Двадцать четыре часа нежности

В штаб-квартире Щ.И.Т.а сумерки всегда казались искусственными, продиктованными не движением солнца, а графиком дежурств и холодным неоновым сиянием ламп. Брок Рамлоу, командир спецотряда СТРАЙК, сидел в комнате отдыха, сцепив пальцы в замок. Напротив него, с чашкой обжигающе черного кофе, расположилась Наташа Романофф. Их спор длился уже добрых сорок минут. Началось все с пустяка — обсуждения психологического профиля нового рекрута, — но быстро переросло в фундаментальное столкновение мировоззрений. Рамлоу уже пожалел, что вообще ввязался в этот разговор. — Ты не понимаешь, Брок, — мягко, с той самой опасной кошачьей грацией произнесла Наташа. — Твоя проблема не в жесткости. Твоя проблема в том, что ты органически неспособен на эмпатию, даже в шутку. Ты не просто негибкий — ты предсказуемый. Ты не умеешь играть роль, которая не подразумевает сломанные ребра. Рамлоу хмыкнул, и этот звук был похож на хруст гравия под сапогом. — Красивая теория, Романова. Жаль, что на практике она разбивается о простой факт: мне плевать, что обо мне думают. Я добиваюсь результата. Если для результата нужно приказать — я приказываю. Если нужно сломать пару рёбер — я их ломаю. В чём тут предсказуемость? — В том, что ты не умеешь быть другим, — парировала Наташа. — Ты не контролируешь свой образ — образ контролирует тебя. Стоит тебе выйти за его рамки, и ты потеряешься. И я готова это доказать. В её глазах блеснул холодный, расчётливый интерес. Рамлоу знал этот взгляд. Так она смотрела на цель перед ликвидацией. — И какой же диагноз ты мне поставишь, доктор? — осведомился он, не меняя позы. — Пари, — отрезала Наташа. — Без эмоций, чистая сделка. Ты утверждаешь, что контролируешь каждое своё слово и действие. Я утверждаю, что твоя репутация — это клетка, из которой ты не сможешь выйти даже на сутки, если тебе прикажут сменить лексикон на диаметрально противоположный. — Конкретнее, — потребовал Брок. — До полуночи завтрашнего дня ты будешь обращаться ко всем — подчёркиваю, ко всем — исключительно в уменьшительно-ласкательной форме. Никаких «солдат», «целей» или «мразей». Только нежности. Сорвёшься хоть раз — и архивные файлы по «Будапешту», что твои ребята так удачно перехватили, ложатся мне на стол. Рамлоу молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри он уже просчитывал варианты. Файлы по Будапешту — это не просто компромат. Это рычаг давления на саму Романофф, и терять его было глупо. — А если выиграю? — спросил он наконец. — Тогда я лично напишу рапорт о твоём феноменальном самоконтроле. И та история в Заире, про которую до сих пор шепчутся в аналитическом отделе, исчезнет из неофициальных сводок раз и навсегда. Я закрою на неё глаза. Официально. Брок едва заметно приподнял бровь. Заир. Она знала. Знала и молчала всё это время, придерживая козырь. Умно. — Щедро, — процедил он. — Подозрительно щедро. Что ещё? — А нужно что-то ещё? — Наташа чуть склонила голову, и в этом жесте сквозила опасная грация. — Либо ты и правда машина, способная на любую роль, либо просто солдафон с ограниченным набором интонаций. Я предлагаю тебе шанс доказать, что я ошибаюсь. Бесплатно. Рамлоу сцепил пальцы крепче. Он не любил, когда им манипулировали. Но ещё больше он не любил проигрывать. Она загнала его в угол собственным эго. Отказаться сейчас — значит признать её правоту. Согласиться — рисковать ценными файлами и собственным достоинством, изображая шута. — Два условия, — жёстко произнёс он, в упор глядя на неё. — Первое: я сам выбираю формы обращений в рамках этого... лингвистического эксперимента. Никакой цензуры с твоей стороны. Второе: если я сорвусь, но тут же исправлюсь, это не считается. Срыв фиксируется только в том случае, если я использую прямую агрессивную лексику и не беру её обратно в течение следующих тридцати секунд. Ты наблюдаешь, но не вмешиваешься. Наташа чуть прищурилась, оценивая его поправки. Умный ход. Он оставлял себе пространство для манёвра и страховку от случайной ошибки. — Приемлемо, — кивнула она. — Но если ты сорвёшься и не исправишься — файлы мои. Без обсуждений. — И последнее, — Рамлоу подался вперёд, и в его голосе впервые за весь разговор прорезался металл. — Никому ни слова. Ни Пирсу, ни Фьюри, ни твоим дружкам-мстителям. Это останется между нами. Если я и буду выглядеть идиотом — то только перед тобой. Не перед всем Щ.И.Т.ом. Романофф выдержала паузу, затем медленно кивнула. — Согласна. Никто не узнает. Честная игра до полуночи. Брок протянул ладонь. Его рукопожатие было сухим, жёстким, без лишней силы — чистая формальность профессионала. — Значит, до завтра, — глухо произнёс он. — До завтра, Брок, — отозвалась Наташа, и в её голосе на этот раз не было насмешки. Только спокойное, деловое удовлетворение. — Посмотрим, на что ты способен за пределами образа. Рамлоу отпустил её руку и откинулся на спинку стула, глядя, как она бесшумно покидает комнату. В голове уже выстраивался план: как минимизировать урон, как держать лицо и — главное — как завтра в полночь напомнить Романофф, что даже в «нежном» режиме он остаётся тем, кем является.

