Рой

      Небо затянуто тучей, что чернее темноты на дне колодца. Она дрожит, клубится, перекатывается, подобно зерну в воронке, которое вот-вот как окажется между жерновами. Гул становится громче и дробится, превращаясь в тревожное дребезжание. Трепет крыльев насекомых и стук их тел друг об друга в безумном мельтешении. Рой опускается, смыкается над головой и обступает так, что видно только собственные босые ноги и иссохшую землю вокруг. Кольцо сужается — это длится вечность или несколько секунд? Времени не существует. Есть только чернота бесчисленных тел и нарастающий шум. Крылья с шелестом касаются шеи. Мелкие удары становятся чаще. Ещё немного и не останется места для вдоха. Из потока выбивается одно существо и садится на нос. Трудно рассмотреть что-то так близко, но не в этом случае. У твари совершенно точно человеческое лицо.       Шухей распахнул глаза. Над ним не было белых облаков, но каменный свод дормитория утешал не меньше желаемой картины. Резное окно над выходом выделялось бледным пятном, знаменуя начало рассвета.       Помещение наполняли привычные звуки: кто-то тяжело переворачивался, шурша соломой в тюфяке, кто-то бормотал во сне, несколько братьев похрапывали — каждый в своей тональности, но в купе они создавали целостную симфонию не хуже хора в Святвечер. Монастырь спал в ожидании утреннего колокола.       Шухей лежал неподвижно, глядя в тусклый свод. Он боялся надолго закрывать глаза, чтобы снова не окунуться в кошмар. До утреннего звона по его прикидкам нужно было продержаться совсем немного. Хотелось подняться и выйти во двор, вдохнуть сырую прохладу, смыть остатки морока ледяной колодезной водой. Но он усилием воли удерживал себя на жёской подстилке. Скрипнет наружная дверь, запустит щекотливый сквозняк по полу, и кто-нибудь из братьев проснётся раньше положенного.       Маленькая прихоть одного не должна доставлять неудобства другим.       Оставалось лишь повторять в уме: «Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться… Если пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла», — и ждать, когда свет прогонит остатки ночи.       Мелодии монастыря плавно сменялись одна за другой. Ритмика скромной утренней трапезы складывалась из созвучия негромкого чтения молитвы и глухого стука деревянных ложек о миски. День шёл своим чередом — такой же, как вчера, в прошлом месяце и годом ранее. Шухей успокаивал свои тревоги нерушимостью окружающей реальности и тем, что он никогда не был достоин стать пророком. Кошмар был чем-то личным, потому мог подождать до вечера.       Несколько лет Шухей прослужил помощником в скриптории: точил перья, раскладывал пергамент, растирал в ступке сажу и желчь, доводя чернила до необходимой плотности. Ему нравился запах обработанной овечьей кожи и то, как по ней скрипит остриё пера. И ещё ему нравилась тишина скриптория, в которой каждое движение становится громче собственных мыслей.       Совсем недавно Шухею наконец доверили переписать сборник чтений для богослужений. Рабочее место он содержал в строгом порядке, не допуская ни пылинки на чистых листах. Попади какая ворсинка с одежды под перо — и чернила растекутся вдоль неё непростительной полосой. Шухей мечтал когда-нибудь научиться выводить резные заглавные буквы — такие, как были в единственной монастырской Библии, — подчёркнутые золотом и киноварью, оплетённые лозами и окружённые невиданными зверями. Он понимал, насколько далёк ещё от этого мастерства. Пока перед ним были ровные строки молитв, и он бережно выводил каждую букву, сверяясь с оригиналом, как будто шагал по ступеням след в след за предшественником.       Разум его был сосредоточен, рука двигалась выверено, дыхание было ровным. Но сердце то и дело сбивалось с общего мотива, поднимая из глубин воспоминания: чёрное небо, гул, дрожащий воздух. Шухею мерещилось, что написанные им буквы темнеют, ворочаются и расползаются из-под пера. Тогда он прерывался, тёр глаза, проговаривал короткую молитву и снова склонялся над страницей.       К вечеру усталость легла на плечи приятным тяжёлым грузом, но так и не принесла покоя. Солнце подбиралось к горизонту, отчего тени становились длиннее и гуще. Во время службы они вытягивались и переплетались, ползли по дощатому полу, выбеленным стенам и потолку, сливались в единое пятно, похожее на рой насекомых. Гуща норовила очернить всё, и лишь тонкие свечи оберегали алтарь от скверны. Не в силах бороться с наваждением, Шухей закрывал глаза и сосредотачивался на молитве, силясь вытеснить рваный звук треска крыльев напевным Словом.       Лишь после службы, когда братья начали расходиться, Шухей наконец решился обратиться за советом к наставнику.       