Обезболивающее

Нью-Йорк, 2014

Борис тормозит его, когда они уже падают раздетыми в постель. Упирается коленом в живот, неожиданно жёсткий, сосредоточенный, ни следа томной растерянности. — Надень резинку, — произносит он, глядя в лицо Тео, словно именно эту фразу, одну из многих, нужно осознать и прочувствовать. — Ага... Да, сейчас, — Тео, словно врезавшийся с разбегу в стену, теряется в пространстве. Где-то у него было. Где? Когда он последний раз?.. — Поттер, — пальцы Бориса удерживают его за подбородок. Грубо, настойчиво, словно Борис не лежит под ним, раскинув колени, а до сих пор контролирует всё происходящее. — Посмотри на меня, ладно? Я не хочу доставить тебе проблем, ты понял? — Я понял, — послушно отзывается Тео, на самом деле не понимая ничего. — Найди там... В правом кармане у меня... Вытряхивая пачку презервативов из горы одежды Тео пытается осознать. Не то чтобы он думал хоть раз, что Борис всё это время хранит ему верность. Не то чтобы он не понимал, что такое Борис, и в каких кругах вращается. Но реальность похожа на выплеснутый в лицо стакан воды. Впрочем, даже это ничуть не отрезвляет. Резинка с трудом раскатывается по члену. Борис бессовестно пялится, закинув руки за голову. Он похож на себя и не похож. Несколько старых шрамов, хорошо знакомых Тео, и совершенно новые чужие отметины. Сухие рельефные мышцы, каких не было раньше. Не в пятнадцать лет. Только взгляд такой же, тот самый взгляд, который и в прошлой жизни делал неуютно до мурашек вдоль взмокшего хребта. — Понежнее только давай, — предупреждает Борис, но сам тут же подталкивает ступней, тянет на себя. — S takim herom nado orudovat’ akkuratnee, da? — Я не понимаю, — Тео не входит внутрь, но ложится на него, чтобы не видеть эти новые, нанесенные кем-то другим, шрамы, особенно самый длинный под ключицей. Наощупь тоже всё совершенно иначе. Раньше он мог бы свернуться клубком, подкатившись Борису под локоть. — Сколько у тебя было девочек? — Внезапно спрашивает Борис, перебирая пальцами волосы на загривке. — Нет, неважно, сколько. Любая бы сказала, что поосторожней. — Хочешь — наоборот? — С пьяной щедростью предлагает Тео. Чёрт его знает, что будет, если Борис вдруг согласится. Но это Борис. Он никогда не делал больно нарочно и с умыслом. — Вот ещё, — пальцы оставляют в покое волосы, проходятся вдоль позвоночника, одна рука цепко перехватывает член Тео. Дрочит, чтобы окончательно затвердел. — Viebi menya, Potter, я, может быть, даже хочу попробовать, ya moget bit’ skuchal po tebe, по тому, как ты трахаешь, я же помню, как... — Заткнись, — Тео отводит его руку в сторону, пока ещё не успел кончить только от этой ласки. «На книжной полке у окна», — запоздало озаряет его. Китси никогда не согласилась бы на что-то хоть немного нетрадиционное, но смазка всё равно постоянно валяется рядом с презервативами. Так просто легче и приятнее. Брошенный им Борис подтягивает себя выше на постели, устраивается среди подушек, с интересом наблюдая. Раньше это была спокойная томность, почти равнодушие. Ощущение, что они могут уснуть, целуясь, и так и не дойти до самого главного. Теперь — это чувство, что как только Тео приблизится, в него вцепятся до синяков. Правда ли Борис скучал именно по нему? Или просто вот такой он, новый Борис, не оставляющий старым воспоминаниям ни единого шанса? Пальцы входят гладко и глубоко, но с достаточным усилием, чтобы усомниться — стоит ли им так торопиться? — Я тебе сделаю больно. Борис отрицательно мотает головой, не придавая предупреждению никакого значения. — Борис, я серьезно. — Да куда уж серьёзнее, — усмехается Борис. Упираясь пятками в постель, аккуратно сдвигается, трахая себя вставленными пальцами. — Просто до смерти серьезно. Значит, теперь не хочешь меня больше, да, Поттер? Его улыбка такая наглая. Провокационная, ничуть не испуганная. Такая, что Тео в очередной раз покупается. Всего только раз дёргается отстраниться, когда Борис испускает длинный болезненный стон, но сразу получает ощутимый пинок пяткой по пояснице. И толкается глубже. Борис, с немигающе распахнутыми тёмными глазами, с мелкими каплями пота на виске, быстро сорвано дышащий ртом, Борис всё ещё сам контролирует происходящее. Тащит Тео за собой, не давая ни шанса принять решение. Борис всё ещё его Борис.

Лас-Вегас, 2005

Борис заявляется даже ещё не поздним вечером. Около десяти. Стоит на пороге, хлюпая разбитым носом, под которым размазана кровь. Руки тоже в крови, и пара капель темнеет на футболке. — Можно, я у тебя переночую? — Обычно он и не спрашивает, отодвигает Тео плечом с дороги и входит в дом, сразу начиная о чём-то рассказывать. Сегодня что-то идёт не так. — Можно, конечно, — слегка удивляется Тео. Борис и так постоянно остаётся на ночь, ничего не обговаривая заранее — стоило ли спрашивать в этот раз, один из многих? — А если на несколько дней? — Борис проскальзывает в ванную и Тео следует за ним. Ничего нового он там не увидит. Борис плещет водой себе в лицо, аккуратно смывая потёки засохшей крови. — У тебя отец приехал? — Наконец догадывается Тео. Хотя догадаться не сложно. Это всегда отец. В школе Бориса не трогают, одни обходят стороной, другие почти дружелюбно перешучиваются с ним, но никто не сцепился бы до полноценной драки. — Ага, — с очень наигранным равнодушием соглашается Борис. — Пришел пьяный, радостный такой, сука. Уебал мордой, нагнул и... — Что — и? — В горле как-то резко сохнет и хочется согнать Бориса в сторону, чтобы хлебнуть воды из-под крана. — Тебя в больницу надо? Борис, какого хера, отвечай на вопросы. Отец Бориса так и остался в памяти Тео ощущением холодной непроходящей жути. Равнодушно сидящий за столом худощавый мужчина, который в одну секунду может вскочить и начать избивать сына чем угодно, что попадётся в руки. Но бил он уже не один раз даже на памяти Тео, и всегда Борис относился к этому с легкомысленной небрежностью. В этот раз он сжимает губы, так и не говоря ни слова, бросает полотенце на бортике ванны, и манит Тео за собой пальцем. Правда, выбивается из роли, проходя мимо кухни и быстро заглянув туда — нельзя ли что-то стащить со стола. — Я тебе сэндвич сделаю, рассказывай уже, — теперь сам Тео подталкивает его в сторону своей комнаты. Борис не хромает, футболка с коротким рукавом открывает руки — на них нет даже синяков. Всплывает в памяти упоминание про сломанное ребро, но с любопытством дёргающий распухшим носом Борис не выглядит так, словно у него повреждены ребра. — Не знаю я, сам посмотри, — он одним движением стягивает футболку, обнажая те самые торчащие ребра и длинный хребет. Вся спина располосована синевато-алыми кровоподтёками. — Ты себя видел вообще? — Изумляется Тео, невольно потянувшись погладить самый основательный синяк. Но одёргивает себя, не успев коснуться. — Как я себя увижу со спины, дурак? — Равнодушно возражает Борис. Он так и стоит, не сняв до конца футболку, словно окончательно запутался в ней и застрял. — Чего там? — Ничего, оденься, — Тео отодвигается от него на шаг. На первый взгляд кажется, что кожа не прорвана до крови, так что футболка не должна прилипнуть к ранкам. — Хочешь в больницу? — Зачем она мне? Чтобы за мной потом опека носилась по всему городу? — Борис снова натягивает футболку и становится совсем чуть-чуть легче. — Просто переночую у тебя, не усложняй, ладно? — Ладно, — с неожиданно тяжёлым сердцем соглашается Тео, но ведь Борис кругом прав. Что хорошего для них могут сделать люди из опеки? — Сделать тебе поесть, да? — Хлеб с маслом, — требует Борис. — И сыр. Пластиками. У вас есть сыр? — Я посмотрю. — Надо было стащить, вот дурак... — Непонятно, кого из них двоих, упрекает Борис, устраиваясь на кровати и сворачивая вокруг себя гнездо из одеяла. Сыра, конечно же, нет. Тео делает ему хлеб с маслом, и на ту же тарелку сгребает остатки холодных наггетсов. Черный чай, три кусочка сахара. — Что ты ему сделал? — Ничего особого. Всё, как обычно, — Борис сосредоточенно жуёт, шумно сопя покрасневшим носом. Миссис Дженкинс, школьный мозгоправ, как-то раз говорила Тео, что самое хреновое, что может стрястись, кроме самого основного дерьма, это то, что жертву начинают обвинять другие. Глупый был разговор. По какой-то непонятной причине это отложилось в памяти. — Он не должен был так, даже если ты накосячил, — заключает Тео, ощущая себя полным идиотом, явно неспособным к психотерапии. — Ему это скажи, — фыркает Борис. Он понемногу оттаивает и снова становится привычным. Лёгким, ничего не принимающим всерьез. На секунду Тео и правда пытается представить, что сказал бы, если бы мистер Павликовский появился у них на пороге вслед за Борисом. Ничего, скорее всего. Затаённый ужас перед этим человеком оказывается больше, чем способность говорить. Но ведь Борис не давал ему адреса. Даже фамилию настоящую не сказал — с облегчением вспоминает Тео. Оказывается, это была не пустая предосторожность. У Бориса с собой нет ничего, даже школьной сумки, так что приходится найти в аптечке самое обычное обезболивающее, крупные белые таблетки в глянцевой оболочке. Тео засовывает их в рот Борису с усилием, словно псине и заставляет запить остатками чая, чтобы точно проглотил. — Больше нет ничего. Хочешь, попрошу Ксандру купить мазь? Она часа в три вернётся со смены. — Не хочу. И болтай перед ней поменьше, понял? — Борис избавляется от тарелки и чашки, спустив их на грязный пол, и устраивается удобнее на боку. — Я не болтаю. — Ну и не болтай. Поттер? — Борис легко, словно вода, просачивается ладонью между телом Тео и продавленным матрасом. Тащит на себя, тянет второй рукой за талию. — Ты чего? — Тео зависает над ним на локтях, лишь чудом не заехав по и так разбитому носу. Внизу так легко отстраниться не получается. Колени Бориса сжимают его бока, пах тесно прижимается к паху, очень ощутимо в лёгких летних шортах. Борис на секунду изумлённо распахивает глаза, но это не возбуждение. Просто боль от того, как Тео вжимает его лопатками в кровать. — Сдашь меня, если я убью отца? — Что? — Что услышал. Сдашь меня полиции, Поттер? — Господи, блядь, — Тео пытается отстраниться и перекатиться на свободную половину кровати, но его жёстко удерживают. Руки Бориса замком сцеплены на пояснице. — Никому я тебя не собираюсь сдавать. Ты совсем сегодня умом поехал? — Молодец какой. И поможешь мне закопать труп? — Лицо у Бориса одновременно насмешливое и слишком серьёзное. А что если... Если он уже? — Ебанутый. Нас поймают сразу же. — Если «нас» — это значит, поможешь? — Помогу, — соглашается Тео. С ним нельзя не соглашаться, с таким Борисом, который обезумевше смеётся под тобой, пошло раздвинув колени и вздрагивая от боли. — Хороший. Такой у меня хороший, за что ты мне, а? — Борис неожиданно — ожидаемо — даже долгожданно — целует его в щёку, в скулу, в переносицу. — Ты его правда? Или просто врёшь? — Обречённо уточняет Тео. Меньше всего хочется подниматься с кровати — первым же шагом в новый кошмар. — Вру, конечно. Дома он бухает. Два дня ещё не уедет в командировку, сука. Хотя бы в этот раз боги оказываются достаточно милостивы. Тео бездумно наклоняется и целует Бориса, не в губы, целует сгоревшую на солнце кожу в россыпи едва заметных веснушек. — Ну, чего... Чего ты меня, как покойника. — Пальцы Бориса перехватывают его за подбородок. Грубые, жёсткие. — Я тоже живой ещё. Давай по-нормальному. Если хочешь, конечно, — торопливо оговаривается он, словно обязательно нужно напомнить, что Тео происходящее гораздо нужнее. Ксандра приходит в четвертом часу утра, и они с Борисом долго шумят на кухне, пока не будят Тео окончательно. Он тащится в ярко освещённое помещение, находу протирая очки полой рубашки. Конечно же, Борис стоит перед Ксандрой во всей красе, демонстрируя располосованную спину и наслаждается ее расстроенными взвизгами. Хочется закрыть глаза и снова оказаться в собственной постели, в темноте и одиночестве, захлопнув дверь на замок.