***

Испытание на прочность.

Серый бетон полигона в это утро казался особенно холодным. Группа СТРАЙК выстроилась в две шеренги — сорок человек, прошедших горячие точки, зачистки и контртеррористические операции. Над строем висела неестественная, звонкая тишина. Оперативники, привыкшие к рыку командира, успели наловить слухов. Кто-то говорил о контузии, кто-то — о хитроумном психологическом тесте из штаба. Правда, как всегда, была известна только двоим. Джек Роллинз стоял на правом фланге, уставившись в одну точку на стене. Он знал чуть больше остальных — ровно настолько, чтобы не знать ничего. Вчера Рамлоу коротко бросил: «Завтра будет необычный день. Терпи». Роллинз терпел, но внутренне готовился к худшему. Рамлоу вышел перед строем медленно. Его походка оставалась прежней — хищной, уверенной, — но выражение лица было пугающе спокойным. Он заложил руки за спину и прошелся вдоль шеренги, заглядывая в глаза бойцам. Те каменели под его взглядом. — Доброе утро, мальчишки, — произнес Брок. Голос был тихим, почти вкрадчивым, отчего у половины группы по спине пробежал мороз. — Сегодня у нас особенный день. Мы не будем заниматься рутиной. Мы займемся укреплением командного духа и выносливости. Он остановился в центре. — План такой: мы будем бежать марш-бросок. Дистанция не ограничена. Мы будем бежать до тех пор, пока ваши ноженьки не станут мягкими, как свежий хлеб. Кто придет последним — тот наш общий поросеночек. И этот милый зверь будет чистить все автоматики группы до конца недели. В строю произошло едва заметное движение. Бойцы переглядывались одними глазами. Сзади послышался приглушенный шепот. — Он серьезно? — едва слышно выдохнул один из тактиков. — Тише ты, — отозвался сосед. — Может, это проверка на стрессоустойчивость. Если сорвемся — сотрет в порошок. — Но «поросеночек»? Серьезно? Командир бредит. Рамлоу, чей слух был заточен под фиксацию малейшего шороха в джунглях, резко повернул голову в сторону шепота. Он подошел к Мише — огромному сербу по фамилии Вукович, который мог в одиночку выбить бронированную дверь. Миша возвышался над Броком на полголовы, но сейчас он выглядел так, будто мечтал провалиться сквозь бетон. — Ты что-то хочешь сказать, Мишенька? — Брок остановился в десяти сантиметрах от него. — У тебя есть какое-то дельное предложеньице по поводу нашего маршрута? Может, тебе хочется более нежной программы? Вукович сглотнул. Кадык на его мощной шее дернулся. — Никак нет, сэр… то есть, господин командир. Виноват. — Не нужно официоза, мы же одна семья, — Рамлоу едва заметно прищурился, и в этом прищуре Вукович прочитал свою скорую гибель на полосе препятствий. — Зови меня просто «лапочка», если по уставу тебе говорить сегодня трудно. По строю прошел судорожный вздох. Кто-то из ветеранов крепко сжал челюсти, чтобы не издать ни звука. Юмор ситуации был настолько острым и неуместным, что перерастал в тихий ужас. Бойцы привыкли к мату. Мат был понятен, он бодрил. Но эта патока в голосе командира ощущалась как лезвие, смазанное ядом. — А теперь — побежали, зайки мои! — Рамлоу хлопнул в ладоши, и этот звук прозвучал как выстрел стартового