пять дней

В Блю Локе не было места для нежности. Это Отоя Эйта усвоил в первую же секунду, как переступил порог комплекса. Здесь вообще ничего не было, кроме футбола, амбиций и бесконечного, выматывающего голода по победе. Воздух здесь был спертым от пота и чужого адреналина, стены давили, а красные глазки камер следили за каждым шагом. Здесь выживали сильнейшие, и сильнейшим не могло быть дела до чужих ресниц или того, как падает свет на скулы соперника. Это было правило, закон, высеченный в камне. Но когда начался второй отбор, всё пошло не по плану. Сто двадцать пять нападающих, прошедших первый этап, собрались в главном зале. Гул голосов, нервное перешептывание, скрип подошв о полированный пол. Джинпачи Эго, как всегда, был краток и циничен: второй отбор — это битва за соперников. Система уровней, матчи «3 на 3», где победитель забирает одного игрока из проигравшей команды. И главное условие — только те, кто сможет создать «химическую реакцию» с другими, объединить свои способности в неостановимую силу, пройдут дальше. Слова Эго эхом отдавались в голове Отои. Химическая реакция. Звучало красиво, но на деле значило только одно: нужно найти тех, с кем твой футбол не просто сложится, а умножится. Отоя прошел первый этап с запасом в пару минут. Сто голов — это было выматывающе до дрожи в ногах и тумана в глазах, но он справился. Когда он вышел в зону ожидания, тяжело дыша и вытирая пот с лица, его взгляд сразу же упал на одного парня. Тот стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на остальных прошедших с таким видом, будто они были не конкурентами, а досадной помехой на его пути к величию. Высокий, темноволосый, с глазами цвета штормового моря — в них читался холодный расчет и абсолютная уверенность в своем превосходстве. В нем чувствовалась порода, какая-то хищная грация, от которой было трудно оторвать взгляд. Когда их взгляды на секунду пересеклись, парень не отвел глаз, а лишь едва заметно приподнял бровь, словно оценивая, прикидывая, стоит ли этот новенький его внимания. Отоя почувствовал, как по позвоночнику пробежал странный холодок, не имеющий никакого отношения к футболу. Он отвернулся первым, мысленно выругавшись. «Соберись, идиот. Он просто игрок.». Зарегистрировав прохождение, Отоя увидел на экране свой новый номер — что-то около сорокового. И тут же перед ним возникла проблема: нужно было собрать команду из трех человек для следующего этапа. Время поджимало. Он оглядел толпу. Мелькнули знакомые лица. Нужен кто-то сильный, кто-то, кто не будет обузой в первой же игре. Кто-то, кто умеет забивать и, что важнее, отдавать. — Эй. Голос раздался прямо над ухом — низкий, чуть хрипловатый, с ленивыми насмешливыми нотками, от которых внутри что-то дернулось. Отоя резко обернулся. Перед ним стоял тот самый парень. Вблизи он оказался еще выше, и от него буквально веяло уверенностью, выкованной из стали и презрения. Идеальная кожа, запах дорогого парфюма (откуда, черт возьми, в этой дыре парфюм? Он что, пронес его контрабандой?), и этот взгляд — тяжелый, изучающий, от которого по спине бежали мурашки совершенно неспортивного происхождения. — Чего тебе? — настороженно спросил Отоя, инстинктивно делая полшага назад. — Ты как, прошел? — парень кивнул на его плечо. — Номер какой? — Сороковой, — ответил Отоя, не понимая, к чему он клонит. Ему было не по себе под этим пристальным взглядом. — Карасу Табито, — представился темноволосый, словно бросая вызов. — Двадцать пятый. — Он говорил так, будто это имя должно было объяснить всё. — У меня есть один на примете, Химидзу. Мощный, продавит кого угодно. Но нужен третий. Тот, кто сможет открываться и замыкать. Ты подходишь. — С чего это вдруг? — Отоя нахмурился. Предложение было заманчивым, но тон Карасу бесил. Этот тип разговаривал так, будто делал одолжение. — Ты меня даже не знаешь. Может, я тормоз или пасовать не умею. Карасу усмехнулся уголком губ. В этой усмешке было что-то... липкое, неправильное. От нее хотелось одновременно дать ему в морду и... ну, что-то другое, чему Отоя отказывался давать название. — Я смотрел твою игру в первом отборе. — Карасу говорил спокойно, будто констатировал факты, не требующие доказательств. — У тебя хороший рывок с места и отличное чутье на позицию. Ты открываешься в мертвых зонах, куда защитники не смотрят. Но ты слишком пассивен, ждешь, когда мяч сам тебя найдет. Работаешь только на приеме. — Он говорил это беззлобно, но каждое слово попадало в цель. — Со мной так не прокатит. Придется двигаться постоянно, открываться, требовать мяч, работать на команду в прессинге. Но и мяч ты получишь в нужный момент и в нужную точку. Я таких, как ты, вижу за версту. Выжидателей. Отоя почувствовал, как закипает кровь. Этот тип только что разобрал его игру за пять секунд, причем попал в точку. Это бесило до скрежета зубов. И в то же время вызывало какое-то странное, нелогичное уважение. Никто никогда не говорил с ним так прямо. — Я не «такой», — процедил он сквозь зубы, сжимая кулаки. — Я умею работать. — Посмотрим, — Карасу пожал плечами с видом человека, которому все равно. — Так идешь или мне найти кого-то другого? Долго ждать не буду. Отоя стиснул челюсть до боли в скулах. Разум кричал, что этот надменный ублюдок — лучший вариант из всех возможных. Химидзу он тоже помнил по игре — мощный, напористый, настоящий таран. С таким составом у них есть реальный шанс пройти далеко, собрать сильную команду. Амбиции, тот самый голод по победе, о котором все твердили, перевесили гордость. — Иду. Карасу кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Он протянул руку. Отоя, помедлив долю секунды, пожал ее. Ладонь у Карасу была горячей, сухой, с крепкой, уверенной хваткой. И от этого простого прикосновения по коже снова пробежал тот самый дурацкий разряд, заставив сердце пропустить удар. — Добро пожаловать в команду, Отоя. Он запомнил его фамилию. Просто так, с лету. Это почему-то кольнуло сильнее, чем следовало. Словно он стал для этого парня не просто винтиком в механизме.

