Да будет жизнь превыше смерти

Могила — третья по счету с восточной стороны маяка. Флинс знает это, не считая, даже не глядя. Он ухаживает за этим клочком земли уже более двух десятилетий, помнит здесь каждый камень и каждый выбеленный морозом корень, каждое имя сохраняет в памяти, для него это важно. Он мог бы пройтись по кладбищу вслепую. В последнее время он и ходит тут вслепую. Это проще, чем видеть. Но сегодня он проделывает этот путь в своем человеческом облике, из плоти и крови, что само по себе требует усилий. Час назад он снова материализовал свое тело. Сначала запястья, потом руки, затем медленно формирующееся лицо, которое ему в последнее время совершенно не хочется носить. Сегодня процесс занял больше времени, чем обычно. С каждым днем ​​он становится все дольше и дольше. Камень, перед которым стоит Кирилл, — серый гранит. Такой же, как и все остальные надгробия здесь. Те же надежды, те же сожаления, та же судьба. Здесь покоится капитан Иллуга. С благодарностью за мужество. Да сияет его свет вечно. Вечно. Именно столько времени он здесь пробудет, и столько же — его не будет. Флинс смотрит на эти слова, как и каждый раз в течение последнего месяца, ожидая, что они сложатся во что-то осмысленное, но этого не происходит. Не произойдет, даже если он прожжет камень насквозь. То, что когда-то принадлежало ему, теперь принадлежит только земле. Налетающий с моря ветер колышет траву вокруг камня. Другие могилы молчат. Они всегда молчат, такова природа могил. Он много времени проводил среди тихих мертвецов и никогда не имел ничего против. Теперь его это беспокоит. - Запасы закончились неделю назад, — сообщает он камню. Его голос хриплый, на этой неделе он мало говорил. Особых причин для разговоров не было. - Два дня назад из штаба прислали гонца с очень вежливым письмом по этому поводу. - Флинс приседает, выдергивая пальцами стебель засохшей травы у основания камня. - Я все же решил их пополнить. Теперь снова смогу готовить для посетителей. Больше ничего интересного. Он откладывает в сторону засохшую траву и садится слева от надгробия, лицом к морю. - Никита заходил вчера. Пробыл всего час, — вздыхает он. — Выглядел уставшим. А я его даже не спросил. Надо было спросить. Фдинсу следовало бы так поступить. Вместо этого он стоял в дверях, взял протянутые хлеб и шарф, который Иллуга оставлял в стирку в Пирамиде, поблагодарил и проводил взглядом, как Никита идёт обратно по тропинке и садится в лодку. Он не позвал его обратно, потому что для этого нужно было что-то сказать, а ему уже давно нечего было сказать никому. Он наклоняется вбок и прижимается щекой к верхней части камня. Гранит холодный. Он всегда холодный, это Нод Край, а холод — базовое состояние всего сущего. Кирилл был создан холодным и раньше не замечал стужи вокруг себя. Теперь он замечает холод так же, как замечает нетронутое постельное белье на кровати, пустой стул за столом и вторую чашку, которую он все еще ставит по утрам, прежде чем вспомнит. После седьмой подобной ошибки он провел утро в своем фонаре. Там у него нет рук, и ничего не нужно делать. Он закрывает глаза и думает о руках Иллуги. О мозолях у основания пальцев от древка копья. О том, как он постукивал большим пальцем по колену, когда задумывался. О шраме на левой ладони, который был у Иллуги еще до того, как они с Флинсом встретились, — происхождение шрама так и не было объяснено. Теперь Кирилл хотел бы спросить именно об этом шраме. - Сейчас по этой тропинке никто не поднимается, — говорит он. — Раньше по ней часто поднимались. Он вспоминает, как Иллуга поднимался по тропинке, жалуясь на ветер и неиспользованные припасы, варил суп и категорический отказывался уходить. А теперь никто не уходит. Тропинка снова стала просто тропинкой. От Пирамиды до моря она ведет к маяку, а затем обрывается, и в конце нет ничего, о чем стоило бы упоминать. Флинс открывает глаза. Камень под его щекой все такой же холодный. В его коже нет тепла, которым он мог бы поделиться с ним. Над головой пролетает равнодушная чайка. Тридцать один день. Он считает, потому что мучительно осознаёт каждую секунду, проведённую в этом состянии. Тридцать один день по утрам он пытается принять человеческий облик, потому что альтернатива — остаться в фонаре навсегда, а он пока не готов к этому. Потому что Никита проверяет его, и на лице Никиты появляется выражение, которое Флинс не может вынести. Поэтому каждое утро он собирается воедино. Руки, ноги, лицо.  Он ухаживает за могилами, зажигает маяк, и лежит на маленькой кровати внутри до рассвета. В первый день он уткнулся лицом в подушки и вдыхал запах, пока у него не заболело горло. Иллуга проснулся там тем утром, и это было все, что от него осталось. Через три дня запах исчез, как это обычно и бывает. - Ты бы сказал мне, что хватит тосковать, — говорит он с безжизненной улыбкой. — Ты бы уже три раза за эту неделю здесь побывал. Ты бы притащил что-нибудь тяжелое, пожаловался на это, а потом отказался бы от любой помощи в переноске. Вся последовательность событий восстанавливается в мельчайших деталях: пальто, брошенное на стул, красная серьга, отражающая свет лампы, и то самое выражение лица, когда Иллуга делал вид, что ни о чём не беспокоится. Он может проживать эти сценарии только потому, что Иллуга по-прежнему полностью присутствует в каждом моменте его мыслей. Иногда на мгновение он забывает, а потом вспоминает, и это словно снова потерять его в миниатюре. Двадцать шесть лет — такой нелепый возраст для смерти. Не существует возраста, когда смерть имела бы смысл для живых, даже если человек прожил столетия. Стёкла маяка улавливают утренний свет и отражают его обратно. Он так устал. Не от недостатка отдыха, а от избытка давления, когда всё кажется немного тяжелее своей реальной массы. Холод тяжелее, путь длиннее, усилия, необходимые для того, чтобы просто быть человеком, а не тяжелым мешком с дырой в груди, — всё слишком. Его взгляд улавливает пробивающееся сквозь рассвет утреннее солнце, и ему горько от того, что оно восходит, а его собственное — нет.