пистолета. — Резвее, резвее! Шевелим хвостиками! Группа сорвалась с места. Топот сорока пар армейских ботинок гулко эхом отдавался от стен полигона. Брок бежал рядом, в легком темпе, не сбивая дыхания. Проходя мимо задыхающегося связиста, он ласково подбодрил его: — Не отставай, солнышко, ты же не хочешь расстроить папочку? Связист прибавил так, будто за ним гнался Халк. Бойцы бежали в плотном строю, и до Брока долетали обрывки их разговоров, когда они думали, что он отдалился. — Клянусь, если он еще раз назовет меня «лапушкой», я подам рапорт о переводе, — пропыхтел один. — Там тебя просто загоняют, а этот издевается над душой, — ответил другой. — Ты видел его глаза? Он же нас ненавидит в этот момент больше, чем ГИДРА мстителей. — Это пари. Точно говорю. Романофф его подцепила. Вчера в столовой она на него так смотрела… Рамлоу ускорился, поравнявшись с говорящими. — Меньше болтовни, ягодки мои. Дышим ровнее, бережем легкие. Нам еще долго любоваться местными пейзажами. К концу первого часа в группе начали зарождаться смутные теории. Слишком спокойный голос командира, слишком ровные интонации — без привычной матерщины, без рыка, без угроз. Это настораживало сильнее, чем любой разнос. — Он что, решил попробовать позитивную мотивацию? — пропыхтел связист, вытирая пот со лба. — Мотивацию — чем? — отозвался напарник. — У него взгляд как у удава, который решил стать веганом. Я лучше пойму, когда он орет. — Меньше болтовни, — раздалось сбоку. Рамлоу бежал рядом, и его голос звучал почти дружелюбно. — Берегите дыхание. До финиша еще далеко. Связист прибавил шаг, не рискуя спорить. — Роллинз, — окликнул Брок заместителя, когда группа сделала короткую остановку. Джек подошел, стараясь не выдать напряжения. — Слушаю, командир. — Как обстановка в группе? — Рамлоу протянул ему флягу. — Все держатся? Роллинз принял флягу с таким видом, будто ему вручали боевую гранату с выдернутой чекой. — Держатся. Но... нервничают. — Это нормально, — Брок едва заметно усмехнулся. — Непривычная обстановка всегда нервирует. Главное, чтобы дело не страдало. — Сэр... — Роллинз поколебался, но решился. — Может, объясните парням, что происходит? А то уже теории строят — от контузии до инопланетного вторжения. Рамлоу посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. — Пусть строят. Развивает фантазию. Через два часа продолжим. К концу второго часа марш-броска оперативники СТРАЙКа напоминали призраков. Пот заливал глаза, мышцы гудели, но никто не смел остановиться. Не из-за страха перед наказанием, а из-за нежелания услышать очередное нежное обращение. Это была психологическая пытка высшего уровня. Элитные убийцы были готовы штурмовать укрепленный бункер, идти на пулеметы или прыгать без парашюта — всё что угодно, лишь бы Брок Рамлоу снова начал орать на них, используя самые грязные ругательства из своего богатого лексикона. Брок бежал впереди, и на его губах застыла странная, почти блаженная улыбка. Он знал, что этот день войдет в легенды Щ.И.Т.а, и месть его будет страшной, но сейчас… сейчас он просто наслаждался тем, как сорок самых опасных людей в мире трепещут перед словом «зайка».

