Боже, помоги мне

В последнее время мысль об уходе из спорта всё чаще посещает Шейна Холландера. Возможно, дело в том, что он снова стал свободным агентом, а может, виной тому долгое межсезонье, которое ждёт впереди. Или и то, и другое. Шейн уверен: многие игроки его возраста, которым уже далеко за тридцать, тоже об этом задумываются. Впрочем, ему пока беспокоиться рано. Он по-прежнему отличный хоккеист, и впереди у него ещё несколько хороших сезонов. Изменить это может только травма, которая поставит крест на карьере. Однако кое-что Шейн знает наверняка: в «Монреаль Метрос» он не вернётся. Сезон завершился на неплохих — нет, даже хороших, хотя и не идеальных — отношениях с командой, но нельзя отрицать, что последние несколько сезонов омрачались сильным напряжением, которое появилось после того, как некоторые факты о нём стали достоянием общественности. Даже победа в очередном Кубке Стэнли не растопила ледяную стену, выросшую между ним и большинством игроков. «Иди туда, где тебя ценят и где ты, мать твою, действительно нужен», — эти слова Шейн слышал не меньше десятка раз от людей, которые очень для него важны. И, наверное, именно этим он и займётся этим летом — всерьёз поразмышляет, где ему место. Многие команды были бы не прочь заполучить в свои ряды Шейна Холландера. Правда, многие из этих же команд пришли бы в ужас от мысли о том, что в их команде окажется гей Шейн Холландер. Но об этом лучше не думать. Шейн встряхивает головой, отгоняя ненужные мысли. Его взгляд возвращается к абзацу, который он всё никак не может осилить. Он полулежит в мягком кресле на открытой террасе — одном из трёх, стоящих на заднем дворике уютного бунгало, где он временно остановился. На нём льняной костюм-двойка цвета слоновой кости, а на веснушчатом носу низко сидят очки для чтения. Рядом стоит бутылка «Canada Dry», в руках — объёмистая автобиография, чтобы скоротать время. До тренировки ещё час, но каток всего в десяти минутах езды, а погода стоит отличная, так что можно позволить себе понежиться ещё чуть-чуть. Шейн твёрдо намерен больше отдыхать, ну или хотя бы пытаться. Чаще всего ему это удаётся благодаря чистой силе воли, ведь он по натуре победитель, чёрт возьми. За низкой живой изгородью, отделявшей его участок от соседнего, раздаётся отчётливый звук раздвижной стеклянной двери — она открылась и закрылась. Шейн притворяется глухим и переворачивает страницу, с напряжением пытаясь удержать взгляд на длинном, витиеватом отрывке. С соседнего двора доносится ещё больше шума — его новый сосед расхаживает туда-сюда. В голове появляется смутная мысль: а как он одевается, оставаясь наедине с собой, когда никуда не нужно идти и не нужно ни перед кем красоваться? Временами над изгородью мелькает макушка с кудрявыми, золотисто-каштановыми волосами. Его новый временный сосед. Шейн выдыхает. Глупости какие. Даже здесь, так далеко от лиги, насколько это вообще возможно (хотя, если честно, не так уж и далеко, ведь хоккей всё равно будет занимать большую часть лета), этот человек умудряется совать нос в его дела. Шейн вместе с несколькими игроками основал инклюзивный хоккейный лагерь для подростков и молодых людей из неблагополучных семей, для которых обычные тренировки были недоступны. Местом проведения первого такого лагеря единогласно выбрали Оттаву. К удивлению Шейна и большинства остальных, Илья Розанов с радостью согласился стать тренером. Это была идея Хейдена — найти временное жильё рядом с катком Карлтонского университета, чтобы не тратить уйму часов на дорогу до тренировок. Конечно, идея оказалась блестящей, но из-за этого Шейн и Илья совершенно случайно сняли домики по соседству на время лагеря. По крайней мере, так утверждал Розанов. Его, видите ли, привлёк красивый вид на реку Ридо. Хотя вид и правда был замечательный. Идея же Розанова заключалась в том, что в связи с небывалым наплывом желающих можно разделить