***

Об этом мы никогда не говорили, все было не совсем взаправдашним — собираясь в школу, мы швырялись ботинками, поливали друг друга водой, разжевывали аспирин от похмелья, смеялись и шутили всю дорогу до автобусной остановки. Я знал, что люди подумают совсем не то, если узнают, и не хотел, чтобы кто-то узнал, и знал еще, что Борис этого тоже не хочет, и в то же время его это все, похоже, ни капли не волновало, так что я был почти на сто процентов уверен — это все дурачества, не стоит брать в голову, тревожиться не о чем. И все-таки я не раз задумывался, а может, стоит набраться духу и что-нибудь сказать: провести какую-то черту, прояснить все, убедиться раз и навсегда, что он все понял правильно.

Нью-Йорк, 2014

Оказывается, Тео помнит, как это, держать Бориса под ребра. Держать его, когда он пытается доебаться до соседской псины, или высовывается в окно автобуса. Когда он блюёт, перекинувшись через перила моста, словно собрался свалиться вниз. Первые несколько раз держать было очень страшно. Сломанное и сросшееся ребро слева — Тео знал и боялся случайно коснуться его, как боятся прикосновением безо всякого умысла добить бездомную кошку. Потом полегчало. Оказалось, что Бориса очень удобно подхватывать поперек живота и держать. Только так и получалось — двумя руками вокруг корпуса — иначе Тео не хватило бы ни роста, ни силы. Ребра торчали. Пятнадцатилетний Борис — он вообще весь состоял из острых углов и обтянутых кожей костей, но ребра торчали до неприличия. Они как будто отпечатались навсегда на ладонях Тео, словно тот схватился за раскалённый металл. В Нью-Йорке показалось, что стало лучше. Что Борис не только стал выше ростом, но как-то выправился, оформился в красивого молодого мужчину. Очень гармонично сложенного. Поджарого, худого, но без этой хрупкой чахоточной изможденности. А потом — два месяца на героине, редкие появления пару раз в неделю, отоспаться и снова пропасть. И под ладонью снова знакомый частокол костей. — Хочешь? У меня резинки в пальто лежат, неохота вставать, — не оборачиваясь, еле ворочая языком, выговаривает Борис. Подвигается вплотную, прижимается ягодицами к паху, спиной к груди. — Спи давай. Спишь ведь уже, — Тео длинно гладит его от ключиц до паха. Чувствует, что о возбуждении нет и речи. — Да почему... Если ты хочешь... — Борис вяло пытается спорить, но больше ничего не предпринимает. Позволяет гладить себя, как кошку, по всему тощему телу. Из всего их вечернего разговора в голове засело только одна мысль. Тео всегда знал, что Ксандра трахнет Бориса. Это было как-то до стыдного очевидно, глядя на них. Очевидно и противно. Но обвинить их в чем-то не получалось — пока Тео был рядом, они держали себя в руках. Пятнадцатилетнего Бориса хотелось не трахать. Запереть дома, наверное. Нормально кормить, чтобы синяки не проступали на коже от каждого касания. Иногда — заткнуть ударом в зубы, когда он слишком уж сильно бесил. Но не трахать. Только Ксандра всегда была тупой пиздой. А Борис и в пятнадцать, особенно в пятнадцать, был достаточно падок на любое проявление заботы. Достаточно, чтобы отлизывать этой суке и засовывать в неё свой член. Почему бы нет, когда женщина постарше предлагает тебе пристроиться. По крайней мере, Тео всего этого уже не застал.

Нью-Йорк, 2014

— Знаешь, как называется то, что она с тобой делала? — Тео старается не смотреть на него, сосредоточенно нарезая томат почти прозрачными ломтиками. Борис ходит вокруг, выбирая момент, чтобы сунуться под нож, и курит сигарету, с брезгливым выражением лица зажав ее зубами. — Что? Ксандра? Так ты из-за неё злишься? Da nu tebia. Это было так давно, что она меня и не вспомнит уже. — Какая к черту разница, вспомнит или нет? — Поттер, — Борис приближается к нему, но не обнимает. Опирается локтем на стол и заглядывает в лицо, как бы Тео ни пытался ускользнуть от этого взгляда. — Поттер, pogliadi-ka na menya, а ты ведь вырос ханжой. Невероятно. А я уж думал, что успел тебя окончательно испортить. Борису смешно. Тео отодвигает его от себя локтем. — Я рад вообще-то, — объявляет Борис и, пользуясь секундным недоумением Тео, все же тащит помидор с доски. — В смысле, не тому, что ты стал таким серьёзным строгим буржуа. А тому, что все у тебя сложилось хорошо и без нас с Ксандрой. Она не то чтобы плохая, совсем даже не плохая. Но я иногда думал тебе позвонить и спросить, чем помочь — а потом посмотришь вокруг... И чем бы я помог. Денег и тех не было. — Да всё в порядке, — раздражение на Ксандру моментально сменяется сентиментальной нежностью к Борису. Абсолютно бедовый, брошенный в одиночестве, он, стало быть, чувствовал себя виноватым. — Хоби меня принял сразу. Сразу с автобуса, так что даже и рассказывать не о чем. Он славный вообще-то, в чём бы ты его ни подозревал. Вообще-то всё случилось не так. После автобуса был сумеречный городской парк и тот странный тип, смотревший на Тео неприятным пугающим сальным взглядом, и смеявшийся вслед. Но, наверное, это можно счесть полной ерундой по сравнению с тем, что происходило в жизни Бориса. И, на самом деле, это Тео должен был позвонить и спросить, что может сделать. Но им было пятнадцать и смысла нет обвинять в чём-то даже самого себя прошлого.

***

Борис ждёт, пока он переберёт квитанции. Сидит в обитом бархатом кресле, листая ленту в телефоне. Потом, словно опомнившись, заменяет его газетой, стащив её с рабочего стола Хоби. С газетой смотрится лучше. Тео иногда бросает на него короткие взгляды, невольно поощряя этот флирт. Борис в винтажном кресле, широким жестом скинувший пальто, улыбающийся из-за газетного листа... Он выглядит очень хорошо. И всё равно чуждо этому пространству. Он почти красив, хотя бы на взгляд самого Тео, как может быть красив обычный мужчина без следа женственности. Но в нём прекрасно читается вся та уличная жизнь, которой Тео лишь чудом избежал. Даже не по шраму под глазом, его-то можно и не заметить — Тео просто знает, что это есть, если внимательно приглядеться. Наверное, по манере двигаться, по повадкам. Те, кто обычно приходит в это место, чтобы оставить в руках Хоби кругленькую сумму, двигаются иначе. Спокойнее. Беззащитнее. Они мысленно прицениваются к каждому предмету — стоит ли он своих денег? Впишется ли в тщательно выверенный интерьер? Борис же, даже зная навскидку, за столько можно толкнуть антиквариат на чёрном рынке, реагирует как ребенок, внезапно допущенный в огромный магазин игрушек. Крутится на месте, рассматривая всё вокруг себя. Потом выбирает это самое кресло, чтобы позировать в нём с газетой. И даже послушно прячет сигарету куда-то в карман, когда Тео запрещает курить над растворителем. — Скажи уже, что хочешь сказать, — Тео в очередной раз поднимает голову и наталкивается на прямой вопросительный взгляд. — Этот стол очень дорогой? — Борис указывает пальцем на широкий массивный дубовый стол. Проклятый стол, который они едва занесли в этот зал, и Тео старается не думать о том, как грузчики собираются его забирать. — Это красное дерево и палисандр, тридцатые годы, — дотошно уточняет Тео. — Трахни меня на нём, — Борис складывает газету на коленях и откидывает голову, мечтательно улыбаясь. Окончательно сбивает с мысли. Как в школе, когда самому Борису всё давалось легко, кроме английского, а Тео постоянно залипал, пялясь на него, и терял нить урока. Тео очень медленно поднимается и подходит к нему. Пытается сформулировать, хотя бы только в голове, что изменилось между ними. Кажется, Борис всегда был главным и тащил его за собой туда, куда сам хотел. Кажется, именно он всегда предлагал, провоцировал, уговаривал. А Тео оставалось только соглашаться. И вместе с тем... Сложно вспомнить хоть что-то, что Борис делал бы только для себя. Кажется, вся их жизнь в Вегасе крутилась именно вокруг Тео, его ночных кошмаров, школьных оценок, воспоминаний и привычек. Как и теперь? Ему как будто бы подали мяч — и дальше только ожидание. Борис раздвигает колени, позволяя подойти вплотную. Запрокидывает голову, глядя снизу вверх — так удобно, на уровне рёбер, чуть выше паха, достаточно лишь наклониться, и оба они думают именно об этом. — Я не буду тебя трахать на столе, — Тео касается его виска, коротких прядей волос. Раньше их можно было заправить за ухо. Двадцатипятилетний Борис больше мужчина, чем пятнадцатилетний, вот уж открытие, кто бы мог подумать. Тео обводит пальцем линию челюсти, останавливается на губах. Борис приоткрывает рот, трогает подушечку указательного языком, зажимает зубами, но не до боли. Вечно какие-то лисьи игры. — Добряк Хоби будет ругаться, да, Поттер? — Нет, — Тео наклоняется к нему, лицом к лицу, губы в губы, чтобы ощутить, как Борис торопливо дышит через рот. — Там ещё не высох лак, его вообще нельзя трогать. — Suka, — любовно заключает Борис и начинает ржать. Откровенно ржать, уже безо всякого желания показаться привлекательнее. — Tak otodrat’, chtob potom otdirat'. — Переведи, я не понимаю. — На английском уже не смешно. Ну хотя бы поцелуй тогда, раз уж оторвался от работы. Конечно, Тео его целует. Так, как научился на Китси. Так, чтобы оставить уже возбужденного и вернуться к своим бумагам с торжествующей улыбкой. — У нас ещё планы на вечер, — напоминает он. — Венская опера, — подсказывает Борис. — Авангардистский спектакль. Тебе понравится. — Конечно, мне понравится, сто лет не бывал в театре, — Борис широко зевает и возвращается к новостной ленте в телефоне.