***

Они зарегистрировали тройку: Карасу Табито, Отоя Эйта, Химидзу Айки. Дальше была череда матчей, выматывающих, жестких, на грани фола и за гранью человеческих сил. Система «3 на 3» оказалась безжалостной: победа — и ты забираешь лучшего игрока у проигравших, усиливаясь; поражение — откатываешься на этап назад, теряя драгоценное время. Их первый матч. Карасу играл гениально. Это было видно невооруженным глазом. Он был мозгом команды, дирижером, который видел поле насквозь, просчитывая траектории на несколько ходов вперед. Его передачи были филигранно точными — в ногу, в темп, под удар. Химидзу давил мощью, продавливал любую защиту, освобождая пространство. А Отоя... Отоя делал то, что умел лучше всего — появлялся из ниоткуда в нужный момент и хладнокровно забивал. Их связка с Карасу работала как часы. Карасу отдавал пас, даже не глядя в его сторону, интуитивно зная, что Отоя уже там, в мертвой зоне защитников. Отоя чувствовал его намерения за долю секунды до того, как Карасу принимал решение — по движению корпуса, по направлению взгляда. На поле между ними возникала та самая «химическая реакция», о которой говорил Эго. Это было похоже на магию, на шестое чувство. Отоя забывал обо всем, подчиняясь этому потоку. Даже о том, как красиво Карасу двигается, как перекатываются мышцы под футболкой, когда он готовится к удару. Забывал. Почти. После матча, который они выиграли со счетом 5:3, забрав себе мощного нападающего из команды соперников, Карасу подошел к нему. Оба тяжело дышали, пот заливал глаза, форма прилипла к телу. — Неплохо, — сказал Карасу, глядя на него сверху вниз. В его взгляде не было привычной насмешки. Только... удовлетворение. И что-то еще, что-то глубокое и темное, что Отоя не мог распознать, но от чего внутри разливалось тепло. — Ты тоже ничего, — выдохнул Отоя, позволив себе улыбнуться. Впервые за долгое время он чувствовал такой невероятный подъем. Они сделали это. Вместе. Не просто рядом, а именно вместе. Карасу вдруг шагнул ближе. Так близко, что Отоя почувствовал жар его разгоряченного тела, смешанный с запахом пота и все тем же дразнящим парфюмом. В груди что-то гулко екнуло и провалилось вниз. — Ты лучше, чем я думал, — тихо сказал Карасу. Глаза у него были странные. — Намного лучше. И, не дав Отое и слова вставить, развернулся и отошел к Химидзу, обсуждать следующую игру. Отоя остался стоять посреди поля с бешено колотящимся сердцем и дурацкой улыбкой, которую не мог стереть с лица.

***

Дальше — больше. Матчи следовали один за другим. Они побеждали снова и снова, собирая команду, отбирая сильнейших. В команде их уже было четверо: Карасу, Отоя, Химидзу и Киёра, которого они забрали после тяжелейшей, изматывающей игры, где пришлось выложиться на сто процентов. Киёра был техничным и хитрым, идеально дополнял их стиль. Их соперниками стала команда Наги Сейширо, в которой также были Баро, Чигири и Дзантецу. Это был адский матч. Наги творил невероятные вещи одной только своей божественной техникой, Баро давил непробиваемым эгоизмом и мощью, Чигири резал фланги своей скоростью. Карасу тащил их игру, раздавая указания, перестраивая тактику на лету, подстраховывая каждого. Отоя забил два гола — оба с филигранных передач Карасу, которые никто другой не отдал бы. Но этого не хватило. Они проиграли со счетом 4:5. Киёру, как лучшего игрока в их команде на тот момент, забрали в команду победителей. Это был удар. Они проиграли. Влетели, можно сказать, по-крупному, хотя боролись до последнего и оставили на поле все силы. Горечь поражения смешивалась с опустошением. После матча, в пустом коридоре, когда Химидзу молча ушел вперед, Карасу вдруг резко развернулся и прижал Отою к холодной стене. — Ты как? — спросил он хрипло, глядя прямо в глаза. Его руки крепко сжимали плечи Отои, будто пытались передать ему часть своей силы. — Нормально, — выдохнул Отоя, пытаясь справиться с эмоциями. — Обидно, конечно. У нас еще есть шанс. Мы еще поборемся. — Я не о том. — Карасу наклонился еще ближе, их дыхание смешалось. — Ты как, Эйта? Он впервые назвал его по имени. Просто по имени, без фамилии, без насмешки. Так, как называют только своих. И от этого простого слова у Отои внутри все перевернулось, горечь поражения отступила, уступив место чему-то гораздо более сильному и пугающему. — Табито... — выдохнул он, не зная, что хочет сказать. Карасу поцеловал его. Резко, жадно, требовательно, вжимая в стену всем телом. Отоя замер на секунду от неожиданности, а потом ответил — так же отчаянно, так же жадно, вкладывая в этот поцелуй всю злость от проигрыша, всю радость от игры и всё, что копилось между ними все эти матчи. Это не был первый поцелуй влюбленных подростков. Это была капитуляция двоих, которые внезапно поняли: всё, что было между ними на поле — эта сумасшедшая химия, это чувствование друг друга на уровне инстинктов — оно не заканчивается за пределами газона. Оно только начинается. Оно намного глубже и сложнее, чем просто футбол. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали, уткнувшись лбами. Карасу все еще сжимал его плечи. — Я не знаю, что это, — прошептал он, и в его голосе впервые проскользнула неуверенность. — Но это бесит. Ты бесишь. Я думаю о тебе, когда надо думать об игре. — Взаимно, — выдохнул Отоя и улыбнулся, чувствуя, как отступает вся тяжесть. — Ты тоже постоянно лезешь в голову. Карасу усмехнулся в ответ, и его глаза снова стали теплыми. Он поцеловал его снова — уже мягче, но не менее глубоко.