Отец-настоятель Канаме был для него примером с самого детства. Ещё когда мать водила Шухея на воскресную службу и приходская церковь была единственным местом, где энергичный повеса превращался в усидчивого слушателя. Слепой монах знал Писание наизусть и проповедовал до того свободно и точно, будто видит строки яснее зрячих. Будто они были вложены в него свыше. Маленький Шухей стыдился своих мыслей, но с недоверием следил за Канаме: не притворяется ли он? Когда же Шухей решил обучаться грамоте и посвятить себя служению, сомнения развеялись. Он наблюдал, слушал и с каждым днём убеждался в праведности и честности настоятеля. Спустя время Шухей освоил алфавит, и Канаме стал приглашать его помогать с письмами: сначала зачитывать в голос, что в отличие от заученных молитв давалось с трудом, позже — писать под диктовку ответы. Так Шухей понемногу лучше узнавал наставника, с трепетом в душе восхищаясь его суждениями и принципами.       Именно к этому человеку Шухей приходил за поддержкой в редкие часы сомнения, подобные нынешнему.       Пока Шухей подбирал слова, шаги братьев утихли, что для слепца означало возможность избежать неудобных столкновений. Шухей спохватился, когда фигура Канаме скрылась за дверью, ведущей во внутренний двор, и поспешил следом. — Отец Канаме? — Шухей вовремя одёрнул руку, чтобы не ухватить наставника за рукав, будто без этого его обращение не заметят.       Канаме остановился, обернулся на голос и его сдержанное лицо скрасила лёгкая улыбка. — Да, сын мой?       Шухей на мгновение опустил взгляд, примеряясь, стоят ли его тревоги внимания старшего. — Простите, могу ли я отнять у вас немного времени? Я хотел бы попросить совета. — Если душа ищет ответа, не стоит оставлять её в смятении. Говори.       Ни упрёка, ни осуждения — как и всегда ранее, сколько бы Шухей не беспокоил наставника, порой по сущим глупостям. — Мне снился ужасный сон: небо стремительно темнело, будто его затягивали грозовые тучи. Они опускались ниже и ниже, пока не окружили меня, и оказалось, что это не тучи, а полчища насекомых. Они закрыли собой всё, весь свет, и воздух гудел так, что больше не осталось иных звуков. Я не мог ни пошевелиться, ни вдохнуть — только ждать, когда моё сердце разорвётся от ужаса.       Шухей замолчал. Оцепенение из кошмара снова навалилось на него, сдавило горло ледяными пальцами, не позволяя произнести причину, по которой он проснулся. Да и как описать увиденное далее, если во сне он не смог различить черты жуткой химеры — чудище будто примеряло обличия всех, кого он когда-либо знал. — И что же тревожит тебя больше всего? — Канаме мягко прервал неловкую паузу. — Я не знаю, что это значит, отец. Кара? Предупреждение? Это о моих грехах или о чём-то большем? Чём-то, что коснётся не только меня?       Улыбка настоятеля стала чуть выразительнее. Невидящие материального мира глаза будто заглядывали в душу Шухея, ласково и по-отечески. — И напала саранча на всю землю Египетскую и легла по всей стране Египетской в великом множестве: прежде не бывало такой саранчи, и после сего не будет. — Он произнёс строки с тем же спокойствием, как минутами ранее читал молитву под сводом церкви. — Книга исхода, глава десятая.       Шухей лишь ещё больше запутался в своих выводах. — Значит, это всё же предупреждение? — Не всякое видение есть пророчество. Порой разум возвращает нам то, чем мы наполняем его днём. Ты переписываешь сборник чтений. И пока рука кропотливо выводит буквы, ум твой впитывает суть, как-то и должно быть.       Теперь Шухей устыдился. Конечно, он знал строки о карах Египетских, конечно, он переписывал их. Но его увлечённость качеством работы превратилась в механическое выведение символов, одного за другим, как если бы ремесленнику заказали вырезать узор на мраморной кафедре. Безусловно, дело требовало мастерства, но совершенно не обязательно — грамотности. И, кажется, настоятель указывал на эту ошибку. — Вы правы, отец. Мне стоит помнить о том, что мой труд заключается не только в создании копии, но и в возможности лучше запомнить написанное. — И ты запоминаешь, раз уж сюжеты являются тебе в ночи. Нет ничего плохого в том, что они пугают тебя. Страх это почва, в которую мы сажаем семена веры. Прежде чем ствол окрепнет, грунт удерживает и питает тянущийся к свету росток, чтобы он мог противиться ветрам и паразитам — соблазнам бытия. Помни об этом, и со временем молодое деревце обретёт пышную крону, способную укрыть ближнего от напастей.       Тревога угасала с каждым услышанным словом. Если страх был важной частью праведности, то Шухей готов с достоинством признаться в нём.