***

  Утром тридцать четвертого дня он неправильно собрался и несколько часов этого не замечал. Руки получаются хорошо. По привычке он всегда начинает с рук, привычные действия — единственные, что до сих пор идут по плану. Запястья, ладони, пальцы. Затем ноги, на которые уходит больше времени, чем нужно, потому что он постоянно сбивается на полпути и приходится начинать заново. Потом лицо. Проблема в лице — он не понимает, что выглядит неправильно, пока не потянется за чайником, не увидит своё отражение в темноте окна и не остановится, чтобы посмотреть. Левый глаз расположен слишком высоко. На несколько сантиметров выше и неправильно повернут в глазнице, а ухо с той же стороны немного смещено назад, из-за чего вся левая половина лица приобретает форму, не свойственную человеку. Он стоит и смотрит на это. Затем отводит взгляд и наливает воду в чайник. Проходит еще час, прежде чем он что-либо предпринимает, и то только потому, что нужно выйти на улицу проверить освещение, и кто-нибудь может его увидеть.  Он стоит у зеркала и двумя пальцами фиксирует взгляд, прижимая глаз на место. Он делает это лишь из чувства долга. Здесь больше нет ничего, на что стоило бы смотреть. Ему потребовалось четыре попытки. Концентрация постоянно ускользает, как вода с холодного камня, и дважды приходится начинать заново. В конце концов у него всё получается, и он выходит на улицу.