***

Потом они прошли дальше, собрали команду из пяти человек и вышли в третий отбор одними из последних, но вышли. И всё это время между ними было то, чего не должно было быть в «Блю Лок». Встречи тайком, в пустых раздевалках после отбоя, в темных углах тренировочных залов, куда не доставали камеры. Короткие, жадные поцелуи, когда никто не видит. Шепотом сказанные слова, которых никто не должен слышать. Украденные касания, от которых кружилась голова сильнее, чем от любой победы. Они учились быть командой на поле и учились быть друг у друга — в те редкие минуты, когда могли побыть собой. После матча U20, когда все разделились по командам для участия в Лиге Нео-Эгоистов, они оба понимали, что впереди — пропасть. Карасу вступил в команду «PXG» к Локи, Отоя — в «FC Barcha» к Лавиньо. Разные миры, разные базы, разные корпуса, вездесущие камеры и никакого права на личную жизнь. Система следила за каждым шагом. Но это только разожгло огонь сильнее. Разлука сделала чувства острее, голод — невыносимее. — Я найду способ, — сказал тогда Карасу, утыкаясь носом в его макушку перед разделением. Его голос звучал глухо и твердо. — Мы будем видеться. Я обещаю. Что бы ни случилось. И он сдержал слово.

***

В здании Блю Лока всегда пахло пластиком, резиной и чужим потом. Этот запах въелся в стены, в форму, в легкие, став фоном для новой реальности. Но сегодня, поднимаясь по лестнице в корпус команды «PXG», Отоя Эйта чувствовал только одно — запах мятной жвачки, которую он нервно жевал, и собственное сердце, колотящееся где-то в глотке, прямо под языком, мешая дышать и глотать. Пять дней. Целых пять дней в условиях Блю Лока — это гребаная вечность. Между их корпусами была не просто стена, а пропасть из бесконечных тренировок, тактических схем, ледяных душей и этих вездесущих красных глазков камер, которые следили за каждым шагом, за каждой секундой. Переписки в личных сообщениях были сухими и короткими до зубного скрежета: «Я жив». «Жри нормально». «Не выдыхайся». «Ты как?». Этого было гребаное ничтожество. Отоя хотел не просто увидеть его ник на экране или прочитать скупые строки. Ему нужно было зарыться носом в его шею и вдохнуть. Вдохнуть тот особый, горьковато-древесный запах парфюма Карасу, который тот каким-то чудом привез с собой из прошлой жизни и который так контрастировал с общей стерильностью проекта. Запах дома. Запах Табито. Запах безопасности посреди этого безумия. Идя по коридору, Отоя прокручивал в голове воспоминания, как кинопленку. Тот первый матч, когда Карасу впервые посмотрел на него с чем-то большим, чем просто оценка игрока. Тот поцелуй после проигрыша. Как они пробирались в пустые комнаты, боясь каждого шороха. Как Карасу шептал его имя в темноте, и от этого низкого, хриплого голоса у Отои подкашивались колени. Всё это было неправильно, опасно, могло стоить им карьеры, места в проекте, всего будущего. Но когда Карасу смотрел на него этим своим тяжелым, собственническим взглядом, Отое было плевать на всё. На Эго, на камеры, на правила. Был только Табито. Коридоры французского корпуса были точно такими же, как и в Барче — белые, стерильные, вылизанные до стерильного блеска, под прицелом все тех же красных глазков. Отоя старался держаться непринужденно, хотя внутри все дрожало от адреналина. Сунул руки в карманы свободных штанов, надвинул капюшон пониже, чтобы скрыть лицо. Если спросят — скажет, что заблудился, ищет свой корпус. Или ищет Бачиру, чтобы обсудить тактику. Нет, Бачира тут не живет, идиот. Черт. Ладно, что-нибудь придумает. Нужная дверь. Никаких табличек, только номер. Комната Карасу. Ну, и его соседей — Рина, Шарля и Шидо. Адская смесь. Отоя выдохнул, пригладил растрепанную челку мокрой от волнения ладонью и постучал условленным стуком — два коротких, пауза, один длинный. Сердце, казалось, выпрыгнет из груди. Дверь распахнулась мгновенно. Сильная рука схватила его за запястье и дернула внутрь, в темноту комнаты, с такой силой, что Отоя споткнулся о порог и влетел прямо в Карасу. — Табито, я... — начал было он, но договорить не успел. Карасу прижал его к двери спиной, вжимая в холодный металл, и накрыл рот поцелуем. Жадно, голодно, собственнически, будто пытался выпить его до дна. В комнате было темно, хоть глаз выколи — только слабый свет от ночника игрался с их фигурами. Его глаза блестели в этой темноте — хищно, нетерпеливо, с голодным блеском, от которого у Отои подкашивались колени и плавились мозги. — Пять гребанных дней, — выдохнул Карасу ему в губы, не отрываясь. Голос низкий, с хрипотцой от долгого молчания. — Ты хоть понимаешь как это много? Отоя хотел ответить что-то остроумное, съязвить в своей привычной манере, сказать, что считать дни — это для девчонок, но Карасу не дал. Он снова впился в его