***

Допрос: грань фола.

Блок «С-4» встречал посетителей стерильным холодом и гулом серверных стоек, который в тишине допросной казался рокотом приближающегося шторма. Воняло горелой изоляцией — последствие поспешного взлома защитных систем. В центре комнаты, прикованный к тяжелому стальному стулу, сидел айтишник. Тонкие запястья в дешевых пластиковых стяжках, взъерошенные волосы и расширенные от ужаса зрачки за толстыми линзами очков. Он выглядел как человек, который по ошибке зашел не в ту дверь и внезапно осознал, что выхода из этого коридора не существует. Брок Рамлоу вошел в допросную небрежно, словно заглянул в кофейню перед закрытием. Он не стал выбивать дверь ногой, не включал ослепляющий прожектор и не швырял на стол инструменты для пыток. Вместо этого он аккуратно отодвинул стул, сел напротив задержанного и с тихим шорохом раскрыл тонкую папку с личным делом. — Послушай, лапочка, — начал Брок. Голос его был мягким, почти убаюкивающим, но в этой мягкости слышался скрежет заточенной стали. — У нас с тобой назревает досадный конфликт интересов. Ты отчаянно хочешь сохранить свои маленькие секреты, а я... я просто хочу пойти домой, вытянуть ноги и посмотреть документалочку про миграцию лосося. Очень успокаивает, знаешь ли. Давай не будем портить вечер ни мне, ни бедным рыбкам. Хакер дернулся, сбитый с толку. Он ждал угроз, криков, ударов — но не этого ровного, почти скучающего тона. — Я... я ничего не знаю, — пролепетал он, пытаясь отодвинуться вместе со стулом. — Ну зачем ты так, глупышка? — Рамлоу доверительно наклонился вперед, подперев подбородок рукой. — Мы же оба понимаем, что твой пароль — это не просто набор символов. Это, должно быть, квинтэссенция твоего внутреннего «я». Но боюсь, твое «я» подозрительно напоминает кличку твоей кошки и год твоего рождения. Расскажешь мне эту сказочку добровольно? Хакер сглотнул. Очки сползли на кончик носа. — Вы не можете... у меня права... — Можем, — спокойно оборвал Брок. — И поверь, в этом здании есть люди, которым твои права будут мешать ровно до того момента, пока не включат кофеварку. Я предлагаю тебе простой обмен: код — и ты уходишь с минимумом последствий. Молчишь — и дальше с тобой будут работать другие. Они менее разговорчивы. В этот момент автоматическая дверь с тихим шипением отъехала в сторону. В комнату вошел Александр Пирс. Его присутствие мгновенно изменило плотность воздуха — пространство вокруг него словно сжалось. Пирс прошел вглубь допросной и остановился за спиной Брока, положив руку на спинку его стула. — Командир Рамлоу, — голос Пирса был сух и деловит. — Прогресс? Нам нужны коды в ближайшие десять минут. Брок медленно, почти лениво повернул голову к куратору. Лицо оставалось невозмутимым. — В процессе, сэр. Объясняю подопечному преимущества добровольного сотрудничества перед принудительным. Пирс нахмурился. Он знал Рамлоу как цепного пса, который предпочитает ломать пальцы, а не разводить дебаты. Странная лексика подчиненного заставила его подозрительно прищуриться. В поведении Брока чувствовался какой-то скрытый подвох, некая игра, правил которой Пирс не знал, и это его явно раздражало. — Продолжайте, — наконец выдавил Пирс, чеканя каждое слово. — Но делайте это быстрее. Мы ждем в ситуационном центре. Как только он развернулся, чтобы выйти, и датчик двери щелкнул, отсекая его от комнаты, лицо Рамлоу преобразилось в мгновение ока. Дружелюбная маска соскользнула, обнажая мертвый, режущий взгляд хищника. Улыбка не просто исчезла — она стерлась, не оставив и следа тепла. Пленный, который секунду назад видел перед собой эксцентричного, пусть и пугающего «весельчака», в ужасе вжался в спинку стула. Он почувствовал, как от Рамлоу полыхнуло такой первобытной, ледяной яростью, что в комнате стало трудно дышать. Командир смотрел на него так, словно айтишник был не человеком, а досадным пятном на ботинке, которое нужно немедленно оттереть. Брок плавно поднялся со стула, обошел стол и наклонился к самому уху хакера. Его дыхание коснулось виска парня, а шепот был тише и страшнее любого крика. — Знаешь, что самое забавное в этой ситуации, крошка? — прошипел он, и от этого уменьшительного слова у парня подкосились ноги, хотя он и так сидел. — Пирс думает, что я шучу. Он думает, что это такая игра. А ты сейчас смотришь мне в глаза и видишь, что — нет. Коды. Через пять секунд. Или я начну очень подробно и в красках шутить про твою анатомию. И поверь, солнышко, тебе эти шутки совсем не понравятся. Хакер судорожно глотнул воздух, глядя в пустые, как дуло пистолета, глаза Рамлоу. Все его идеологические барьеры рухнули под тяжестью этого взгляда. — Код... код доступа — «Зигфрид-9-9-кошка», — выдохнул он, едва не плача. — Только не трогайте меня. Пожалуйста. Рамлоу выпрямился. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Умница, — коротко бросил он, записывая данные в блокнот. — Видишь? А ты боялся. Он развернулся и направился к выходу. У двери остановился, бросил взгляд на съежившегося хакера. — Посиди пока. Скоро придут, оформят. И запомни: если когда-нибудь решишь рассказать кому-то про этот разговор... — он сделал паузу, — я найду способ напомнить тебе, как хорошо ты сегодня справился. В красках. Дверь закрылась. Хакер остался один, пытаясь унять дрожь в руках и не веря, что всё уже закончилось.