участников на две тренировочные группы, руководителями которых общим голосованием назначили — кого бы вы думали? — Шейна и Илью, а завершить лагерь грандиозным товарищеским матчем, все сборы от которого пойдут в местные ЛГБТК+ организации по выбору игроков. Ну кто же устоит перед возможностью увидеть очередное противостояние Холландера и Розанова, в какой бы форме оно ни проходило. Эта идея была чертовски гениальной, и заниматься с группами меньшего размера оказалось намного проще для всех. Чёрт бы побрал этого Илью с его умом. Внимание Шейна рывком возвращается к реальности, когда из колонки на соседнем участке начинает грохотать музыка. А ещё слышится отчётливое пение и насвистывание — наверное, сосед принялся что-то делать в саду. Шейн вздыхает. Вот и конец его спокойствию. Шейн мог бы и дальше игнорировать доносящиеся через забор хиты восьмидесятых и продолжать делать вид, что занят чтением, или вернуться в дом и не спеша собираться на тренировку. Но это тоже его территория, и Шейна искренне задевает, что Розанову настолько плевать на то, что соседи, возможно, пытаются насладиться тихим, расслабленным днём. Вот же бестактный и мелкий… Вместо закладки Шейн использует карточку с изображением Скотта Хантера и прайд-флагом и захлопывает книгу. Он не потерпит этого. Розанов может развлекаться как хочет, но нельзя ли делать это чуточку потише? Он встаёт, бросает книгу на кресло и направляется к небольшой деревянной калитке, разделяющей их дворы. Ему правда не хочется быть таким соседом, но если Розанов собирается продолжать в том же духе и, не дай бог, эта привычка перекинется на ночное время, то он заслуживает небольшого разговора. Шейн обещает себе не устраивать скандал. Он откидывает засов со своей стороны калитки, приподнимает небольшую заслонку внизу и отодвигает щеколду со стороны Ильи, которая, к счастью, легко поддаётся. Толкает калитку и… застывает в тишине на секунду дольше, чем следовало бы. Шейна никогда особо не интересовала музыка, но сейчас из колонки, стоящей на садовом столике, определённо доносится песня Мадонны. А сам виновник торжества, Илья Розанов, сметает листья и прочий мусор с поверхности длинного узкого бассейна в дальнем конце двора, стоя к Шейну спиной. Шейн не может точно сказать, на что падает его взгляд в первую очередь: на рукава маленькой белой футболки, обтягивающие его мощные руки, на открывшуюся полоску веснушчатой кожи, выглядывавшую из-под задравшейся ткани, или на то, как его массивные бёдра виднеются из крошечных синих шорт, самых маленьких, что Шейн когда-либо видел на Розанове. И боже, как же чертовски хорошо он в них смотрится. Блядство. Шейн отрывает взгляд от невероятной задницы мужчины и пытается не думать о том, как плавно двигаются его бёдра в такт музыке. Илья не столько чистит бассейн, сколько страстно выступает перед несуществующей публикой, используя сачок для сборки мусора в качестве импровизированной стойки для микрофона. Шейн засматривается. Внезапно музыка перестаёт быть самой раздражающей вещью на свете. Внезапно Шейна перестаёт злить нелепое соседство с его давним соперником. Внезапно он надеется, что Розанов не обернётся и продолжит своё чрезвычайно эмоциональное и, надо признать, весьма впечатляющее выступление, не замечая своего заворожённого зрителя в лице одного человека. Наверное, Шейну стоит просто уйти. Илья только-только въехал, и последнее, что ему нужно — это Шейн, докучающий разговорами о соседском этикете. Если уж ситуация совсем станет невыносимой, тогда он и выскажет всё, что думает. Шейн пытается незаметно уйти, но предательский грохот калитки, когда он неуклюже тянется к ней, привлекает внимание Ильи. Тот оборачивается, на удивление ничуть не встревоженный. Шейн ругается про себя, мысленно морщится, а затем неловко машет рукой. Густые брови Ильи, на которые ниспадают идеальные песочные кудряшки, взлетают вверх. Улыбка на его лице