаботной улыбкой, устраиваясь удобнее и закидывая ногу в алом разрезе платья поверх его бедра. — Я буду твоим самым секретным объектом на этой базе. Тише воды, ниже травы... ну, после того, как выговорюсь. Соуп замирает, глядя перед собой, а затем медленно поворачивает голову. Взгляд — тяжелый, изучающий, в нем отчетливо видна борьба между армейской дисциплиной и искренним восхищением твоей смелостью. Он натягивает край колючего одеяла, накрывая твои голые плечи и ноги, словно создавая этот крошечный, защищенный от всего мира кокон. Секунда — и он с тихим выдохом ложится рядом, окончательно сдаваясь. — Под одеялом, значит? — слышится короткий, но азартный смешок. — Ладно. Раз уж ты решила превратить мою комнату в штаб-квартиру своего триумфа... рассказывай. Но если я услышу хоть один скрип в коридоре, ты исчезаешь под этим одеялом быстрее, чем летит пуля. Поняла? Тяжелая ладонь ложится тебе на талию, фиксируя тебя на месте, и ты чувствуешь, как его уверенная рука сжимает ткань твоего платья. В этой темноте, среди запахов пороха и жасмина, кажется, что весь мир за пределами этой комнаты просто перестал существовать. Шелковая ткань едва слышно шуршит, когда ты перекатываешься ближе к стене, с головой зарываясь в армейское одеяло. Узкая койка явно не была рассчитана на двоих, тем более на взбалмошную диву в вечернем наряде. Тебе приходится буквально втиснуться в пространство между боком Мактавиша и краем матраца. Вжимаясь в него — жесткого, пахнущего порохом, — ты ловишь себя на мысли, что именно этого тебе и не хватало. Просто лежать вот так — и знать, что ты дома. Даже если этот дом — казарма и пахнет оружейным маслом. — Знаешь, Джонни... — снова начинаешь бормотать, едва удается найти удобное положение, уткнувшись носом в твердое плечо. — Самое смешное было в конце. Когда этот главный юрист, такой весь из себя сухой и правильный, вдруг уронил ручку, потому что я невзначай упомянула, что завтра улетаю... ну, я сказала «в горы», не уточняя, что на военную базу к самому невыносимому сержанту в мире. У него так затряслись руки! Он думал, я еду подписывать контракт с их конкурентами в Швейцарию! Тихий, утробный звук, похожий на сдавленный смех, вырывается из груди Соупа. Его надежная ладонь ложится между лопаток, притягивая тебя еще ближе. В этой тесноте, под аккомпанемент твоего восторженного бормотания, вся его серьезность окончательно капитулирует. Его пальцы лениво перебирают пряди твоих волос, пока глаза направлены в потолок, на котором пляшут тени от лунного света. — Значит, Швейцария? — переспрашивает Джонни, и в голосе сквозит та самая хрипотца, которая появляется только после долгих часов молчания в засаде. — Подставила бедолагу, просто чтобы поскорее сбежать сюда? Абсолютно неисправима. Пока весь финансовый мир гадает, какой стратегический ход будет следующим, ты лежишь в казарме и греешься под казенным одеялом. Мактавиш замолкает на мгновение, прислушиваясь к ночным звукам базы, но хватка на твоей спине не слабеет. Напротив, он словно закрывает тебя собой от всего внешнего мира: от Прайса, от уставов и от той ответственности, которая ждет за пределами этих ворот. — Рассказывай дальше, — голос становится еще тише, превращаясь в едва различимый рокот. — Что еще им наплела? Хочу услышать, как именно удалось довести их до предынфарктного состояния, прежде чем ты решишь вырубиться у меня на плече.