губы — жестко, требовательно, кусая, сразу проникая языком, сплетаясь в поцелуе, от которого у Отои потемнело в глазах и перехватило дыхание. Пахло от Карасу именно так, как Отоя и помнил. Запах чистоты и силы, который сводил с ума, проникал в легкие, кружил голову сильнее любого допинга. — Где остальные? — выдохнул Отоя в перерыве между поцелуями, когда Карасу уже стащил с него капюшон и потянулся к горлу, целуя, кусая нежную кожу под челюстью, заставляя выгибаться навстречу. — Рин в общем зале, дрочит на свои гребанные повторы ударов и статистику, — выдохнул Карасу ему в шею, отрывисто, зло. — Шарль... этот мелкий дьявол где-то в лаборатории смотрит свою биомеханику, строит из себя гения. Шидо... — он поморщился, как от зубной боли. — Понятия не имею, где этот псих. Надеюсь, подальше отсюда. У нас есть минимум час. Может, меньше. Этого времени было катастрофически мало. Целых пять дней разлуки и какой-то жалкий час. Но для них этот час был равен вечности, и они научились ценить каждую гребаную секунду, каждое касание. Карасу снова поцеловал его, на этот раз медленнее, глубже, изучающе — но от этого только жарче, до дрожи в позвоночнике. Его руки уже были под футболкой Отои, гладили горячую кожу поясницы, сжимали, царапали, поднимались выше, обводили ребра, сжимали соски, заставляя Отою выгибаться навстречу и тихо постанывать в поцелуй. Отоя отвечал тем же — рвал на Карасу его майку, царапал широкую спину, впивался пальцами в жесткие мышцы плеч, изучая каждую линию, по которой скучал. Он чувствовал, как бешено колотится сердце Карасу под его ладонью — сильные, частые удары, отдающие прямо в ладонь. Подростковый максимализм, смешанный с настоящим, животным голодом, делал каждое прикосновение острым, как лезвие бритвы. — Я скучал, — прошептал Отоя хрипло, кусая мочку уха Карасу, проводя языком по чувствительной коже за ухом. — По твоему запаху. По твоему гребаному голосу. — Заткнись, — усмехнулся Карасу, но в голосе слышалась такая неприкрытая, оголенная нежность, что у Отои перехватило дыхание. — Иди сюда. Они упали на койку Карасу. Она была жесткой, казенной, с идеально заправленным бельем — Карасу был педантом даже здесь. Карасу навис сверху, разглядывая разметавшегося под ним Отою. В полумраке его светлые волосы казались пепельными, глаза — почти черными, бездонными. Отоя снизу вверх смотрел на него с обожанием и вызовом одновременно, тяжело дыша. Карасу рванул вниз резинку его штанов вместе с бельем. Отоя помог ему, приподнимая бедра, избавляясь от мешающей ткани. Стало прохладно, но ненадолго — Карасу накрыл его собой, прижимаясь всем телом, горячим, как печка. — Тш-ш-ш, — прошептал Карасу, наклоняясь, чтобы поцеловать его ключицу, спускаясь ниже, к груди, к животу, оставляя влажные дорожки, заставляя мышцы Отои сокращаться под губами. — Стены здесь тонкие. Они могут вернуться в любой момент. — Тебя это когда-нибудь останавливало? — выдохнул Отоя, запрокидывая голову и вцепляясь пальцами в его волосы. — Нет, — коротко ответил Карасу и прикусил кожу у самого пупка, довольно слушая сдавленный стон Отои. Дальше была только темнота, жар и влажный шепот. Карасу двигался медленно, сводя с ума, растягивая удовольствие, которое они оба ждали так долго. Он знал тело Отои лучше, чем свое собственное — знал, куда надавить, где прикусить, когда ускориться, а когда замереть, заставляя умолять. Отоя кусал губы в кровь, чтобы не застонать в голос, вцеплялся пальцами в широкие плечи Карасу, царапал спину, оставляя красные полосы, которые будут саднить завтра на тренировке. Пот заливал глаза, дыхание сбивалось, мир сузился до точки их соприкосновения. В комнате пахло сексом, разгоряченной кожей, их смешанным дыханием, слюной, потом. Они двигались в унисон, на одном дыхании, как идеально сыгранная команда. Карасу иногда шептал ему на ухо что-то грязное и ласковое одновременно, от чего Отою сносило крышу окончательно. Пик приближался неумолимо, нарастал внизу живота тугой пружиной, выкручивал нервы. — Табито… я сейчас… — выдохнул Отоя, вцепившись в подушку, выгибаясь дугой. — Я знаю, — прохрипел Карасу, ускоряясь, входя глубоко, до предела. — Давай. Со мной. Они кончили почти одновременно, с приглушенными стонами, зарываясь лицами друг в друга, содрогаясь в сладкой судороге. Несколько минут лежали молча, пытаясь отдышаться. Карасу первым пришел в себя, поцеловал Отою в висок и, тяжело дыша, откинулся на спину, прижимая его к себе. Тишина была блаженной. Отоя прикрыл глаза, вдыхая запах их двоих, смешанный с запахом простыней. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но уже не так бешено — скорее, сыто и довольно, как у зверя, который наконец дорвался до добычи после долгой голодовки. Карасу лежал рядом, тяжело дыша, и его горячая ладонь лениво гладила влажную кожу Отои на животе — широкими, успокаивающими кругами. Это было настолько интимно, что у Отои снова перехватывало дыхание, но уже совсем по-другому. Он повернул голову и уткнулся носом в плечо Карасу, вдыхая его запах — смесь пота, парфюма и чего-то базового, родного, отчего внутри разливалась липкая, тёплая нежность, которую Отоя ненавидел и обожал одновременно. — Знаешь, — прошептал он хрипло, проводя пальцем по выступающему ключице Карасу, — я сегодня на тренировке думал о тебе. И пропустил подачу. Мяч прилетел мне прямо в лицо. Бачира ржал как конь, а Лавиньо потом сказал, что я как будто в облаках витаю. Карасу усмехнулся — грудью, низко, и эта вибрация передалась Отое. — Мелкий придурок. — Он поцеловал его в макушку, зарываясь носом во влажные волосы. — Я тоже думал. Вчера на разборе тактики Шарль спросил, почему я смотрю в одну точку на стене уже пятнадцать минут. Пришлось сказать, что я обдумываю схему атаки. Думаю, он не поверил. — И что ты обдумывал? — Отоя поднял голову, глядя на него с хитрым прищуром. Карасу встретил его взгляд — тёмный, тяжёлый, но сейчас в нём не было холода. Только тепло и какая-то собственническая гордость. — Обдумывал, как буду трахать тебя при первой же возможности, — сказал он просто, без тени смущения. — И, как видишь, план удался. Отоя фыркнул и ткнул его кулаком в плечо, но без злости. Наоборот, внутри всё перевернулось от этих слов. Карасу всегда умел говорить прямо. Слишком прямо. И это заводило не меньше, чем его руки. Они снова поцеловались — лениво, тягуче, с привкусом соли и друг друга. Карасу перевернул Отою на спину и навис сверху, разглядывая его лицо так, будто видел впервые. Провёл большим пальцем по скуле, по нижней губе, слегка надавливая. — Красивый, — выдохнул он. Отоя почувствовал, как щёки заливает краской. Дурацкая реакция, от которой он не мог избавиться. Карасу умел выбивать его из колеи одним взглядом, одним словом. Он отвернулся, пряча глаза, но Карасу не дал — поймал его подбородок пальцами и заставил смотреть на себя. — Не отводи взгляд. Ты мой. Я хочу видеть твои глаза, когда говорю это. — Ты невыносим, — выдохнул Отоя, но в голосе не было злости. — Знаю. Карасу снова поцеловал его — медленно, глубоко, и Отоя растаял, позволяя себе утонуть в этом. Время снова потеряло значение. Были только губы Карасу, его язык, его руки, которые уже снова шарили по телу, находя всё новые и новые точки, заставляя выгибаться и забывать, как дышать. Они не спешили. Теперь, когда первый голод был утолён, можно было растягивать удовольствие, смаковать каждое мгновение. Карасу целовал его грудь, спускался ниже, дразняще проводил языком по соскам, отчего Отоя вздрагивал и вцеплялся пальцами в его волосы. Он знал, что Карасу любит это — когда Отоя теряет контроль, когда начинает тихо постанывать, закусывая губу. — Тш-ш-ш, — снова прошептал Карасу, поднимая голову и глядя на него из-под чёлки. — Терпи. — Ты специально... — выдохнул Отоя. — Конечно. Карасу усмехнулся и снова нырнул вниз, покрывая поцелуями живот, опускаясь всё ниже. Отоя замер, предвкушая. Когда горячий рот сомкнулся вокруг него, он чуть не задохнулся, закусив костяшки пальцев, чтобы не закричать. Карасу делал это так, как умел только он — сводя с ума, доводя до грани и отступая, заставляя умолять. — Табито... блять... — простонал Отоя, выгибаясь. Карасу лишь довольно хмыкнул и продолжил, не сбавляя темпа. Его руки при этом гладили бёдра Отои, сжимали ягодицы, массировали, проникали между, раздвигали, готовя к следующему раунду. Отоя уже не соображал, где верх, где низ. Весь мир сузился до точки их соприкосновения, до этого жара, этой влажности, этого безумия. Когда Карасу наконец поднялся и вошёл в него одним плавным, глубоким движением, Отоя выгнулся дугой, вцепившись ему в плечи. Они снова двигались в унисон — медленно, глубоко, до самого основания. Карасу наклонялся и целовал его, ловя губами каждый стон, каждое всхлипывание. Второй раз они кончили почти одновременно, и Отоя чувствовал, как Карасу содрогается внутри него, как горячая волна заливает его изнутри. Это было до одури интимно, до дрожи правильно. Они лежали в мокрой постели, тяжело дыша. Карасу гладил его по спине, чертил узоры на пояснице, и Отоя чувствовал, как проваливается в сладкую дрёму. Но идиллия рухнула в одну секунду. Кто-то потянул за дверную ручку. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался свет из коридора — резкий, белый, беспощадный. Отоя даже не успел среагировать, как в дверном проёме возникла знакомая растрёпанная шевелюра и огромные, горящие безумным интересом глаза. — О-ля-ля! — воскликнул Шарль Шевалье, застывая на пороге с подносом в руках, на котором стояли два стакана с протеиновым коктейлем. На его лице застыло выражение абсолютного, детского восторга, смешанного с неподдельным шоком. — Какая интересная картина! Месье Карасу, вы практикуете... эм... тактические сближения с игроками из других команд? Это новый метод подготовки к матчу? Карасу, несмотря на всю катастрофичность ситуации, среагировал мгновенно. Он натянул простыню на Отою, прикрывая его от наглого взгляда француза, и сам сел на кровати, сверкая голым торсом и убийственно спокойным, ледяным лицом. Только желваки на скулах выдали его напряжение. — Шарль, — голос Карасу звучал ровно, как стальная проволока, готовая лопнуть. — Ты ошибся дверью. Мы заняты. — О, нет-нет, — Шарль мотнул головой, продолжая пялиться на них с нескрываемым любопытством, переводя взгляд с одного на другого. — Это моя комната тоже, забыл? Я здесь живу. И, кажется, я пропустил самое интересное! — Он перевёл взгляд на Отою, который судорожно пытался сообразить, что делать и куда бежать. — Месье Отоя? Вы ведь из Барчи? Какой неожиданный межкорпусный обмен опытом!  Отоя чувствовал, как горит лицо. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая мысли. Он лихорадочно оглядывался в поисках своей одежды. Где его футболка? Штаны? Носки? Всё было разбросано по комнате, как улики на месте преступления, по которому только что проехался бульдозер. — Шарль, выйди, — Карасу повысил голос. В нём зазвенел металл, не терпящий возражений. — Мы поговорим позже. Это не обсуждается. — О, да-да, конечно! — Шарль закивал, но его взгляд всё ещё шарил по комнате, впитывая детали, раскладывая по полочкам. — Я только... я просто хотел оставить протеиновый коктейль, которые вы просили, месье Карасу, но, видимо, вам сейчас нужна совсем другая энергия! — Он хихикнул собственной шутке. — Я пойду. Но мы обязательно обсудим это! Это так... так по-человечески! Так эмоционально! С этими словами Шарль вышел, прикрыв за собой дверь, но перед этим бросив на Отою долгий, изучающий взгляд, полный такого чистого, незамутненного любопытства, что Отое захотелось провалиться сквозь пол прямо сейчас, не дожидаясь продолжения. Как только дверь закрылась, в комнате повисла оглушительная тишина. Отоя сидел, обхватив голову руками, пытаясь унять дрожь во всем теле. — Вот блять, — выдохнул он. — Вот грёбаный пиздец. Он же... он же всем расскажет! Он же француз, они же болтливые! — Нет, — Карасу уже поднялся и начал быстро собирать вещи, двигаясь с пугающей чёткостью и скоростью. — Не расскажет. Шарль — эгоист до мозга костей. Ему плевать на наши отношения, на сплетни или мораль. Ему важно только одно: как это можно использовать. Для игры. — Ты уверен? — Отоя поднял на него затравленный взгляд, в котором читалась надежда. — На сто процентов, — Карасу надел штаны и протянул Отое его спортивки, которые нашел под кроватью. — Одевайся быстро. Нужно, чтобы ты ушёл до того, как вернутся остальные. Если Шидо застанет тебя здесь, он реально устроит цирк на весь корпус. А Рин... с Рином лучше не пересекаться лишний раз. Отоя кивнул и начал лихорадочно натягивать штаны на голое тело. Носки, кофта... чёрт, где футболка? Он шарил рукой по полу, под кроватью, но натыкался только на какие-то чужие вещи и пыль. — Твою мать, — прошипел он в отчаянии. — Табито, я не могу найти свою футболку. Она была красная, с Барчей. Карасу быстро огляделся. Света в комнате всё ещё не было, только тусклый свет от ночника. Он нащупал на спинке стула какую-то ткань и сунул Отое. — На, бери первую попавшуюся. Потом как-нибудь вернёшь. Уходи сейчас, быстро. Отоя, не глядя, натянул футболку через голову. Она была велика размера на два — свободно облегала плечи, спускалась ниже пояса, рукава закрывали половину рук. Но пахло от неё... пахло Карасу. Тем самым парфюмом, смешанным с запахом тела и их близости. У Отои кольнуло в груди. Он на секунду замер, вдыхая этот запах, прижимая ткань к лицу, но Карасу уже подтолкнул его к двери. — Иди. Я разберусь. Напиши, когда будешь у себя. Отоя кивнул, быстро выходя в коридор. Дверь за ним бесшумно закрылась. Коридоры PXG были такими же стерильными и пугающими, как и всегда, но сейчас они казались Отое минным полем, по которому он идет с завязанными глазами. Каждый шаг отдавался эхом в тишине, каждый угол таил опасность. Он шёл быстро, почти бежал, вжав голову в плечи, стараясь ступать как можно тише. Сердце колотилось где-то в горле. Только бы дойти до лестницы, только бы не встретить никого из... — Отоя? Голос раздался прямо перед ним, и Отоя врезался бы в говорившего, если бы не затормозил в последний момент, чудом сохранив равновесие. Перед ним стоял Итоши Рин. Блядство. Рин смотрел на него своим обычным ледяным взглядом — оценивающе, холодно, как на пустое место, на досадную помеху. Но сегодня в этом взгляде мелькнуло