***

К полудню слухи расползлись быстрее, чем программный вирус по незащищенной сети. В огромной столовой Щ.И.Т.а, обычно гудящей как растревоженный улей, воцарилась противоестественная, вязкая тишина. Оперативники тактических групп, аналитики и технический персонал — все старались смотреть в свои тарелки, но их взгляды неизменно возвращались к одной фигуре. Брок Рамлоу шел к раздаче с обычной своей тяжелой походкой. Ботинки мерно стучали по кафелю — звук, который обычно заставлял младших агентов машинально выпрямлять спины. Но сегодня к этому звуку примешивалось что-то еще. Ожидание. Нервозность. Люди отводили глаза, когда он проходил мимо. За стойкой возвышался Большой Берни — бывший морпех, которого не пугали ни директора, ни инспекции, ни вооруженные конфликты. Он накладывал порции с таким видом, будто делал одолжение каждому, кто протягивал тарелку. Брок остановился напротив, оперся ладонями о металлический поручень. Улыбнулся. Улыбка была спокойной, почти дружелюбной — и именно это делало ее неуместной. — Добрейшего денечка, Бернард, — произнес Рамлоу. Голос его, привычно хриплый, сейчас сочился патокой, от которой у окружающих сводило челюсти. — Ты сегодня выглядишь просто чудесно. Наложи-ка мне, будь ласков, этой вашей дивной кашки и ту крохотную, румяную котлетку. И не забудь про подливку, солнышко. Берни замер с половником в руке. Он моргнул раз, другой, всматриваясь в лицо командира. Обычно Рамлоу просто тыкал пальцем в меню и бросал «это». Иногда добавлял пару выражений, от которых у гражданских подгибались колени. Сейчас он стоял и ждал. Вежливо. Берни повидал немало контуженных спецназовцев, но командир СТРАЙКа, называющий его «солнышком», выходил за рамки любого психиатрического справочника. — Командир... — прохрипел Берни, опасливо оглядываясь в поисках санитаров. — Вы это... Вы в порядке? Может, вам в медблок прилечь? — В полном, — кивнул Брок. — Спасибо, что спросил. Берни, не говоря ни слова, с силой шлепнул двойную порцию каши в тарелку. Рамлоу аккуратно принял поднос, кивнул ошарашенному повару и двинулся к столу, где в полном составе замер его отряд. Джек Роллинз сидел во главе стола, медленно размешивая сахар в кофе и глядя в пространство отсутствующим взглядом. Рядом расположились Вукович и Майло — крепкие парни, которые обычно шумно обсуждали калибры и тактику, но сейчас молчали, словно на похоронах. — Приятного аппетита, Джек, — Брок по-хозяйски приземлился напротив своего заместителя, с грохотом поставив поднос. — Почему ты совсем не кушаешь свой супчик? Тебе нужны силы, мой хороший, впереди еще столько дел. Роллинз поперхнулся кофе, и коричневая жидкость брызнула на его