Лас-Вегас, 2005

Август внезапно становится месяцем, когда Тео раз и навсегда решает, что никаких больше таблеток. Приходить в себя доводилось по-разному. И в собственной постели, и на краю бассейна, и посреди заброшенной дороги к дому Бориса. Но впервые, очнувшись, он не может вдохнуть. Дёргается, пытаясь схватиться руками за лицо, но и это не получается сделать. Секундная паника ударяет в мозг так ярко и оглушительно, словно взрыв флуоресцентной краски. — Тео, — произносит Борис. Вероятно, он говорит это в тысячный уже раз, но только сейчас голос наконец доходит до сознания Тео. Не только голос. Рука, которая заламывает ему кисти, это рука Бориса. Тощее тело, прижавшееся к нему со спины — это Борис. И тот же самый Борис давит ладонью ему на загривок, окуная лицом в ледяную воду. Вот почему невозможно было дышать. — Очухался что ли, да? Борис звучит устало. Напирает всем телом, словно сам уже не может стоять на ногах. Лёгкий, но жёсткий, костлявый. И не выпускает руки, словно не до конца уверен в Тео. — Поттер? Ну, скажи, попустило уже? Или я тебя снова притоплю kak kotenka blyadskogo. Тео искренне хотел бы ответить, но никак не может толком вдохнуть, только судорожно хватает воздух губами. Вместо слов изо рта вырывается кашель, а потом слабый стон. — Больно? — Обеспокоенный Борис наконец отпускает его запястье, ещё сильнее прижимаясь к спине. Лучше не становится, занемевшая рука не ощущается, но Тео испуганно опирается локтем о бортик раковины на случай, если его снова начнут пригибать к воде. — Поттер, блядь, — Борис убирает ему волосы с лица, вытирает влагу такой же абсолютно мокрой ладонью. Он и сам-то весь с ног до головы мокрый, взъерошенный. — Что ты творишь? — наконец удается выговорить Тео. — Я? Я творю? — огромные беспросветно черные глазищи распахиваются ещё сильнее, и Борис становится похож на обозленную ласку. Что-то тонкое, гибкое, скалящее мелкие острые зубки. — Ты поехавший просто. Делай, что хочешь тогда, я с тобой zaebalsya. Без тесно прижавшегося тела становится очень холодно. Футболка ледяная от воды. Тео сдирает её с себя по дороге в спальню, торопливо находит в шкафу чистую и натягивает на мокрое тело. Колени дрожат. Подумав пару секунд, достает ещё одну и несёт Борису на кухню. Тот злобно фыркает в ответ, с ногами устроившись на табурете, и запускает ложку в банку с арахисовой пастой. — Ненавижу тебя обдолбанного, — вдруг заключает он. Борис. Тот самый, который оставляет таблетки на тумбочке и притаскивает теплое пиво в мягких жестянках вместо пачки школьных тетрадей. — Я ничего не помню. Какого черта? — Тео запускает в него чистой футболкой. Запястье всё ещё саднит. Он и раньше предполагал, конечно, что Борис может смять его как первоклашку. Но наглядная демонстрация чужого превосходства почему-то очень злит. — Ты чуть с собой не покончил, идиот. Чокнутый Тео, как будто я нанимался тут, — Борис продолжает что-то ещё невнятно бубнить, удерживая ложку во рту, но, кажется, даже не на русском, потому что Тео не может разобрать ни слова. Неожиданно громко щелкает вскипевший чайник.

Нью-Йорк, 2014

— Что случилось тогда в августе? — В каком августе? — Борис не слушает его и не вдумывается, по-звериному поведя головой просто на звук голоса. — В том августе, — с нажимом повторяет Тео. Как будто этих августов у них двоих было бесконечно много и нельзя было запомнить. — А. Об этом-то... Правда что ли так и не вспомнил? — Правда. Этот эпизод остаётся в его памяти просто странным днём, когда Борис чуть не заставил его захлебнуться в плохо вымытой раковине, а потом звучно послал нахуй на польском. — Ты тогда пытался сброситься с моста. Над железной дорогой. Торчал там на перилах, ждал, когда поедет поезд. Мало тебе казалось просто razebatsya об рельсы с высоты, хотел, чтобы сверху размазало локомотивом. Борис рассказывает равнодушно, не смеётся и не упрекает, задумчиво обшаривает мятые брюки в поисках сигаретной пачки. — Не помню, — даже с усилием у Тео не получается воскресить в памяти начало всей истории. — Я так боялся, что руку тебе сломаю, — Борис выдыхает дым в потолок и прикрывает глаза, становясь вдруг таким же замученным и уставшим, как в тот день. — Даже не того, что ты нас обоих утащишь вниз. А что перестараюсь где-нибудь и смогу сломать. А ты мелкий такой был, смотреть жалко, но отбивался хуже папки моего. Какой-то мудила нам велел убираться подальше от дороги, даже не попытался мне помочь. Я на тебе лежал минут десять, чтобы ты угомонился, думал, может, камнем по башке пристукнуть и на руках уже утащить. Пожалел как-то правда. — Я не помню. Извини. — Да ладно. Чего там. Как будто я не понимаю. Сам тоже однажды хотел... Не выпуская сигареты из рук, Борис стремительно проводит ногтем по запястью. — Это даже хорошо, что ты забыл. Значит, и не было ничего. Значит, ты теперь даже не помнишь, из-за чего хотел умереть — хорошо. — А ты помнишь? — Тео перехватывает его за руку, разворачивая ладонью вверх. Никаких шрамов на запястье, значит, до дела так и не дошло. — И я тоже не помню. Значит, всё у нас с тобой хорошо, — беззастенчиво врёт ему Борис. Но в этот раз поймать на лжи его невозможно.

Лас-Вегас, 2005

Простудиться в Вегасе — это как вытянуть один из тысячи проигрышный билет. Конечно, это происходит с Тео. Попросить о помощи отца и Ксандру им обоим не приходит в голову. Так что Борис пропадает на полдня, чтобы добыть еды. А Тео умирает от тошноты и озноба, обернувшись тонким одеялом. — Будешь кушать, хочешь? — Борис тычет ему в лицо разноцветными хрустящими пакетиками, и Тео чувствует желание проблеваться прямо в комнате. — Не хочешь, так не хочешь, — сдаётся Борис. — Я тебе сироп украл. От температуры. Он взволнованный, мягкий и суетливый. Как будто даже знает, что делает, но слишком трясется над Тео. — Таблетки не мог? — Не мог я, там надо у фармацевта, а сироп был на кассе. Давай иди сюда, — ложка с обжигающей, воняющей спиртом жижей тычется Тео в губы. Борис назойливо ноет, но приносит воду, какие-то мази и даже носки. Не теплые шерстяные, а цветастые махровые. Но Тео позволяет их на себя натянуть, хуже уже всё равно некуда. Борис тащит его в туалет почти что на руках, и не отпускает ни единой шутки, пока Тео отливает. Борис приносит плед из гостиной, накидывает его поверх одеяла и, раздевшись до трусов, залезает в эту душную тесноту, обнимая Тео за талию. — Ты холодный, — Тео позволяет себя обнять, но морщится. — Это ты горячущий, а я обычный. — А разделся зачем? — Так теплее будет. Так что спи давай, а не пизди. Тео не находит в себе сил спорить. Его живая грелка лежит тихо, не возится, дисциплинированно жмется к его спине. Поппер издает тихий скулеж на полу, а потом гавкает, поняв, что на него не обращают внимания. — Блядь, и ты ещё. Ну иди, иди сюда, иди, маленький, — громким шепотом причитает над ним Борис. — Иди сюда спать? Я потом тебя выведу. Вечером, ладно? Ну сходи нассы на дверь этой сучке Ксандре, что ты хочешь теперь от меня? — Да завалите вы оба, у меня голова сейчас пополам треснет, — Тео вцепляется ногтями в руку Бориса — единственное, до чего может дотянуться, не шевелясь и не усугубляя пульсирующую боль. Поппер прыгает на постель и устраивается в ногах. Этим лечение всё-таки не ограничивается. Когда Тео просыпается ближе к вечеру, над ним уже стоят отец и Ксандра. А Борис жмётся в угол, как бездомная кошка, опасаясь, что его выставят вон. Ксандра приносит таблетки. Отвратительно тараторит, закатывает на них глаза, но наконец убирается на кухню готовить себе ужин, когда Поппер начинает лаять в такт каждой её фразе. Умница малыш. А Борис — предатель, который мог бы не втягивать в эту историю взрослых. Вероятно, он и сам это чувствует, потому что смущённо шмыгает носом и опускает голову, не глядя в лицо. — Таблетки, Поттер, — объявляет он, вытряхивая в горсть сразу несколько разноцветных капсул. — Ну давай, не выёбывайся, я же тебе хочу лучше сделать. Пальцы тычутся Тео в сжатые губы. В какой-то момент кажется очень хорошей идеей не выпутываться из одеяла и собрать таблетки с ладони губами. Пусть Борису станет неловко. Стыдно от этого жеста. Но Борис только улыбается и тащит его в объятия вместе с одеялом. — Лучше теперь, да? Поспи ещё немного и будет лучше. Он вытаскивает откуда-то ещё одну таблетку, закидывает в рот и с хрустом разгрызает. Аскорбинка, аспирин, викодин, Тео даже не пытается угадать, что может валяться в карманах у Бориса. Не ограничившись таблетками, Борис прикуривает сигарету. Тео терпит её ровно две затяжки, а потом начинает надрывно кашлять. — Да что ж такое, vot je bliadstvo, — Борис торопливо топит окурок в стакане с водой. Выдыхает дым в сторону и уже двумя освободившимися руками обнимает Тео за плечи. Лежать на нём Тео неудобно — костлявое плечо, тощий бок, сплошные углы, куда ни ткнись. Борис щёлкает его пальцем по носу, нелепо торчащему из одеял, и начинает мурлыкать какую-то песню ломающимся неуверенным голосом. Pogrzeb — это похороны по-польски. — Я не понимаю. Перескажи... — Обижается Тео. — А, — Борис живописно взмахивает ладонью, наверняка, сожалея, что за пальцами не тянется след сигаретного дыма. — Помрем мы все, Поттер. Хорошо бы вот так, у себя дома, рядом с кем-нибудь, кто... А то может случиться, что в любом помойном закоулке, tak i sdohnesh v kanave, как папенька мой любит говорить. Тео с усилием изворачивается в его руках, чтобы заглянуть в лицо — совершенно спокойное, умиротворенное, лениво подрагивают длинные тёмные ресницы, даже зрачок вполне нормального размера. — Чего ты? — Словно опомнившись, дёргается Борис. — Да пошутил я. Чего у тебя такой пришибленный вид? Борис целует его в висок, не стесняясь сдвинуть в сторону взмокшие от пота волосы, и продолжает что-то негромко напевать.