меняется. Он выглядит слегка заинтересованным, но явно радуется, завидев Шейна. — Да? — спрашивает он с этим своим сильным русским акцентом и до безумия низким голосом. — Эм… — Шейн чешет затылок, собираясь с мыслями, а потом понимает, что нужно выглядеть хотя бы немного раздражённым, чтобы придерживаться первоначального плана. Появиться у Ильи с чем-то ещё было бы верхом безумия. Поэтому Шейн хмурит брови и произносит максимально внушительным тоном, на который только способен: — Не мог бы ты сделать потише? Ты хоть понимаешь, что орёшь как ненормальный? Розанов надувает свои пухлые розовые губки, обдумывая проблему, свалившуюся ему на голову и мешающую кайфовать, а затем, ухмыльнувшись, выдаёт утрированное «Прости», за которым не стоит ни капли сожаления, гадёныш. Он бросает сачок, вразвалочку подходит к колонке, поворачивает регулятор громкости и театральным жестом оборачивается к Шейну: — Так лучше? Шейн изображает облегчённый вздох и кивает. — Спасибо. Будь потише, пожалуйста, — бормочет он и пытается развернуться, чтобы уйти. — Ты носишь очки? — слышит он искренний вопрос Ильи. Шейн оборачивается и встречается с ним взглядом: проклятая самодовольная усмешка всё ещё играет в уголках его губ. С чего вдруг Илью заинтересовали его очки? Но Шейн решает подыграть чисто из любопытства. — Ага, — сухо отвечает Шейн. — Только для чтения. Мелкий шрифт — мой злейший враг. — Хм, — Илья задумчиво кивает и добавляет: — А я думал, что твой злейший враг — это я. Шейн улыбается, понимая, какую лёгкую подколку ему только что подали на блюдечке. — Ну уж нет, Розанов, тебе придётся довольствоваться вторым местом. Хотя, думаю, ты уже привык. Илья усмехается и, шагнув к Шейну, пытается принять оскорблённый вид: — Э, нет, я вторым не бываю. Никогда. Его слова — полнейшая ложь, потому что вторым после Шейна он бывал уже несколько раз, но Шейн решает не заострять на этом внимание. — Ну так исправь мне зрение, и станешь первым, если тебе так неймётся. На долю секунды Илья выглядит так, будто всерьёз обдумывает предложение, но затем протестующе качает головой. — Не, в очках ты мне больше нравишься. Миленько. Шейну срочно нужно уходить, потому что делать вид, что он не залипает на то, как мышцы груди выпирают из-под этой тонкой футболки, можно только до поры до времени. А ещё на эту дорожку тёмных волос, что тянется вниз по животу. Шейн чувствует, как краска заливает щёки, и знает, что скрыть это невозможно. А непринуждённый флирт, к которому Розанов всегда прибегает, вообще не помогает. — Я, эм, — он снова возится с калиткой, пятясь задом. — Мне пора на тренировку. — На тренировку? Готовитесь к тому, как мы вас уделаем? — Не дождёшься, — Шейн качает головой и фыркает. Невероятно. — Посмотрим, — Илья склоняет голову набок и строит скептическую мину, которая на долю секунды кажется скорее умилительной, чем бесячей. Но прежде чем Шейн успевает захлопнуть калитку, Илья окликает его: — Холландер, ко мне сегодня друзья придут, э-э… — он машет рукой в воздухе, подыскивая нужное английское слово. — Ну, по поводу переезда. Небольшая вечеринка. — Типa новоселье? — подсказывает Шейн, и Илья кивает. Шейн хмурится. Он, конечно, сомневается, что на такой короткий срок проживания вообще стоит затевать новоселье, но он в принципе не ходит по тусовкам, так что кто его знает. — И ты говоришь мне это, чтобы… предупредить? — Нет, я хочу, чтобы ты пришёл. Мы теперь соседи, я хочу быть… не знаю, дружелюбным, наверное? Звучит разумно. Им и так предстоит часто видеться, так что имеет смысл попытаться наладить дружеские отношения, какой бы сложной эта задача ни оказалась. Можно подумать, десятилетия игр на заполненных стадионах, посещения гала-мероприятий и церемоний награждения, бесконечное общение с прессой, фанатами и прочими должны были сделать для Шейна такое простое сборище менее пугающим. Но нет. Сердце уже бешено колотится при одной только