безупречно чистую форму. Он судорожно вытер рот салфеткой, не сводя глаз с командира. — Сэр... — выдавил Джек, его голос сорвался на фальцет. — Вы... вы это серьезно? Парни уже ставки ставят, не подменили ли вас скруллы. — Оставь свои глупости, — Брок вонзил вилку в котлету с такой яростью, будто это было сердце врага, хотя на лице его по-прежнему сияла нежная улыбка. — Мы ведь сегодня пойдем в зал, попрыгаем, постреляем... Все будет просто замечательно. Майло, не горбись, лапуля, испортишь осанку — не возьму на следующее задание. Майло, который в этот момент жевал кусок хлеба, замер и медленно, очень медленно выпрямил спину, боясь даже вздохнуть. По столовой прошел приглушенный гул. Оперативники из группы «Браво» за соседним столом начали откровенно посмеиваться, прикрываясь ладонями. — Эй, Рамлоу! — крикнул один из них, здоровяк по фамилии Картер. — Что, командир, нашел своего внутреннего ребенка или просто перепил розового сиропа? Брок медленно повернул голову. Его взгляд остался ледяным, пронзительным взглядом убийцы, но губы растянулись в еще более широкой улыбке. — Картер, радость ты моя, — пропел Брок, не вставая с места. — Рад, что у тебя хорошее настроение. Зайди ко мне после обеда, обсудим, как его сохранить. На ринге. Картер мгновенно побледнел и уткнулся в свою тарелку. Смех за соседними столами оборвался, как по команде. В этой патоке, в этих «цветочках» и «лапулях» чувствовалась такая концентрированная угроза, что обычный мат на его фоне казался дружеским похлопыванием по плечу. В дальнем углу столовой Наташа Романофф поднесла чашку к губам, скрывая улыбку. Она наблюдала за сценой с профессиональным интересом — и с тенью уважения. Рамлоу держался. Более того, он использовал ситуацию, превращая нелепое пари в инструмент психологического давления. Люди боялись его не меньше, чем обычно — просто иначе. Она слегка приподняла бровь, салютуя ему. Брок ответил ей коротким кивком, и в его глазах на мгновение мелькнуло обещание: когда срок пари истечет, он придет за ней. И это будет совсем не ласково. — Ну что, мальчики, — Рамлоу поднялся, подхватывая пустой поднос. — Обед окончен. Бегом в раздевалку, мои сахарные. Кто опоздает — тот грязнуля и будет мыть полы во всем секторе. Жду вас через пять минут, не заставляйте своего командира грустить. Он развернулся и зашагал к выходу. СТРАЙК поднялся следом, единым, молчаливым строем, стараясь не смотреть по сторонам. Роллинз шел последним. На лице его застыло выражение человека, который только что наблюдал, как тигр ходит на задних лапах, и теперь пытается понять, когда тот сорвет намордник.

***

Тренировка со СТРАЙКом: темная сторона харизмы.