Нью-Йорк, 2014

Это должен быть самый обычный вечер. Тео приходит в шесть, пораньше убежав из мастерской, чтобы купить продуктов. Швыряет ключи на столик у двери, убирает в морозилку всё, что не понадобится прямо сейчас. Даже успевает открыть ноутбук и перебрать сохраненные плей-листы. Борис иногда раздражающе внимателен к мелочам — вцепиться в один трек и требовать подробностей do posineniya — это его любимое. Тео никогда не понимал, природная это черта или просто побочка употребляемых веществ. В общем, это должен быть до тошноты обычный вечер. Если бы не Борис. Он вваливается в прихожую в расстёгнутом пальто, придерживая одну полу рукой. Словно несёт что-то, скрывая под верхней одеждой. Но Тео по старой привычке моментально угадывает — ничего он не несёт. — Кто тебя? Где ты вообще был? — Он перехватывает Бориса за талию, помогая идти, а не медленно двигаться вдоль стены. — Неважно. Я-то их — сильнее. Ну что ты? — Он мимолётно чмокает Тео в челюсть — куда дотянулся — и радостно улыбается. — Распакуй меня из верхнего, дальше я сам уже... Тео пытается с осторожностью вытянуть из рукава кисть с разбитыми костяшками. — Сломано что-нибудь? Борис? — Где-то внутри зарождается паническая мысль дать Борису пощечину, чтобы он перестал заторможенно молчать. — Да вряд ли. Вряд ли, я сказал, перестань трясти меня, Тео. — Я вызову врача. — Не надо врача, антисептик мне сам найди. Какую-нибудь hyiny, чтобы руку промыть.

***

До руки доходит не скоро. Сперва Борис кое-как раздевается и принимает душ. Тео стоит рядом с приоткрытой дверью, прижавшись лопатками к стене. Ближе его не подпускают. Паниковать тоже запрещено. Спрей для обработки ссадин в пластиковом флаконе противно хлюпает, если потряхивать его в руке. Борис, взъерошенный и толком не вытершийся, выходит из ванной в халате Тео. — Сядем куда-нибудь, а то меня вырубит, — всё-таки сам без помощи доходит до кухни, садится за стол, протянув Тео руку с кровоточащими костяшками. — Давай odnim mahom, чего тянуть-то. По-быстрому получается только обрызгать кожу антисептиком. — Сиди, — указывает Тео, пристально разглядывая мелкие порезы. Это почти то же самое, что он делает в мастерской. Мелкая вдумчивая работа. Выбирать пинцетом мелкие камешки и осколки стекла. Борис не сопротивляется. Свободной рукой подтягивает к себе по столу пакет с продуктами, увлеченно потрошит. Умудряется вскрыть упаковку с сыром, и таскает его по ломтику. Когда ему надоедает, то тянется к ноутбуку и, звучно щёлкнув по кнопке, запускает Селин с середины трека. — Борис. — Да брось. Я сам бы вызвал врача, если бы было надо. Видишь? — Он тянется к карману, вероятно, чтобы вытащить телефон, но вспоминает, что сидит в халате. — Я не помню ни одного раза, когда ты вызывал врача. — Ну нет, вообще-то бывало пару раз. Борис кидает тоскливые взгляды в сторону прихожей. Скорее всего, пошел бы из душа прямо туда искать по карманам заначку с кокаином, если бы Тео не караулил под дверью. — Обезболивающее, — произносит Тео с нажимом. — Таблетки. Сейчас принесу воды. — Неа, — пальцы Бориса выскальзывают из его руки, волоча за собой длинную полоску бинта. — Я сегодня — уже. Не буду одновременно с таблетками. — Обезболивающее тебя не убьет. Даже если ты уже обдолбался. Об этом-то Тео тоже может судить не понаслышке. На своем личном опыте. Выбор между викодином и кокаином, смешать, но не взбалтывать. — Извини, что испортил нам вечер, — Борис деловито доматывает бинт на кисть, затягивает конец, прихватив зубами. — Ну не смотри на меня так. Всё было совершенно случайно. Я сегодня даже и не планировал... — Таскаться на встречу в какое-то гетто за очередной партией наркоты? — Обрывает его Тео. Несколько секунд, пока Борис пытается найти слова, кажется, что сейчас наконец случится скандал. По крайней мере, Тео к нему уже готов. Но Борис неожиданно глубоко вдыхает, сонно смаргивает и прогибается безо всякого сопротивления. — Ну, такой дурак. Проебался, да. Зато теперь у нас отпуск. На неделю минимум. Мириам будет меня подменять.

Лас-Вегас, 2005

Жирная мазь против ссадин валяется в комнате Тео ещё с того самого дня, когда Борис заявился от отца избитым. Сам Борис очень быстро потерял к ней интерес — как только заплывший глаз стал нормально открываться. Дальше приходилось силой укладывать его на лопатки и обрабатывать синяки. Не то чтобы Тео верил, что действительно может к чему-то принудить Бориса, но тот очень легко сдавался, позволял прижать себя коленом, жмурился и мурлыкал нечто очень отдаленно похожее на песню. Это тоже была своеобразная игра, в которой Тео зачем-то позволяли выиграть, а он никак не мог понять — для чего, и куда тянется нить. С солнечными ожогами всё оказывается не так. Борис обиженно скулит, уткнувшись лицом в подушку, и дёргает тощим плечом на каждое резкое движение. Тео даже думает, что стоит пойти стащить у Ксандры из косметички... что-нибудь. Что угодно, лишь бы не возить голыми подушечками пальцев по горячей воспалённой коже. Так обоим сразу бы полегчало. Но почему-то не идёт. Домазывает последние скользкие мутные капли и вытирает пальцы об выпирающие ребра Бориса. — Перевернёшься — сам будешь стирать постельное, — обещает со слабой угрозой. Борис громко показушно вздыхает, тянется весь, напрягая длинные мышцы под тонкой облезающей кожей, но не пытается прекратиться по кровати. — Поцелуй, где болит, — глухо бубнит в подушку. — Мама всегда говорила, надо поцеловать, чтобы прошло. «Мама тебя пусть и целует», — отшутился бы Тео. В какой-нибудь другой жизни, где на слово «мама» не наложен запрет. Хотя Борис к своей, кажется, относится проще. — Точно там, где болит? — Тео безжалостно проводит большим пальцем линию вдоль хребта, давя на острые позвонки. — Ай, блядь! Отъебись, я пошутил, пойди ты нахуй, — дёргается Борис, но все ещё не вырывается всерьез и не пытается перевернуться. — Смерти моей хочешь, zaraza bliad'. — Не ори, — одергивает Тео. Не покрыта облезающими лоскутами кожи только шея, там, где, видимо, была защищена волосами, и поясница на уровне пояса джинсов. Тео бездумно отводит прядки в сторону, обнажая шею — те же выпирающие позвонки — и прижимается губами. Борис издает какой-то недоумевающий вздох. Не ожидал? Волосы у него пахнут сигаретным дымом. Только дымом, никакого шампуня. А теперь, с такой спиной, даже и не загнать его в душ, чтобы не мучить лишний раз. Полоску белой неповрежденной кожи на пояснице Тео не решается поцеловать. Только гладит пальцами, подбирая неаккуратные потёки мази. Борис делает какое-то ответное движение, словно собирается прогнуться, приподнимая задницу, но дёргается и обмякает. Дальше не следует ничего. Тео садится в угол с очередной скучной книгой, предоставляя Борису возможность однообразно и нудно жаловаться на жару. Буквы кажутся чужими и незнакомыми, и словно специально пытаются подальше запрятать свой смысл. Тео безумно мучает мысль, что он мог бы запихать Бориса в душ и бесконечно долго перебирать тяжёлые тёмные пряди волос, но это не более, чем просто мысль.