***

      Утешения хватило, чтобы отпустить мысли о жутких насекомых, но Шухей всё ещё был недоволен собой. Он вытянулся на тюфяке в ожидании дремоты и самую малость завидовал тем, кто уже вступил в свою партию в разрозненном ночном хоре. Шухей же пытался вспомнить, над каким сюжетом трудился днём в скриптории, но в памяти были только строгие заглавные буквы. Не витые лозы, о которых он грезил, и всё же выразительные и аккуратные. Шухей не заметил, как провалился в сон, в котором он переписывал страницы одна за другой, почти как наяву, но быстрее и легче. Он трудился с удовольствием, а сборник всё не кончался. И вот уже вместо невзрачных листов перед ним лежала дорога библия с золочёными изображениями, копировать которую большая честь. Только вместо радости Шухей нервничает, буквы выходят кривыми, рука дрожит над почти готовым разворотом и с кончика пера срывается жирная капля чернил. Клякса растекается, покрывая копию полностью, выплёскивается через края, ползёт по столу во все стороны, забирается на драгоценный оригинал, чтобы поглотить и его. Шухей хочет спасти книгу, тянется к ней, но его останавливает нарастающий вой труб, а нарисованные ангелы приходят в движение. Они потрясают своими пылающими мечами и сулят нерадивому монаху за неосторожность кару небесную.       Трубы, знаменующие начало Страшного Суда, оказались протяжными ударами колокола, который призывал к ночной службе. Пока Шухей следовал за братьями в церковь, он тихо, но искренне, молился за здравие звонаря, что спас его от нового кошмара.       Засыпать второй раз вовсе не хотелось. Если бы не правила, он бы остался на лавке перед алтарём до утра.       Вместо тёмного потолка над головой чистое голубое небо. Гладкие холмы покрыты сочной травой, мягкие солнечные лучи греют кожу. Отец Канаме уверенно шагает во главе процессии из братьев и прихожан. Он рассказывает о смирении, силе и страхе, слова его льются сплошным потоком, перемежаются с цитатами из Писания, успокаивают и вселяют покой. Дорога постепенно сужается, холмы сменяются скалами, поднимается колючий ветер, но поступь и голос настоятеля остаются неизменно твёрдыми. За очередным поворотом к скользкой каменистой тропе примыкает подвесной мост. Узкий, на растрёпанных верёвках и с редкими досками. Под напором ветра конструкция раскачивается с жалобным скрипом. Шухей замирает и оглядывается на наставника, который ступает вперёд без колебаний. Шухей напоминает себе его учение: страх это опора. Высушенная ветром древесина угрожающе потрескивает под сандалиями, с каждым шагом всё больше трухи летит в бездонную пропасть, от вида которой кружится голова. Чтобы не думать о падении, Шухей поднимает взгляд на спину отца, осторожно нащупывая каждую следующую доску — если слепой проводник впереди ни разу не оступился, значит, и ему следует вверить себя Всевышнему на этом пути. Но когда Шухей смотрит вперёд, то видит чернеющие тросы и тонкие щепки, которые не выдержат их процессию. Он пытается окликнуть наставника, но ветер заглушает все звуки. Пока шум не разрезает оглушительный хлопок — верёвки рвутся, доски вздымаются, и мост обрывается под ногами.       Мало кто в жизни испытал на себе свободное падение, но во сне оно ощущается реалистичнее всех прочих чувств. Шухей резким рывком сел и ещё несколько долгих секунд осознавал себя в дормитории. Больше в ту ночь он не смыкал глаз.       После утренней службы Канаме сам позвал его, чтоб спросить, оставили ли кошмары ученика в покое. — Пустяки, отец, — Шухей отмахнулся, чуть более небрежно, чем следовало.       Канаме принял ответ и не стал вынуждать обговаривать явно неприятную тему. Всё, чем он мог помочь, было озвучено вчера, а сегодня у него были другие причины для разговора. — Мне понадобится твоя помощь. Утром прибыл мой давний друг, я бы хотел, чтобы ты наконец познакомился с ним лично. Сегодня скрипторий подождёт — покажи нашему гостю монастырь.       