В тренировочном зале к вечеру группа СТРАЙК дорабатывала блок «полного контакта». Наташа наблюдала за этим зрелищем с галереи второго этажа, облокотившись на холодные стальные перила. Её взгляд, внимательный и ироничный, скользил по фигуре Брока, который в данный момент удерживал Роллинза в крайне неудобном болевом захвате. — Рамлоу! — её голос, чистый и звонкий, легко перекрыл шум борьбы. — Ты проигрываешь. Это всё еще агрессивный сарказм. Где обещанная мягкость? Где доброта в сердце? Брок замер, не разжимая замка на руке Джека. Роллинз, уткнувшись лицом в мат, издал звук, средний между хрипом и мольбой о пощаде. Рамлоу медленно поднял голову к галерее, и на его лице расцвела та самая пугающая, «сахарная» улыбка, от которой у СТРАЙКа уже развился нервный тик. — Наташенька, радость моя, ты просто не ценишь контекст! — крикнул он в ответ, не меняя тона. — Смотри внимательнее, сейчас будет сеанс искренней нежности. Он плавно отпустил Роллинза и, вместо того чтобы отвесить ему привычный подзатыльник за плохую защиту, бережно подхватил заместителя под локоть, помогая подняться. Брок даже заботливо отряхнул плечо Джека от невидимой пыли. — Джек, дружище, — произнес Рамлоу так ласково, что у стоящего рядом Вуковича дернулся глаз. — Ты сегодня двигаешься так изящно, словно лесной оленёнок на прогулке. Я почти пригласил тебя на танцы, честное слово. Но потом вспомнил, как ты наступил мне на ноженьку при штурме в Бейруте, и понял: наши отношения еще не на том этапе доверия. Нам нужно больше обниматься, мой хороший. По залу пронесся сдавленный гул. Оперативники, затаив дыхание, переглядывались. Кто-то из новичков прикрыл рот ладонью, боясь выдать себя смешком, который неминуемо закончился бы внеплановым марш-броском. Роллинз, тяжело дыша и вытирая пот со лба, посмотрел на командира с нескрываемым подозрением. — Сэр... — прохрипел он, опасливо отступая на шаг. — Вы сегодня подозрительно... заботливый. Это пугает нас гораздо сильнее, чем ваш обычный гнев. Парни в раздевалке шепчутся, что вас укусил какой-то очень вежливый вампир. — Это называется «внутренний свет», лапуля, — Брок похлопал Джека по щеке — мягко, почти невесомо, что в контексте их службы выглядело как изощренное издевательство. — Учись, пока я жив и готов делиться с тобой своей любовью. Майло, почему ты стоишь с таким грустным личиком? Иди сюда, дай я поправлю тебе шлем, а то он сидит криво, как на разгильдяе. Наташа на галерее лишь покачала головой, пряча улыбку в уголках губ. Она видела, как тяжело Броку дается каждое уменьшительное слово, как напряжены жилы на его шее, когда он произносит «оленёнок». Но правила были правилами. Она развернулась и бесшумно ушла в сторону лифтов, зная, что Рамлоу — мастер долгой игры, и финал этого марафона вежливости будет незабываемым.