Нью-Йорк, 2014

Это иллюзорное примирение всё равно не отменяет кокаин. — Ну давай, Поттер, давай, ну pojalyista, я тебя прошу, — Борис сует ему в лицо свёрнутую купюру, и Тео послушно вдыхает. Изображать морализатора надо было раньше. Лет десять ещё назад. — Horoshiy malchik, — смеётся Борис. По тону можно понять, что это какая-то шутка, но Тео её не знает. — Я тебя так люблю, думаю иногда, как рука поднялась испортить. Знаешь, какой ты был? А я вот почему-то до сих пор помню. — Какой? — Глупо переспрашивает Тео. Он предпочёл бы этим вечером выпить и знать, что не контролирует только ноги и язык. Но хотя бы остаётся в себе. — Хороший, — удивлённо поясняет ему Борис. — Зачем ты потащил с собой собаку в Нью-Йорк? — Она ко мне привыкла. — Я к тебе тоже привык. — Я и тебя мог увезти в Нью-Йорк. Давняя обида за то, что Борис не поехал с ним. Правильно сделал, конечно же. Двоих чужих детей Хоби наверняка сдал бы опеке. Борис в этом смысле всегда соображал лучше. Гораздо лучше знал, как устроена реальная жизнь. Неожиданная словесная перепалка заканчивается ничем. Борис согласно кивает и садится на постель. Дёргает пояс халата, откидывается назад, пытаясь не касаться постели завязанной рукой, опереться только на локоть. Нужно было идти с ним в душ и осматривать сразу. С полминуты Тео, кажется, не моргая, заторможенно смотрит, как он устраивается на кровати. В глаза словно сыпанули песком. — Ну? Davai? Поехали? — Борис смотрит в ответ совершенно расслабленно. Отсутствующе. — Поттер. Очнись. У него в кровоподтёках все ребра. На левом боку синяк сползает до самого бедра. Вряд ли так возможно даже избить. Вышвырнуть на ходу из машины, может быть. — Я не понимаю, — произносит Тео, ощущая, что нужные слова раскатываются в стороны как глянцевые шарики. — Какого черта ты... Я когда-то хоть раз сделал что-то такое... Чтобы ты мог думать, что меня возбуждает вот так? Он широким раскоординированным взмахом руки обрисовывает всё тело Бориса. Все синяки. Неожиданно в мозг врезается очередной трек. Наверное, музыка так и звучала всё время, но раньше проходила мимо сознания. Отвернуться от Бориса и пойти выключить её кажется самым лучшим решением. А потом крепко зажмуриться, опираясь ладонями на стол. — Тео, — зовёт Борис. По пальцам можно пересчитать, сколько раз он был «Тео», а не «Поттер». А сегодня сразу дважды за вечер. Борис долго-долго возится за спиной, заново одевается, слезает с кровати. По-хорошему, надо уложить его обратно, но ощущение обиды слишком острое. Пусть творит, что захочет. — Иди сюда, — Борис обнимает его со спины, и его даже не оттолкнуть — к нему вообще страшно прикоснуться. — Иди сюда, Поттер. Никто никогда и не думал... Я никогда не думал, что ты мне сделаешь больно. Я же знаю тебя. — Что ты знаешь про меня? Ты вообще ничего не знаешь. — Продолжает злиться Тео. — А чего я о тебе не знаю? Что ты любишь Селин Дион, ореховые кексы, виниловые пластинки и сентиментальные книжки Оффил, — забинтованная ладонь ложится ему на грудь, обнимая. Вопиющее противоречие: невозможно злиться на избитого Бориса и невозможно на него не злиться, когда он несёт всю эту снисходительную чушь. — Копался в моем компьютере? — Это похоже на попытку любым способом найти повод для ссоры. Конечно, Борис копался. Борис, который не имеет ни малейшего понятия о личном. Как будто Тео не знал об этом раньше — знал, и ему было совершено всё равно. — Слушал твой плеер. Думал, включу себе что-нибудь, чтобы проснуться. Что-то, что слушает Поттер. А там оказались книги. — И что дальше? — Тео машинально пытается накрыть его ладонь своей, но останавливается, едва коснувшись повязки. Он и правда никогда не стал бы делать больно. — Дослушал до конца. Такая романтическая ерунда. — Ты дослушал до конца. — Мне сильно не хотелось вставать, — Борис укладывает голову ему на плечо, но тут же срывается и отходит к столу, отвлекаясь. — Сделай что-нибудь поесть? Pojalyista? Я, кажется, не ел — даже не помню, ни разу с обеда? — Сядь, — просит Тео. — Сядь, не мельтеши. Это был бы потрясающий вечер, если бы они просто посмотрели кино и выпили вина. Но Борис пытается сгладить произошедшее и Тео убеждает себя, что так тоже достаточно хорошо. Достаточно, чтобы не требовать ещё больше.

***

В первый раз, когда он перевернулся во сне и обхватил меня за талию, я с минутку полежал так — в полусне, не зная, как же поступить, разглядывал свои старые носки, валявшиеся на полу, пустые бутылки из-под пива, «Алый знак доблести» в мягкой обложке. Наконец, совсем застыдившись, я изобразил, будто зеваю и попытался откатиться от него, а он только вздохнул и притянул меня поближе — сонно притиснул к себе. — Шшш, Поттер, — выдохнул он мне в затылок. — Это же я.

Лас-Вегас, 2005

В ванной пахнет косметикой Ксандры и это сбивает с толку. Потому что нет никакой Ксандры, есть только Борис, лениво раздвигающий ладонями пену. — Прикури мне сигарету, у тебя руки не такие мокрые, — требует он. И Тео тянется к лежащим на кафельном полу джинсам, ощущая, как каждый сантиметр показавшегося из воды тела оглаживает чужой взгляд. Неуютно. Не то чтоб Борис сам мог похвастаться особенно красивой фигурой — он тощий, нескладный, угловатый даже, пока не начинает двигаться, медленно и плавно как кошка. У него синяки и шрамы. И веснушки на плечах, совсем немного, но всё это, кажется, далеко от идеала. Но всё равно сидеть перед ним без одежды слишком смущающе. Согнутые ноги Тео зажаты между его ногами, и колени торчат из теплой воды, покрываясь неуютным мурашками. Как и плечи, и грудь — слишком маленькая ванна, чтобы расположиться в ней вдвоем. — Поттер, — Борис забирает у него сигарету и с видимым удовольствием выдыхает в потолок дым. Натужно скрипит вентилятор. — Иди сюда. Тео не знает, что от него требуется сделать. Узкая тонкая ступня поднимается из воды, упирается ему в грудь, толкает тихонько. Борис улыбается сам себе. — Сюда иди, говорю, наклонись, — Борис сам выпрямляется, перестав скатываться под воду, и тянет к нему ладони. Тео послушно придвигается на пару сантиметров. Больше некуда. Между ними его замёрзшие нелепые коленки. Борис торопливо, словно внезапно опомнившись, зажимает сигарету зубами, освобождая руку, и указательными пальцами подцепляет дужки очков Тео. Мир становится расплывчатым кафельно-белым. Волосы Бориса как черная клякса посреди этой белизны. — Чего ты дёргаешься от меня весь день? Борис осторожно поливает теплой водой из ладони его челку. Потом макушку, мягко пригнув голову ещё ниже. — Терпеть не могу, когда снимают очки, — врёт ему Тео. Безусловно, дело не в очках, которые он так или иначе всё равно снимает каждый раз, когда ложится в постель рядом с Борисом. Но тот покупается или просто делает вид, что поверил. — А... Вот как. Ладно, я рядом положил. Рядом с зажигалкой, мы не уроним. Вот здесь... Его рука сжимает запястье Тео, подталкивая в сторону. — Не настолько. — Что? — Я не настолько фигово вижу. — А... Вот мудак, — почему-то радуется Борис и выплёскивает ему в лицо пригоршню воды. К запахам примешивается шампунь. Борис вспенивает его на ладонях и медленно задумчиво перебирает волосы Тео. Очень долго. Сам Тео успел бы вымыться несколько раз, пусть немного спутав отросшие неаккуратные пряди, черт бы с ними. Но у Бориса свои развлечения. — Мягкий такой. Хороший, — произносит он со странным выражением. Тео не может определить правильный оттенок в голосе. — Почему хороший. Что я сделал хорошо? — Ничего не сделал. Ты moy khoroshiy. Ты у меня хороший. Что тебе не понятно? — Ничего не понятно, — честно признается Тео. Чужие ласковые пальцы не делают ничего особенно пошлого, медленно промывают пряди одну за другой, зачерпывая воду в ладонь. Когда этот процесс закончится, придется вылезти из воды и спалиться, что у него стоит. — Хороший, потому что мне с тобой хорошо. Когда я смотрю на тебя, то думаю хорошо. Всякое хорошее. — А... Вот как, — передразнивает его же Тео. — Когда злой, всё равно хороший, — Борис толкает его двумя пальцами в лоб, заставляя выпрямиться, а потом отстраняется, оставаясь только тёмным плывущим пятном перед глазами. — Я на тебя не злой. — Ага. Я знаю, — пальцы безошибочно съезжают вниз по груди, трогают торопливо поджатый живот, обхватывают напряжённый член.