Шухей покорно согласился, сдерживая волнение. Значит, тот самый отец Соуске, с которым наставник обменивался письмами, всё-таки приехал. За годы обучения юноша так много содействовал этому общению, что и сам привязался к человеку, которого никогда не видел.       В гостевой галерее его уже ждали.       Представления Шухея об отце Соуске совпали с действительностью не полностью. Голос оказался мягче и тише, чем тот, которым в своей фантазии Шухей озвучивал письма, зато характер из них считался очень точно. Соуске встретил послушника открытой улыбкой, поблагодарил за готовность провести его по монастырю и с искренним интересом слушал об устройстве быта общины. Шухей показал ему церковь, клуатр с колодцем, скромный сад и скрипторий. Здесь гость задержался чуть дольше, разглядывая бережно поддерживаемый порядок на столах. Именно Соуске порекомендовал Канаме назначить ученика переписчиком, отметив образцовый почерк нового помощника. Узнать его на страницах, разложенных для высыхания, не составило труда. Соуске удовлетворенно кивнул, но промолчал.       Финальной точкой маршрута Шухей выбрал трапезную, куда они добрались как раз к полудню. Шухей провёл гостя к настоятелю и уже собирался уходить, но Соуске задержал его: — Если ты не будешь слишком занят после вечерней службы, я был бы рад ещё немного поговорить. Осталось одно место, которое ты не показал мне, но я не в обиде. Предполагаю, даже темнота не испортит вид с колокольни.       Приглашение прозвучало непринуждённо, но в то же время загадочно.       Оставшуюся часть дня Шухей помогал на монастырской мельнице. Физическая работа была привычной и несложной, позволяя то и дело возвращаться к волнительному вопросу: зачем он понадобился отцу Соуске? В прошлый раз этот человек способствовал приближению Шухея к мечте о резных письменах, но не разочарован ли он? Или Шухей допустил какую-то ошибку во время обхода монастыря?       Тревога точила его до последнего слова в вечерней молитве. Шухей покинул церковь одним из последних, не отставая, но и не вливаясь в поток — близко ровно настолько, чтобы не привлечь внимание, свернув в сторону колокольни. Волнение и скромность твердили, что его незаслуженно выделили среди остальных.       На верхней площадке было тихо и на удивление уютно. Камни и металл отдавали накопленное за день тепло, лёгкий ветерок ласкал кожу. Ночь пришла в каждый дом за стенами монастыря — Шухей заметил, как погас последний запоздалый огонёк в мутном окне. От края посёлка и до самого горизонта тянулись гладкие поля. Шухей никогда не видел моря, но его знаний из книг было достаточно, чтобы представлять себя анахоретом в крошечной кельи, выдолбленной в скале над рыбацкой деревней. Тени редких облаков, похожие на клочья тёмной овечьей шерсти, медленно дрейфовали поверх посевов. Благостную картину довершала четверть убывающей луны, мягкий свет которой подсвечивал камни внутреннего двора и крыши хозяйственных построек.       Шухей наполнялся покоем с каждым вдохом.Может быть, все его опасения напрасны. Может, разговор действительно окажется приятным. Когда от приглушённого шума монастыря отделились звуки шагов, Шухей оставался спокоен.       Первым на площадку поднялся Соуске. На его лице не было удивления, будто он не только был уверен в прибытии юноши на неформальную встречу, но и дал тому время на созерцание. Впрочем, знающий об условленном месте человек наверняка разглядел силуэт со двора. Следом вышел Канаме. Неловкое беспокойство кольнуло сердце Шухея, но он сдержал порыв подойти и подхватить учителя под руку — несмотря на свой недуг, Канаме уверенно перемещался по всей доверенной ему территории и уж точно не боялся подходить к тонким кованым перилам на краю площадки. — Сегодня я увидел, как ты служишь этому месту, — мягко произнёс Соуске. — Отец Канаме всегда подчёркивал твоё усердие, но теперь я убедился лично. Ты долгое время проявлял трудолюбие, преданность и исполнительность, потому заслужил новую возможность проявить себя.       