***

Полночь: последний рубеж

К 23:45 Рамлоу сидел в своем кабинете, окутанном вязким полумраком. Единственным источником света служила настольная лампа, отбрасывающая длинные, изломанные тени на карту сектора. На столе мерно, почти издевательски тикали тяжелые кабинетные часы. Брок чувствовал себя сапером, который последние двадцать четыре часа шел по минному полю в балетных пачках. Каждое вежливое «благодарю» и сдержанная улыбка отзывались в затылке тупой пульсирующей болью. В дверь постучали — три коротких, уверенных удара. Джек Роллинз вошел, не дожидаясь ответа, и в его походке сквозила опасная веселость человека, решившего подразнить спящего льва, точно зная, когда тот проснется. Весь день Джек наблюдал за этим представлением с плохо скрываемым восторгом. Он видел, как Рамлоу едва не подавился собственным языком, когда уступал дорогу секретарю, и как дергался его глаз во время «мягкого» допроса. Роллинз подошел к столу и, вопреки всем уставам, вальяжно присел на край, едва не смахнув папку с рапортами. — Ну что, командир? — Джек заглянул Броку в лицо, в котором застыло выражение бесконечного терпения. — Как самочувствие? Весь отдел гудит. Или, может, вы наконец-то решили прислушаться к рекомендациям психолога о «создании экологичной атмосферы в коллективе»? Брок медленно поднял взгляд. В глазах Рамлоу отражался алый свет цифрового табло на стене. 23:55. — Я просто расширяю свои горизонты, Джек, — голос Брока был непривычно мягким, патока в нем была почти осязаемой. — Оказывается, доброе слово и кошке приятно. Ты разве не чувствуешь, как наш боевой дух взлетел до небес? — О, я чувствую, как у меня зубы сводит от вашей доброты, сэр, — Роллинз усмехнулся, подаваясь вперед. Он прекрасно видел, как побелели костяшки пальцев Рамлоу, вцепившихся в подлокотники кресла. — Вы сегодня такой… обходительный. Даже воротничок мне поправили на тренировке. Я чуть не расплакался от избытка чувств. Может, обнимемся на прощание? День-то заканчивается. 23:58. — Ты ерничаешь, Джекки, — Брок медленно поднялся с кресла. Его движения были плавными, почти гипнотическими. Он подошел к Роллинзу вплотную, сокращая дистанцию до критической. — А ведь я искренен. Мне действительно важно, чтобы ты чувствовал себя… в безопасности. Под моим крылом. Он снова протянул руку и едва коснулся плеча Роллинза, имитируя отеческую заботу. Джек не шелохнулся, хотя воздух между ними, казалось, начал искрить от статического напряжения. Роллинз смотрел прямо в глаза командиру, видя там бушующую бурю, которую сдерживала лишь железная воля и тиканье часов. — Вы чертовски хороший актер, — прошептал Джек, не отводя взгляда. — Но я-то знаю, что под этой маской вы сейчас пересчитываете способы, которыми выдернете мне позвоночник, как только стрелка перевалит за двенадцать. 23:59. Брок не ответил. Он замер, затаив дыхание, как хищник перед финальным прыжком. Секундная стрелка неумолимо завершала свой последний круг. В кабинете воцарилась абсолютная, звенящая тишина. 00:00. Цифры обнулились. Маска «доброго командира» осыпалась прахом, обнажая привычный, высеченный из холодного камня профиль. Хватка на плече Роллинза мгновенно стала железной, пальцы Брока сжались на ткани куртки, рывком притягивая Джека еще ближе. — А теперь беги, сученыш, — произнес Брок. Голос был его настоящим голосом — хриплым, ледяным, пропитанным запахом пороха и обещанием неминуемой расправы. В нем не осталось ни капли ласки, только чистая, концентрированная угроза. Роллинз не вздрогнул. Напротив — он запрокинул голову и искренне, во весь голос рассмеялся. Этот смех, резкий и дерзкий, заполнил тесную комнату. — Ну слава богу! — выдохнул Джек, вырываясь из захвата и спрыгивая со стола. Он вытирал выступившие от смеха слезы. — Наконец-то! Я уже начал бояться, что вас подменили на биоробота из Старк-Индастриз. Добро пожаловать назад, командир. Я уж думал, этот приступ вежливости никогда не закончится. Брок замер, его кулаки всё еще были сжаты, но напряжение в плечах начало медленно спадать. Он смотрел на хохочущего Роллинза с выражением глубочайшего презрения, за которым, впрочем, скрывалось неохотное одобрение. — У тебя десять секунд форы, Роллинз, — повторил Брок, на этот раз уже спокойнее, разминая шею. — И поверь, на этот раз я не притворяюсь. Мне нужно на ком-то выплеснуть накопившуюся за день «толерантность». — Принял! — Джек уже был в дверях, его лицо сияло от азарта. — Рад видеть вас в прежней форме! Он исчез в коридоре. Брок вышел в пустой коридор, поправил кобуру и достал телефон. «Пари окончено, Романофф. Жду рапорт на столе к утру. И не забудь упомянуть мой феноменальный самоконтроль», — набрал он короткими, жесткими ударами по экрану. Он выключил свет и вышел в коридор. Охота началась, и мир снова стал понятным и правильным.