Нью-Йорк, 2014

Борис раздевает его так, словно это занятие — самоцель, и торопиться совершенно некуда. Особенно его интересуют запонки и череда мелких пуговиц рубашки. — Хороший вкус — это у тебя семейное, — задумчиво произносит он. — Нет, это у меня от Хоби, — возражает Тео. Даже такую иллюзорную заслугу не хочется отдавать отцу. — Что он обо мне думает? — Вопрос совершенно внезапный и Борис не помогает думать, взявшись за ремень брюк. — Что ты мог бы трахать кого-нибудь поприличнее? — Я уверен, что он не размышляет о том, кого и как я трахаю. Ладно? — Ладно, — покладисто соглашается Борис. — Я просто подумал, может, надо с ним подружиться? Быть дружелюбнее? Дружелюбный Борис — это Борис, предлагающий всем вокруг кокаин. Хоби такое к чёрту не сдалось, как и самому Тео. — Ты ему и так нравишься. — Не только ему? — Холодные пальцы проникают под резинку белья, трогают привставший, но ещё не напрягшийся полностью член. — Кому-то ещё я очень нравлюсь, да? — Определённо, — Тео ловит его руку за запястье и не позволяет коснуться очков. Как будто готовился к этому жесту половину своей жизни. Не мог избавиться от мысли, что облажался в прошлый раз. — Не надо, пожалуйста. Pojalyista. — Не люблю, когда пялятся, — Борис морщит нос, но сдается. Толкает к кровати, наступая босыми ступнями на ноги. — Ты красивый вообще-то. Борис изображает какую-то пренебрежительную гримасу. «Я не комплексую, но в зеркало себя всё-таки иногда вижу». — С женщинами есть, чем покрасоваться. С тобой — только тем, как красиво ты меня ебёшь. — Борис. — Всегда был «Борис». Тео опрокидывают на постель, так что злополучные очки чуть не слетают сами собой, и их приходится поправить. Сам Борис раздевается быстро и не вкладывая в процесс никакого чувства. Не смущается и не соблазняет, думает о чём-то своем. — А тебе это доставляет удовольствие, да? — Борис сам возится со смазкой, недовольно ударив Тео по ладони. Всё как в прошлый раз, но теперь Тео не пропускает ни секунды из происходящего. — Да, — он не знает, зачем нужно юлить и пытаться соврать. Ему действительно хотелось посмотреть. — Помнишь, какие условия? — Какие... условия? — Теряется Тео. — Значит, не помнишь уже, — Борис усмехается сам себе. — А я-то думал. Условия — я не очень-то в этом хорош, но... — Первый раз — это не последний. — Точно. Ну, не первый уже теперь, но не суть... Я обычно по девочкам последнее время, так что не думай... — А я? — Ты у меня на особом счету. Мальчик, который слишком охуенно кончает, чтобы на это не посмотреть. — Отстойная шутка. — Ага. Придержи сам. Тео обхватывает член у основания, приподнимая. Безусловно, Борис врёт, что ни с кем больше. Борис всё время врёт, вряд ли задумываясь, для чего это делает. Но это никогда не мешало им двоим. — Когда эта чокнутая сука Саливан называла тебя милашкой, кто мог подумать, что ты так вырастешь. Не помню, чтобы раньше ты меня так растягивал, — Борис выбалтывает всё подряд, потому что ему неприятно и неловко. — Pizdetc. А я ещё думал, стоит ли заезжать в аптеку за смазкой. — Извини, — произносит Тео. Ощущения слишком противоречивые, унизительно острый стыд и не спадающее возбуждение. Борис берет его за руку и тянет к своему паху. Подрочить — это Тео прекрасно усвоил с прошлого раза. Но — нет. Борис подталкивает его пальцы ниже. Потрогать самыми подушечками, как член растягивает мышцы, медленно погружаясь внутрь. Борис резко глубоко вдыхает, словно до этого задерживал дыхание. Выглядит удивительно довольным. — Налапался? Тогда поехали, — он очень скупо и деловито проводит несколько раз ладонью по своему члену, а затем опирается на плечи Тео.

***

Во сне у меня всегда было два выхода — светлый и темный. И приходилось выбираться через темный, потому что светлый подрагивал пламенем и жаром. Но в темном — в темном были трупы. Хорошо, что Борис никогда не злился и даже не пугался, когда я его вот так будил, будто бы в его мире вопли ужаса по ночам были самым обычным делом. Бывало, он поднимет Поппера, который храпел у нас в ногах, и переложит мягким сонным ворохом мне на грудь. И вот так, придавленный со всех сторон их теплом, я лежал, считал про себя по-испански или пытался припомнить все слова, которые я знал на русском (ругательства по большей части), пока не засну.

Лас-Вегас, 2005

О годовщине смерти мамы не вспоминает никто, кроме Тео. Отец, правда, опомнившись неделю спустя, пытается что-то сказать, но это уже не отменяет того, какой же он очевидный мудак. Годовщину Тео проводит с Борисом и бутылкой водки. Борис рассказывает что-то о России и Польше, о том, как там принято пить и провожать умерших в последний путь. О том, как отец зачем-то брал его на похороны совершенно чужих людей. Похороны, как узнаёт Тео, Бориса совершенно не расстраивают, потому что там обычно кормят и не особо следят, кто сколько успел стрескать. Наверное, этот день проходит даже не так уж плохо. В каком-то смутном мареве отсутствия всяких чувств. Ни боли, ни интереса. Только Борис, который лежит рядом и говорит что-то, говорит, говорит, единственная связь с реальным миром. По-настоящему накрывает совершенно внезапно в марте. — В ботаническом саду Нью-Йорка зацвели крокусы, — зачитывает Тео заголовок с экрана. Борис вскидывает брови в вопросительном «А нам-то почему должно быть не насрать?». — Мы с мамой ходили туда каждый год. В это время. Тео сам не ожидает, что вдруг захочет плакать, но это неожиданно подкатывает, сжимая горло. Борис, до того расслабленно лежащий на кровати, моментально сворачивается вокруг него, подтолкнув голову Тео себе на грудь. Так очень удобно. Не видно лица и можно действительно расплакаться. — Хочешь, сходим? — Куда? Посмотреть на очередную кучу песка? — Да брось. Думаешь, я не найду тебе в Вегасе ни одной оранжереи с цветами? — Не надо, — Тео выдирает у него из рук телефон и скидывает с кровати. — Не надо нам никуда идти. Всё равно уже всё будет не так. Борис гладит его по волосам, уложив подбородок на макушку. Наверное, это должно быть стыдно. Но с Борисом — нормально. Он никогда не говорит, что Тео делает что-то неловкое, что-то, заставляющее устыдиться. Не то что не говорит, а очевидно даже не думает об этом, в голове у Бориса все понятия лежат на совершенно иных полочках, и от этого невыносимо легко. — Знаешь, что у меня есть на такой особый случай? — Спрашивает он, когда Тео перестаёт вздрагивать и успокаивается. — Что? Борис выпускает его из объятий и становится неуютно. Долго копается в шкафу, из которого на пол пачками валится одежда. Находит крошечную коробочку. — Только сегодня уже никуда не идём. Если у тебя снова уедет крыша, то хотя бы дома, хорошо? Он вынимает только одну таблетку, суёт ее в рот и залазит обратно на кровать к Тео. — Что это такое? — Обезболивающее, допустим. Борис прижимается губами к его губам, но толком не целует, а только проталкивает таблетку в рот. — А если серьёзно? Тео размышляет о том, что, наверняка, делает нечто глупое. В школе никогда не говорят «уточняйте, какую именно дрянь собираетесь принять, если вам предлагают таблетки». Обычно просто запрещают таскаться по клубам и принимать наркоту. Более подробных правил безопасности не существует. Но у него — Борис. Если вскрыть вены или наглотаться таблеток, то... Отца не бывает дома по несколько дней. Ксандра приходит под утро и никогда не проверяет, где Тео вообще. Если попытаться покончить с собой, то его сможет спасти только Борис. Его будет спасать только Борис, остальным просто совершенно всё равно. — Я иногда думаю, что хотел бы умереть, — произносит Тео. Борис нависает над ним, опираясь на локти. Такой черно-белый в тусклом вечернем свете, пробивающемся сквозь шторы. — Все иногда думают. Ну и что. Думать и сделать — совсем разное. В общем-то, Борис прав. Приятно думать о том, чтобы просто перестать существовать. Лечь на песок, раскинув руки, и перестать быть. Отцу будет ровно настолько же всё равно, как было в мамину годовщину. Но это не имеет значения. Это — не для него. Не ради того, чтобы кто-то стоял над гробом, вытирая слезы. Тео кажется, что он настолько устал, что хотел бы всего лишь прекратить жить во всём этом. Но никакого реального повода что-то предпринять у него нет. Никого особенно не волнуют его оценки в школе. Никто не запрещает им с Борисом заниматься чем угодно и пропадать, где захочется. Ничего не происходит изо дня в день, даже самого мелкого, что стало бы достойно такой драмы. Поэтому Тео ничего не делает. — Посмотри на меня, — Борис поворачивает его лицо, большой палец под челюсть, ладонь на щеке. — На меня, ну... Я же здесь, с тобой. — Я помню, — произносит Тео. Хотя на самом деле не уверен, что ещё две секунды назад помнил о чьём-то присутствии рядом. Он отталкивает Бориса, переворачивает его на бок. Падает обратно сам, не удержав равновесия. Пальцы Бориса трогают его лицо, спускаются на грудь, проследив глупую надпись на футболке, оттягивают резинку штанов. Это не первый раз, когда Борис собирается ему подрочить, но у Тео все ещё нет решения, что с этим делать. Только замереть и ничего не предпринимать, позволяя ситуации катиться вперед самой. — Не такой уж большой, вообще-то, — отмечает Борис, устало прикрывая глаза. — Да пошел ты, — Тео ударяет его ладонью по плечу. — Nahui, — улыбается Борис. — Nahui, — послушно повторяет Тео, копируя его интонации. — Молодец... Я не о том. Так даже лучше, если не особенно огромный. Он садится на кровати, стягивает с себя футболку. Долго озирается, чего-то не находя в комнате. Спускает ноги на пол, шлёпает босыми ступнями к столу. По дороге выворачивается из штанов и оставляет их темным пятном на полу. В сумерках и без включенного светильника Борис похож на большую тощую тень, сотканную из переплетения других теней. Тео рассматривает его от ключиц до паха. Что-то абсолютно знакомое наощупь, но не на вид. Не возбуждённым. — Дай-ка мне сюда, — Борис подцепляет его очки за дужку на переносице и очень ловко стягивает. — Какого чёрта? — Посмотришь ещё когда-нибудь. С кем-нибудь, — отмахивается от него Борис. Как будто уместно говорить о ком-то ещё, когда они двое собираются заняться друг с другом... сексом? Ощущения валятся на Тео, наверное, усиленные принятой наркотой, иначе не объяснить, почему они так легко сминают сознание в жалкий бумажный комок. Борис дрочит ему, рассказывая что-то на польском. Не на русском даже. — Переведи, — требует Тео. На него не обращают внимания. Борис занят чем-то, чего Тео не может разглядеть. Толкает его под ребра коленом, злобно шипит, извиняется и снова хватается за член, заставляя его до предела затвердеть. В мире нет ничего, кроме мечущихся теней, пальцев, терзающих член, и колена Бориса, которое можно нащупать, если опустить руку вниз. — Pozdravliay s tvoim pervim razom, Potter, я в этом, честно сказать, не очень, но первый — не последний, так ведь? — Борис касается губами его щеки, пока говорит, а потом выпрямляется и снова становится размытым пятном. Он очень-очень-невыносимо-долго возится, пытаясь вставить в себя член Тео, ужасно скользкий от смазки. Привычное решение замереть и позволить делать с собой что угодно, вдруг не срабатывает. Тео издает короткий стон. Ему вообще не верится, что Борис сможет. Но у них получается — с трудом. Чисто физические ощущения — удивительные, совершенно новые — перебиваются навязчивой мыслью: а с кем Борис уже? Раньше. — Я, наверное, даже не обижусь, если ты сразу кончишь, — Борис вытягивается на нём, но продолжает опираться на локти. Он выше ростом, и, наверное, тяжелее, каким бы ни был костлявым. И очень редко валится на Тео с размаху всем телом. Он делает небольшие короткие движения, мелькая растрёпанной макушкой над лицом Тео. Кажется, что член даже не выходит из тела, остаётся в нём целиком, так, как поместился. И они просто покачиваются в такт, прислушиваясь к ощущениям. «Скажи, что все было хорошо», — мысленно произносит Тео. Он готов не ревновать к кому-то неизвестному, кто уже был с Борисом до. Ему просто нужно узнать, что всё произошло также. Спокойно. Случайно. Из чистой Борисовой прихоти. Никаких больше ужасных историй из прошлого. — Поттер. — Что? — Podrochi mne. Подрочи мне, говорю. Зачем тебе так много ничем не занятых рук? Что бы там ни происходило до, Борис никогда и ничего ему об этом не рассказывает.