что-то ещё. Лёгкое недоумение, может быть, тень любопытства. — Ты чего здесь делаешь? — спросил Рин ровно, безэмоционально. — Корпус PXG. Ты ошибся этажом? Или корпусом? Отоя судорожно сглотнул. Мозг работал на пределе, лихорадочно перебирая варианты. Футболка. Чёртова футболка. Она была велика, явно не его размера, болталась мешком. И цвет... Он мельком глянул вниз и внутренне похолодел. Синяя. С красно-белым логотипом «PXG». И номер. Двадцать седьмой. Номер Карасу. Игровая футболка PXG. Футболка Карасу Табито, одного из ключевых игроков их команды. На Отое, игроке Барчи. Рин тоже это заметил. Его взгляд скользнул по футболке, задержался на номере, потом снова вернулся к лицу Отои. В глубине его глаз мелькнула тень понимания — или Отое показалось в полумраке? — но лицо осталось абсолютно непроницаемым. — Перепутал корпуса, — выпалил Отоя первое, что пришло в голову. Голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё дрожало. — Заблудился после вечерней пробежки. Ищу выход. Рин молчал целую вечность. Секунду. Две. Три. Пять. Отоя чувствовал, как по спине течёт холодный пот, а сердце, кажется, вообще перестало биться. — Выход в другой стороне, — наконец сказал Рин тем же ровным тоном и, не добавив больше ни слова, прошёл мимо, даже не обернувшись. Его шаги эхом разнеслись по коридору. Отоя выдохнул только тогда, когда шаги Рина стихли за поворотом. Ноги подкашивались, и он прислонился к стене, пытаясь унять дрожь и отдышаться. Футболка Карасу грела тело, пахла им, и это было единственным, что удерживало Отою от сползания на пол в приступе паники. Он нашёл выход и выскользнул в коридор, ведущий к лестнице, надеясь, что больше никого не встретит. Ночь встретила его тишиной. Отоя быстро зашагал к своему корпусу, сжимая в кулаке край чужой футболки.

***

В комнате PXG тем временем наступил локальный апокалипсис. Шарль вернулся минут через десять после ухода Отои. Он вплыл в комнату с видом кота, который только что сожрал не просто канарейку, а целую птицефабрику, и уселся на свою кровать, поджав ноги и буравя Карасу взглядом, полным невысказанных вопросов и плохо скрываемого веселья. Карасу уже сидел на кровати, делая вид, что читает тактическую схему на планшете. Он даже не поднял головы, но по напряжённой линии плеч было видно, что он готов к атаке. — Месье Карасу, — начал Шарль сладким, медовым голосом. — Я всё думаю... А какова вероятность того, что игрок из другой команды просто так заходит в чужую комнату и теряет там свою футболку? Или, точнее, приобретает чужую? Это какая-то новая стратегия обмена игровым опытом? — Шарль, — Карасу перевернул страницу на планшете, не глядя на него. — Заткнись. — О, я молчу-молчу! — Шарль примирительно поднял руки, но улыбка стала еще шире. — Я просто... наблюдаю. Это так интересно!  Дверь снова открылась, и вошёл Рин. Он бросил короткий, ничего не выражающий взгляд на Карасу, потом на Шарля, и прошёл к своей кровати. Молча. Сел. Достал свой планшет с записями матчей. В комнате повисла напряжённая тишина, которую можно было резать ножом. Шарль косился то на одного, то на другого, но молчал, явно предвкушая драму и переполненный информацией, которой не терпелось поделиться. Рин, как всегда, был невозмутим, но Карасу знал его достаточно хорошо по совместным тренировкам, чтобы заметить: тот слегка напряжён. Слишком напряжён для обычного вечера. Его плечи были чуть более жесткими, взгляд на планшет — чуть более расфокусированным. — Рин, — вдруг сказал Шарль, нарушая тишину. — А ты никого не видел в коридоре, когда шёл сюда? Какого-нибудь заблудившегося игрока? Рин медленно поднял взгляд от планшета. Ледяной. Пустой. Идеально спокойный. — Нет, — ответил он ровно. — А должен был? — Да нет, просто... — Шарль пожал плечами, но в глазах плясали чертики. — Кажется, у нас сегодня были гости. Очень... интересные гости. Карасу напрягся еще сильнее, но продолжил делать вид, что читает, хотя буквы давно перестали складываться в слова. Рин перевёл взгляд на него. Всего на секунду, но этого хватило. В этом коротком взгляде не было осуждения. Не было вопроса. Не было даже удивления. Было только... знание. Констатация факта. Рин знал. И, что самое странное, молчал. — Гости? — переспросил Рин без тени интереса. — Наверное, показалось. И снова уткнулся в планшет. Шарль разочарованно вздохнул. Он явно надеялся на более бурную реакцию, на скандал, на выяснение отношений. А тут просто глухая стена. — Вы оба такие скучные, — пробурчал он, откидываясь на подушку. — Никакого веселья, никакой драмы.  — Веселье будет завтра на тренировке, — отрезал Карасу, не поднимая головы. — Если ты, конечно, не забудешь куда бить. — Обижаете, месье! Я никогда не забываю! В этот момент дверь распахнулась с ноги, едва не слетев с петель, и в комнату влетел Шидо Рюсей. Он был мокрый после душа, с полотенцем на плечах, и от него разило адреналином, гелем для душа и его обычной дикой  энергией. — Йоу, педики! — заорал он с порога, разбрызгивая капли воды. — Че вы такие кислые? Рин, ты опять строишь из себя недотрогу? Шарль, ты чего лыбишься, как придурок? Карасу, а чё ты в трусах сидишь, не стыдно? Хотя тело у тебя ничего, качок! — Он плюхнулся на свою кровать, едва не сломав её, и начал рассказывать в красках, размахивая руками: — Кстати, чуваки, я сегодня такой гол на общем поле забил, вы бы видели! Я там одного защитника так обвел, что он упал и заплакал! Честно! Ну, может, не заплакал, но должен был! — Шидо, — перебил его Карасу устало, потирая переносицу. — Заткнись. Дай пять минут тишины. — Чего? — Шидо округлил глаза, изображая искреннее возмущение. — Я вам душу открываю, свои футбольные подвиги, а вы меня затыкаете? Не, ну вы реально сборище скучных уродов! Где эмоции? Где страсть? — Он вскочил и начал ходить по комнате, накручивая круги. — Вот я, например, сегодня чувствую невероятный подъём! Энергия прёт через край! Хочется что-нибудь разъебать или кого-нибудь! — Он схватил подушку и с силой швырнул её в стену. — А вы сидите, как мумии в гробнице фараона! Рин, давай, скажи что-нибудь обидное и умное, я хочу поржать над твоей миной! Рин даже не поднял головы. — Отвали, Шидо. — О, да! — Шидо заржал так, что, казалось, стены задрожали. — Люблю тебя, Рин, ты такой... такой... нелюдимый психованный красавчик! — Он перевёл взгляд на Шарля. — А ты чего молчишь, чёртов француз? Ты сегодня подозрительно тихий. Обычно ты трещишь без остановки. Случилось что? — Нет-нет, — Шарль мотнул головой, но в его глазах продолжали плясать бесенята. — Просто... наблюдаю за поведенческими реакциями в замкнутом коллективе после тренировок. Это очень познавательно. — Чего? — Шидо наморщил лоб, пытаясь переварить сложное слово. — Ты опять умничаешь? Не выёбывайся, говори по-человечески, чтоб я понял. — Я говорю, что жизнь прекрасна и полна сюрпризов, — улыбнулся Шарль, стрельнув глазами в сторону Карасу. — Например, сегодня я узнал, что у месье Карасу есть скрытые таланты. И не только футбольные. Карасу резко поднял голову от планшета. Его взгляд мог бы прожечь дыру в стене. И в Шарле. — Шарль. Я серьезно. Заткнись. — Молчу-молчу! — Шарль театрально зажал рот руками, но глаза его смеялись. Шидо переводил взгляд с одного на другого, пытаясь уловить подтекст. Его мозг, заточенный только на футбол, еду и разрушение, с трудом переваривал намёки. — Вы чё, какие-то тайны от меня скрываете? — насторожился он. — Не, ну так не пойдёт! Мы тут все свои! Если у кого-то таланты, я тоже хочу знать! Карасу, у тебя что, член огромный? Так это не тайна, я и так видел в общей душевой, впечатляет, конечно, но не настолько, чтобы молчать! — Шидо, — Рин поднял голову. В голосе звучала смертельная усталость человека, который уже сто раз пожалел, что родился. — Заткнись. Пожалуйста. Просто заткнись. — Да что вы все затыкаетесь-то! — взвыл Шидо в потолок. — Я с вами тут с ума сойду от скуки! Ладно, пойду в общую гостиную, может, там кто-то живой есть, кто умеет веселиться. А вы тут дальше сидите, молчите, стройте из себя интеллектуалов и стройте глазки друг другу. Он схватил телефон и вылетел за дверь, хлопнув ею так, что стены задрожали, а с полки упала книга. В комнате снова повисла тишина. Шарль тихо хихикнул в кулак, уткнувшись в подушку. Рин вернулся к планшету с видом человека, который видел всё и которого больше ничем не удивить. Карасу закрыл глаза и уткнулся лицом в подушку, мечтая только об одном — чтобы этот день поскорее закончился. — Спокойной ночи, — сказал он через минуту глухо, не поднимая головы. — Спокойной, — ответил Рин, не поднимая глаз. — Бонн нуи, месье Карасу, — пропел Шарль. — Сладких снов. Надеюсь, они будут такими же... насыщенными и приятными, как ваш вечер. И передавайте привет месье Отое, если увидите его еще раз. Карасу не ответил. Он просто усмехнулся уголком губ в подушку и закрыл глаза. Обычный вечер в комнате PXG. Шумный, дурной, непредсказуемый. Шидо орёт и крушит всё вокруг, Шарль интригует и строит козни, Рин молчит, но видит и слышит всё, даже то, что не предназначено для его ушей. И где-то там, в другом корпусе, в его футболке, которая пахнет теперь ими двоими, спит тот, ради кого этот бедлам имеет смысл. Тот, кто пахнет теперь им. Тот, кто — его личная, самая важная часть этой сумасшедшей игры. Карасу улыбнулся во сне. Впервые за долгое время — по-настоящему, расслабленно и тепло. Он даже не подозревает, что утром Шидо найдет футболку Отои, забытую в спешке, у себя под кроватью, и устроит новый скандал, требуя объяснить, откуда в их комнате чужие вещи.