***

  На сорок пятый день он пытается готовить, потому что всё ещё не может избавиться от этой привычки. Оглядываясь назад, это кажется слишком смелым решением. Он добирается до лука, прежде чем понимает, что уже неопределенное время держит нож над разделочной доской, ничего не делая. Лук не нарезан, и ничто не вернет ЕГО обратно. Он смотрит на нож, затем на разделочную доску, потом на окно, в котором виднеется то же серое вечернее небо, что и последние тридцать с лишним дней, без изменений и извинений. Он кладёт нож. Затем снова берёт его. Он плохо и неровно нарезает лук, кусочками разного размера, которые будут готовиться с разной скоростью, и он это знает, но ему безразлично. То, что было небезразлично, исчезло. Он просто сметает лук на сковороду. Лук лежит на сковороде, и он наблюдает за ним, совершенно не думая о луке. Затем масло слишком быстро нагревается, брызгает на него, он вздрагивает и сбивает чашку с края столешницы. Любимая чашка Иллуги. Она падает на бок, катится под стол и останавливается у дальней ножки, оставаясь целой. Флинс выбрал её, потому что она была прочной, а у Иллуги в руках вечно все ломалось. Флинс смотрит на сковороду, пока она не начинает дымиться. Плохая была идея, он выдыхает во всю силу легких и снимает сковородку с огня. Приседает, поднимает чашку обеими руками — по четыре пальца на каждой, он не заметил этого утром — и ставит ее обратно на стол. И так и стоит, обхватив её руками. - Прекрати, — говорит он себе, чашке, всей ситуации в целом. Голос у него ровный и монотонный. - Стоп. Его конечности, похоже, не слушаются собственного приказа — он берет чашку и ставит вглубь шкафа, где ее не видно, а затем на мгновение останавливается перед закрытой дверцей. Это было правильное решение. С глаз долой, из сердца вон. Что же нужно сделать, чтобы выкинуть его и из сердца? Он был слишком большим для этого, слишком живым, слишком ярким. Почему ему не дали больше времени? Он открывает шкафчик и ставит чашку обратно на столешницу. Это решение ничего не значит. Это всего лишь чашка. Кирилл — древнее существо, обладающее значительной силой и достоинством, а сковорода испорчена. На его левой руке четыре нормальных пальца и один немного длиннее, уши неправильно расположены под воротником, и сегодня никто не пройдет по тропинке. По тропинке никто не поднимется.  Флинс это осознаёт. Он осознаёт это каждое утро на протяжении сорока пяти дней, но это осознание не уменьшает самого факта, хотя он втайне надеялся. Флинс достаточно умён, чтобы это понимать. Он и раньше понимал, но почему-то раньше для этого не требовалось столько усилий. Он смотрит на испорченную посуду, открывает окно, чтобы проветрить дым, стоит на холодном морском ветру и ждет, пока его лицо не сделает то, что он ему прикажет. Это занимает еще больше времени, чем раньше.  

***

  Могила третья по счету с восточной стороны, и ему надоело существовать во всех этих неправильных обличьях. Он ухаживал за этой могилой пятьдесят один день. Земля ровная, камень чистый, сухая трава вырвана. Он опускается на колени у основания камня и начинает копать. Руки, которые превратили его в настоящего человека, теперь неподвижно лежат под этой землей.  Без инструментов дело идет медленно. Он работает руками, которые сегодня снова не такие, какие нужно, он не исправляет их, потому что некому видеть, да и это, кажется, уже не имеет значения. Земля поднимается холодными, темными пластами. Кристаллы льда в верхнем слое, затем более мягкие комья, а потом глубокий слой почвы, который не видел света с тех пор, как его похоронили. Он копает размеренно и не торопясь. Ему больше некуда спешить. Он вспоминает, как делал это в последний раз. Каменный алтарь, много веков назад, вдали от дома. Он вошел туда как Кирилл Лазурное Пламя, а вышел вот таким — Светоносцем, в той человеческой форме, которую он собирал и разбирал с тех пор. Он долго спал. И ему не было дела до сна. И не было ничего, что ему было бы жалко оставить. На этот раз он будет отдыхать рядом со своим домом.  Его неправильные руки останавливаются, когда касаются дерева. Он откидывается на пятки, опустив пальцы в холодную землю, и смотрит на темный прямоугольник, который раскопал в грунте. Здесь не на что смотреть. Кирилл это прекрасно понимает. Он достаточно видел, чтобы точно знать, что и в каком состоянии находится в этой коробке, и он не будет туда смотреть, потому что это не то, для чего он здесь. Флинс здесь не для этого. Он смотрит на выцветшую поверхность дерева и осторожно ставит на неё фонарь. Когда древесина прогниет насквозь, земля сдвинется и доберется до костей Иллуги, она обнаружит синее пламя внутри его ребер.  Когда от нас обоих не останется ничего, кроме того, что сохранила земля, я всё ещё буду там. Он не будет один. Это единственное, что у меня осталось, чтобы дать ему, и я собираюсь это сделать. Он отпускает человеческое тело и опускается в землю. Пламени, которое ничем не сдерживается, некуда деваться, кроме как погаснуть. Холод встречает его так же, как и его вторую половинку. Оглядываясь назад, он понимает, что уже давно не жив. Тьма сгущается над ним, и земля медленно, понемногу, оседает, заполняя созданное им пространство, пока поверхность над ним не становится ровной и безжизненной. Камень стоит на том же месте. На кладбище тихо. В темноте он ощущает древесину, холод и плотность земли, выстуженной пятидесятиоднодневной зимой. Ниже — смутное присутствие того, что находится в этом ящике, на что он не будет смотреть и от чего он никогда не откажется. Над ним ко кругу вращается маяк, вращается и вращает свой свет над черной водой, оставаясь неподвижным, не нуждаясь ни в ком. Раньше он был таким же. Пламя затихает под землей. — Видишь, — думает он, остатками угасающего сознания, — мы сошли на берег вместе. Прости меня за опоздание.