Нью-Йорк, 2014

Октябрь проходит относительно спокойно. Разве что Борис подозрительно выскакивает с телефоном на лоджию каждый раз, когда говорит с Мириам, а Тео убеждается, что терпеть не может экстази. Сентиментальное чувство вины накрывает совершенно невовремя, когда они уже трахаются. Он смотрит на длинную светлую спину Бориса, на натягивающий кожу хребет, и чувствует себя таким мудаком, каким не ощущал уже очень давно. — Чего ты? Что не так? — Глупо было бы предполагать, что Борису тоже окончательно снесло крышу и он не следит за происходящим — для него таблетки что-то вроде работы. Тео не хочется с ним говорить и у них происходит какая-то неловкая борьба, в которой Тео всё-таки побеждает. Если бы Борис был встревожен всерьёз, то, пожалуй, вырубил бы его любым достаточно тяжёлым предметом. — Расскажешь, чего надумал? — Борис стоически терпит, когда его складывают пополам, удерживая за колени. Даже пытается вести светскую беседу. Тео отрицательно мотает головой и склоняется над его членом, трогает губами кожу на мошонке и ниже. — Bliad’, — очень отчётливо произносит Борис. Тео вылизывает его, пока синтетический привкус смазки совсем не стирается. Это кажется очень правильным. Извинения за то, что секс перед этим был слишком грубым. Борис в его руках кажется невесомым, не совсем существующим в этой реальности. — Suka. Cho ti tvorish, viebi menya yje normalno, — шипит он. Ему невозможно объяснить. Он не видит себя со стороны и вряд ли заинтересовался бы посмотреть. Никакой жалости к себе. — Вот тебя переебало же, — задыхаясь, заключает Борис. — Ну ладно, ладно, ладно, просто дай я кончу. Он пытается погладить Тео по волосам и от этого жеста, совершенно лишённого сексуальности, становится даже ещё хуже.

***

Только с Борисом он позволяет себе засыпать, зная, что проснется от кошмара. Все его остальные ночи — бессмысленный временной промежуток между юным Борисом и повзрослевшим — прошли или в одиночестве, или без сна. Гораздо удобнее — так, чем оправдываться, чем пытаться успокаивать кого-то другого, когда помощь нужна тебе самому. А Борис понимал его с самого начала. Спокойный до равнодушия, он обнимал поперек живота, обхватывал голени холодными узкими ступнями, шутливо дул в мокрый загривок. Часто засыпал заново, не дожидаясь, когда уснёт Тео, но и этого было достаточно — во сне он продолжал обнимать. И Тео ощущал голой кожей его дыхание. Борис не пугался вместе с ним, не обвинял его, не пытался спасать, не уговаривал обратиться к мозгоправу. Он просто существовал и этого уже было достаточно. Просто был Борисом. Абсолютно ничего не меняется столько лет спустя, Борис сонно обнимает его со спины, скользнув ладонью по груди, укладывает ее на лоб, стирает испарину и вытирает пальцы об подушку. И никогда не спрашивает, что приснилось Тео в кошмарах. — Собаки нет. Раньше он всегда засыпал с нами. — Поппер пока у Хоби. — Я заметил. Могли бы забрать. Думаешь, я не справлюсь вывести его погулять? На плечи ложится одеяло, приглушая внезапный озноб. Тео слишком долго выравнивает дыхание, чтобы продолжить разговор, и Борис, не дожидаясь ответа, засыпает первым. Как обычно.

Нью-Йорк, 2014

Столик забронирован только с восьми до десяти, но Тео никто не просит уйти. Метродотель вежливо проводит мимо молоденькую пару, чтобы устроить их где-то у окна. Тео не уверен, что может напиться до беспамятства, не заказывая виски, но собирается проверить эту теорию. Борис заявляется в десять пятнадцать. Проскальзывает в двери, как тощая уличная кошка, моментально находит Тео взглядом, не вертясь по сторонам, на полпути сам перехватывает официантку, что-то ей говоря. «Если ты попросил водку, то мы поругаемся», — мысленно обращается к нему Тео, пока Борис ещё идёт к нему. Он пахнет снегом, бензином и улицей, нарушая уединение тёмного душного зала. Бросает пальто на спинку стула, игнорируя правила приличия. — Я виноват, — сразу объявляет Борис. Поднимает руки, карикатурно сдаваясь. — Шато Гомбод-Гийо, пробуй, — Тео плещет вино в его бокал — больше, чем нужно, чтобы это выглядело изящно. Борис чувствует его злость моментально, как может чувствовать только тот, кто привык заходить домой с осторожностью и ожидать побоев. От этого ещё хуже. Никогда Тео не хотел быть похожим на мистера Павликовского, человека с совершенно мертвым взглядом, от которого Борис бежал среди ночи, не задумываясь, где сможет переночевать. Борису приносят еду, никакой водки, овощной салат и нарезанное ломтиками карпаччо. Совсем немного отпускает. — Я пять раз сказал Мириам, что мне уже надо валить. Но не мог же правда оставить её одну, — Борис говорит и одновременно пытается есть. — Поттер? Ну, хочешь, выгоним всех и просидим тут до утра? Я заплачу, Мириам привезет мне ещё денег, если они не согласятся оставить нас после закрытия. — Я не хочу сидеть здесь до утра, я сижу здесь уже третий час, — обрывает его Тео. — Тогда давай туда, куда хочешь. За любые деньги. Я поступил, как дерьмо, я знаю. — Я хочу поехать домой. — Значит, поедем домой, я закажу такси, — Борис вытаскивает смартфон из кармана и бросает его между тарелками. — Я за рулём. — Ты пьяный. — Когда тебя это вообще волновало? — Ты пьяный, Поттер, — почти по слогам произносит Борис. — Ты не слегка навеселе, а уже почти v govno. Приходится подчиниться. Образ Павликовского-старшего как будто все ещё стоит перед глазами. И Тео стыдно за себя — нельзя орать на Бориса пьяным. В такси жарко. Хочется спать, и он сползает на плечо Бориса. Тот что-то мурлычет в ответ, совершенно неразборчиво. — У тебя все ещё украинский акцент, когда ты говоришь по-английски, — невпопад замечает Тео. Борис, возможно, удивляется, но слишком лень посмотреть ему в лицо. — Как будто много ты слышал украинского акцента… Дома Борис начинает раздевать его у порога и так доводит до самой постели. Это гораздо больше похоже на возню с дошкольником, чем на флирт. — Ты не будешь спать одетым, — назидательно объявляет ему Борис, потянув с ноги левый носок. Рубашка, брюки — Тео позволяет передвигать и поворачивать себя, вяло помогает раздевать. — Мне действительно очень жаль. Я не хотел просрать весь вечер, — ещё раз повторяет Борис, все ещё стоя перед ним на ковре на коленях. — Перестань разговаривать с моим членом, — Тео закрывает глаза и трогает кончиками пальцев волосы на загривке Бориса. — Ну, он-то относится ко мне гораздо снисходительнее и уже перестал обижаться. Ощущения как будто отстают от мыслей. Возбуждение тоже осознаётся слишком поздно, когда Борис берётся за член пальцами, сдвигает кожу, обнажая головку, и припадает к ней ртом. — Когда люди хотят извиниться, то говорят «извини меня». Борис издает согласное «агха», и Тео ощущает, как вздрагивает его горло. Ёбаный сучий пиздец.

***

Ему следует кончить и уснуть. Просто дождаться утра, когда в голове прояснится. Но Борис не ложится рядом, продолжает шуметь на кухне, и Тео тащится проверить, что происходит. Ничего криминального вообще-то. — Я хочу, чтобы ты завязал, — произносит Тео. Он очень долго носил эту фразу в себе, прятал в самый дальний угол сознания, и вот она с грохотом вываливается оттуда, словно позорная семейная тайна. — У меня достаточно денег, чтобы ты не занимался этим дерьмом. Это предложение, на которое Борис — очевидно — ответит отказом. Но Тео все ещё не может понять, почему. У них всё могло бы быть хорошо. Безопасно. Никаких волнений, если кто-то задерживается на полчаса — максимум застрял в пробке. — У меня всё было нормально последние пять лет, — начинает Тео, уже ощущая, что это звучит как упрёк, хотя вовсе не должно. — Почему мы не можем просто жить так же нормально? Вместе? — Почему ты решил, что жить нормально стоит именно со мной? — Борис прикуривает сигарету, на секунду в свете пламени, показавшись зловещим призраком. — Предлагаешь выставить тебя и выбрать кого-то другого? — Ага. Допустим, женщину. Там в ресторане сегодня одна смотрела на тебя так, словно была готова. Да много кто смотрит, — Борис приближается к нему, встаёт вплотную. Он теперь ниже ростом, но Тео всё равно ощущает себя зажатым в угол. — То есть проще будет, если я трахну какую-нибудь шлюху и оставлю тебя в покое, чтобы ты мог спокойно торчать? Он хватает Бориса за предплечье, разворачивая руку к себе. Последние две недели не было свежих следом, а теперь — снова. Борис впервые за всё время испуганно шарахается от него, выдираясь из рук. И Тео запоздало понимает, что облажался. Тень Павликовского-отца как будто царит над всем этим вечером. Никакого громкого скандала не случается, но утром он просыпается один.