Шухей почувствовал, как у него горят щеки от смущения, но радость от признания его качеств была сильнее всех прочих переживаний. Неужели отец Соуске приехал, чтобы посмотреть на успехи в скриптории и предложить после заняться переписью чего-то более сложного для него? Конечно, уезжать из родных краёв страшно, но страх способствует качеству, а если на новом месте ему доверят дорогие материалы и заморские краски… — За эти годы ты многому научился, Шухей. — Для Канаме повисшая пауза была безмолвным знаком передачи слова. — Я видел, как ты взрослеешь на моих глазах, и думаю, что ты сможешь принять правильное решение. Только тот, кто познал страх, может обладать большей силой и правильно ею распоряжаться. Этот мир прогнил и кроткие молитвы уже не спасут его. Сейчас перед тобой стоит тот, кто способен наделить силой, способной покарать грешников и вознести праведников. Настало время вершить справедливость.       Сверкающие золотом буквы в фантазиях Шухея тускнели с каждым словом. Он медленно осознавал услышанное, молча смотрел в белёсые глаза наставника, но видел лишь прогнивший мост над бездонным провалом. Шухей колебался. Его разум твердил о мире, который прямо сейчас простирался от подножия башни до горизонта: тихий и праведный, наполненный честным трудолюбивым людом, который через неделю-две отправится в поля на покос, а в воскресенье придёт читать молитвы. Но сердце, бесконечно преданное наставнику, который заменил Шухею родителей, хотело довериться. Пока противоречия раздирали душу молодого монаха, Канаме шагнул к центру площадки и опустился на колени. — Я принял решение.       Голос его звучал так, будто речь шла о назначении дежурного звонаря или выборе маршрута для утреннего обхода — уж никак не о таинственном вознесении. Происходящее всё больше походило на новый дурной сон. Соуске терпеливо дождался финала последнего наставления и приблизился к другу. — Наблюдай, юный ученик.       В руках гостя блеснул странный шарик размером не больше сливы, идеально круглый и гладкий. Сначала Шухей подумал, что это какое-то дорогое украшение из подкрашенного стекла — немыслимая и нелепая роскошь, подобные которой привозили странствующие купцы. Но тень Соуске накрывала и коленопреклонённого Канаме, и странную сферу, а всё же она причудливо переливалась лазурью. Свет исходил от центра, словно внутрь поместили небольшую звезду вместе с ночным небом. Или чью-то душу.       Шухей невольно задержал дыхание. Перед ним была не праздная безделушка. В памяти всплыли рассказы о еретиках-алхимиках, которые пытались создать нечто подобное ради богатства, вечной жизни и управления сущностью вещей. Приравняться к Создателю и переиначить творения его по собственному желанию. Шухей не хотел верить, что такое возможно.       А меж тем Соуске поднёс камень ко лбу Канаме, прижал так, что настоятель чуть отшатнулся и с усилием подался навстречу. Лицо Соуске больше не лучилось радушием и выражало довольство, какое Шухей видел разве что на гравюре с искусителем. Свет артефакта стал ярче, вышел за пределы прозрачной оболочки и растёкся по Канаме мерцающим воском. Сияние пульсировало, будто огонь, раздуваемый мехами, пока полностью не объяло фигуру, вспыхнуло ещё несколько раз, а затем резко погасло. И в ту же секунду потемневший силуэт с пронзительным треском разлетелся тысячами насекомых. Рой взмыл вверх, заполнив собой тело большого колокола и выплёскиваясь под острую крышу, образовал воронку вокруг металлического языка и с рёвом вырвался наружу. Ужас настиг Шухея вместе с чёрной волной, вынуждая пятиться, сбивчиво повторяя строки о карах египетских. Твари бились об лицо, путались в волосах и жалили кожу. В паническом отступлении Шухей не заметил, как упёрся ногами в тонкие перила. Он отчаянно отмахивался и пытался уклониться от нескончаемого потока, потому не сразу понял, что произошло.       Последнее, что он узнал — ощущение свободного падения в реальности было в точности таким, как во сне.       И последнее, что он увидел — как чёрная туча застилает небо и гасит звёзды одну за другой.