***

Борис появляется через двое суток тотального молчания. Ни звонка, ни сообщения, абонент вне зоны действия сети, попробуйте позже, возможно, ещё через пару дней. Он приходит сам, останавливается на пороге, прижавшись виском к дверному косяку, и пытается медленно сползти на пол. Если эти два дня Тео казалось, что он дошёл до самых глубин паники, то теперь он понимает — только казалось. Это было ещё не всё. Затащив Бориса в спальню, он начинает хаотично раздевать его — нужно увидеть, в каком он состоянии, нужно, наверное, везти его в больницу. — Тихо, Поттер, — пальцы Бориса снисходительно касаются макушки Тео и пугают внезапностью этого жеста — кажется, Борис уже был без сознания. — Что с тобой не так? Где? — Тео встряхивает его за свитер, удивляясь, что в этот раз под пальцами мягкая рыхлая вязка, а не привычный пижонский пиджак. — Всё со мной так. Ты сказал завязывать, я завязал. Наверное, так ощущала себя Ксандра. Тогда, много лет назад, когда Борис притащился к ней с ломкой от кокаина. Тео успел уехать и не застать этого момента, но какая-то сраная карма решила догнать и его, несмотря ни на что. — Что мне надо сделать? — Не ори. Холодно, — Борис выдает эти две несвязанные между собой мысли и сворачивается клубком, натянув на себя только что снятое пальто. Тео благоразумно решает не отбирать у него шмотки. Проще укрыть одеялом сверху, а потом поменять постельное. — Я вызову врача. — Он пропишет мне что-нибудь, что не может привезти Мириам? — Борис насмешливо смотрит на него, приоткрыв один глаз, но стучит зубами от озноба, и выглядит не очень впечатляюще. — Дай свой телефон. Два пальца высовываются из-под одеяла и быстро набирают на экране номер. — Сохрани. Позвонишь ей, если меня совсем вырубит. — И что для меня сделает Мириам, поможет спрятать твой труп? — Два дня на нервах не проходят бесследно и Тео всё-таки срывает. Но Борис как будто вообще не обращает внимания на его выпад. Устало закрывает глаза. — У неё тоже есть твой номер и указания делать всё, что скажешь. — Я понятия не имею, что надо делать. — Ничего. Или сюда. Холодно. Борис подтягивает его к себе, прижимаясь лбом к плечу, и затихает. Тео на всякий случай запускает ладонь под ворох ткани, укладывает ему на грудь, ощущая, что сердце бьётся. Так проходит ещё четыре часа.

***

Потом Тео вдруг настигает мысль, что доверять суждениям Бориса — прямо сейчас, когда он в едва ли вменяемом состоянии — как минимум, очень глупо. Доктор Янг приезжает ещё сорок минут спустя. Всё-таки заставляет снять с Бориса рубашку. Долго слушает сердце. С молча поджатыми губами ощупывает рёбра, с которых не до конца сошли синяки. Это всё ещё не выглядит как побои, но в целом Тео уже безразлично, что о нём подумают. Борис не приходит в себя, когда его раздевают и перетаскивают по кровати, и не приходит, когда в плечо вонзается игла. — Прогноз неплохой, но позвони мне ближе к вечеру, если не станет лучше. Теодор? — Да, конечно. — Могу я высказать своё мнение? — Не стоит. Думаю, что это излишне. Тео платит ему наличными, в три раза больше стандарта. Небольшая плата за то, чтобы тебе не читали мораль. Мириам приезжает днём, отдает ему бупренорфин и налоксон в бумажном пакете без этикеток. — Что-нибудь ещё? Съездить за продуктами? — Предлагает она, мягко улыбаясь Тео. Кажется, даже с искренним сочувствием. — Не нужно. — Звоните. Или пусть он сам позвонит. Она выдерживает паузу в несколько секунд на случай, если он передумает, но, не дождавшись никаких вопросов, возвращается в машину.

***

Утренний эспрессо — крошечную чашечку, которую можно опрокинуть, не заедая ничем, Тео готовит только себе. Для Бориса — огромная чашка с обжигающе горячим чаем. Три кусочка сахара: если твои вкусы изменились, то ты сам виноват, что не успел об этом рассказать. Сэндвич с ветчиной Тео предусмотрительно режет кусками, зная Борисову привычку рвать хлеб в руках. — А чего ты сам? Ты уже поел без меня? — Утренний Борис вялый, замученный. Ещё не осознавший, как долго не прикладывался к пакетику с коксом. — Завтракай, — Тео придвигает к нему тарелку, игнорируя бессмысленные вопросы. — Не хочу я... Или ты это специально для меня? Вряд ли Борис догадывается, что творится у него в голове, но покорно берется за хлеб. Кажется — наверное — кто его знает на самом деле — теперь Борис таскается по ресторанам и легко бросается деньгами. А привычка грызть еду с нервной жадностью, как дикая лисица, все равно осталась. Кажется, положи ему пальцы на загривок, он втянет голову в плечи и злобно обшипит. — Вкусное, — на тарелке остаются тонкие корочки и крошки. — Доволен теперь, нет? — Я ничего такого не имел в виду, — на всякий случай открещивается Тео. Совершенно непонятно, когда у любого из них случится очередной приступ паранойи. Так что не стоит удобрять почву.

Лас-Вегас, 2005

Борис читает ему книгу вслух, потому что у них есть настоящая бумажная книга, а он питает к ним непонятную слабость. Тео уверен, что электронную они просто не стали бы искать и прогуляли урок. — «Любовь моя, пью за тебя! О, честный аптекарь! Быстро действует твой яд. Вот так я умираю с поцелуем». А потом он выпилил себя. Как полный идиот, — Борис закрывает книгу, но не до конца, заложив страницу пальцем, и разочарованно зевает. — Вот объясни мне, я это два часа читал только для того, чтоб он себя кончил по-быстрому? Он забирает у Тео из пальцев сигарету и раздражённо затягивается. — Чтобы написать эссе по английскому вообще-то. — Ты за меня напишешь. — Меня-то как раз не мучают непреодолимые противоречия, — Тео рисует в воздухе широкий жест, придавая словам особую художественность. Борис откровенно ржёт. — Никаких противоречий? И что, так и надо было — просто убиться и ничего не делать? — А что ещё можно было сделать? — Тео ощущает, что начинает злиться на него. Борис ни в чём не виноват. Борис и сам прекрасно знает, что такое сталкиваться со смертью. Но только Борис всё время рядом, и наброситься со своим отчаянием можно только на него. — Что можно сделать с тем, что кто-то умер? Расскажи мне, может быть, я хочу знать. — Поттер, — Борис всё понимает. Как-то смягчается, моментально отодвинув в сторону своё недовольство. — Лично я не сделал бы вообще ничего... И ничего не могу исправить. Тринадцать. Когда мама умерла, ему было тринадцать. Наверное, достаточно много. Но даже сейчас с высоты своих пятнадцати он не может понять — что ему следовало сделать? Кроме как просто перестать существовать до того, как начался тот самый день. — Всегда можно что-то исправить. Борис ложится рядом с ним на живот. Прикуривает новую сигарету, брезгливо отодвинув в сторону блюдце с окурками. Болтает в воздухе босыми ступнями. — Не всё, Борис. — Не всё, конечно. Но что-то — всегда можно. Тео хочет возразить ему. Но вдруг понимает, что Борис прав. Нельзя исправить то, что мама уже мертва. Но весь этот год Борис как будто собирает его из разрозненных частей. Не может сделать его лучше, но пытается сделать более целым. Без широких тёмных трещин, без навязчивых ночных кошмаров. Тот, кто, казалось бы, вообще не имеет отношения к этой смерти и совершенно в ней не виноват — он изо всех сил пытается исправить произошедшее. — Ладно, — соглашается Тео. — Я сдаюсь. Пальцы Бориса трогают его лицо, словно проверяя наощупь, будет ли он плакать. — Давай уже открывай что-нибудь другое. Что угодно с хорошим концом, — просит Тео. Борис кидает на него ещё один настороженный взгляд. — Поттер, это же Шекспир, — произносит он со снисходительной лаской в голосе. — Никто не живёт долго и счастливо у Шекспира. — Ты же только что сам сказал, что ждал хорошую концовку... Тео не уверен, читал ли Борис у Шекспира хоть что-то ещё. Ответ всегда самый неожиданный. Иногда Борис не знает самых очевидных вещей, иногда оказывается в курсе того, о чём Тео никогда даже не слышал. — Вообще-то, я ещё не дочитал до конца. — Дальше только хуже, — со злорадным удовольствием предрекает Тео.

Нью-Йорк, 2014

О том, что Борис не сел на самолёт в Варшаве, Тео знает ещё до того, как пассажиры достигнут аэропорта в Нью-Йорке. Ноутбук Бориса лежит у него дома и проследить историю всех его заграничных поездок можно на одной странице. — Так бывает, — произносит в трубке Мириам томным контральто. — Не волнуйтесь. Он решит проблемы и позвонит. Или прилетит. — Чем он там занимается? Что продает? Сколько? Кому? — Я... Не думаю, что вам стоит быть в курсе этих подробностей. Больше от неё не удаётся добиться ничего. Тео даёт себе два дня. Первый из них даже проводит в мастерской у Хоби. Мысли разбегаются, как стая вспугнутых крыс. Телефон каждые две минуты пищит новым оповещением о новостях, пока не садится в ноль — кризис на бирже, благотворительный велопробег, чьё-то выступление на саммите. Ничего из Варшавы. На второй день он вспоминает про антидепрессанты. Они стоят в кухонном шкафу на самой верхней полке, половина баночки, бесполезные матово-белые таблетки. В пальто Бориса в прихожей есть кокаин. Всегда есть, он ведь обещал слезть только с инъекций. «Позвони мне прямо сейчас». «Я понятия не имею, что делать». «Мириам ответила, что ты не звонил. Она врёт?». «Мне придется найти твоего отца, иначе у меня даже не примут заявление в полиции». «Борис». Экран заполняется чередой сообщений — все только исходящие. Ничего в ответ. «Я прикончил твой кокаин, если хочешь знать». Сумерки наступают в пять. Мокрый асфальт за окном светится отблесками фонарей. «Ещё две таблетки», — решает Тео. Иначе уже невыносимо находиться в этой комнате. В абсолютной пустоте, где время не движется и не происходит совершенно ничего. Ещё две — и их остаётся совсем немного. Всего треть пузырька. Глухо постукивающие друг о друга белые капсулы, расползающиеся по столу. «Ты не можешь не приехать ко мне», — отправляет он. Темнота за окном, разорванная золотистыми отблесками фонарей, не чёрная, а тёмно-синяя. Как глаза у Бориса совсем не чёрные, а темно-карие, если ему в лицо светит летнее солнце. Тео ложится в постель, отбросив одеяло в сторону. Не спать, только дать себе короткую передышку. Не сворачиваться в тепле, а закрыть глаза на несколько минут, чтобы они наконец перестали болеть. Засыпая, он слышит, как в замочной скважине проворачивается ключ.