мысли об этом: о необходимости общаться, вести светские беседы с друзьями Ильи по лиге, которые, кажется, есть у того в каждом городе, и притворяться, что ему весело, хотя всё тело зудит от желания сбежать. — Я подумаю, — вздыхает Шейн и закрывает калитку, направляясь прямиком к раздвижной двери на террасу. Илья хочет видеть его на своей вечеринке в своём доме. Жест, на самом деле, милый, и, возможно, Шейн преодолеет волну страха и тревоги и появится там. Часть его не отпускает мысль, что Илья мог устроить это лишь для того, чтобы как‑то унизить его перед друзьями… но нет, это слишком по‑детски. Даже для такого человека, как Розанов. * Тренировка заканчивается намного позже, как это обычно и бывает с этой конкретной группой. Помимо того, что ребята постоянно опаздывают (что каждый раз невероятно раздражает Шейна), они ещё и торчат на льду дольше положенного. И, судя по всему, они находятся в таком восторге от тренеров, что после тренировки вовлекают их в любую болтовню, которая только приходит им в голову, что бывает Шейну только на руку — никто из них даже не шутит про его «слишком древний и некрутой» возраст. Впрочем, Шейн особо и не возражает. Тот факт, что ребята чувствуют себя комфортно с тренерами, приносит облегчение. Именно такой атмосферы он втайне когда‑то желал: жёсткой на льду, но открытой, принимающей и хотя бы немного весёлой. После долгого дня стандартных упражнений, которые ребята наверняка назвали бы «жестоким и необычным наказанием», зарождаются зачатки культа вокруг ледового комбайна, который сейчас заливает лёд для следующей смены. Шейну и остальным взрослым сообщают, что у них нет выбора, кроме как поклясться в вечной преданности. Шейн решает, что может позволить этому продолжаться ещё немного — по крайней мере, пока не начнутся разговоры о жертвоприношениях. Большинство этих ребят вскоре вернутся в семьи, которых они боятся, на диван к другу, в слишком тесную квартирку или в переполненный приют, достаточно великодушный, чтобы их принять, так что, конечно, то небольшое время, которое они смогли для себя выкроить, для них бесценно. Спустя долгое время после того, как служба «церкви ледозаливочного робота» (официальное название пока не придумано) завершается, Шейн прощается с троицей болтливых двадцатилетних парней, направляющихся в ту же сторону. У него уже вошло в привычку отправляться домой последним. Он улыбается себе с чувством, похожим на отцовскую гордость, шагая к своему «Ленд Роверу». Все ребята, которых он тренирует, — блестящие игроки. Им просто нужен кто-то, кто в них поверит, а Шейн готов верить в них сполна. Он и не помнит, когда в последний раз уходил с катка с таким невероятно лёгким и тёплым чувством на душе. * Илья Розанов обнимает роскошную женщину в длинном коричневом кожаном пальто, небрежно наброшенном на тонкие плечи. Венец густых янтарных кудрей скрывает черты её лица, а лицо самого Ильи практически утопает в этих локонах, пока они оба покачиваются в тесных объятиях. Женщина неохотно отстранятся и пятится к ожидавшему её автомобилю — элегантному белому спорткару, который смотрится неуместно в этом районе, но на подъездной дорожке дома Ильи как раз к месту. Шейн, разумеется, делает вид, что ничего этого не замечает, выходя из своего куда более практичного чёрного внедорожника и направляясь к входной двери. Он не раз видел эту даму рядом с Розановым за прошедшие годы, и долгое время казалось, что между ними что‑то есть, но этого так и не случилось. Не то чтобы Шейн следил за личной жизнью своего соперника. Люди просто любят болтать, а у него есть уши. Машина женщины уезжает последней, после чего Илья возвращается в дом. Это странно: неужели вечеринка знаменитого Ильи Розанова закончилась так рано? После тренировки Шейн просто выпил по стаканчику с хорошей подругой, приехавшей в город, — потрясающей актрисой по имени Роуз Лэндри. Именно Роуз первой с любовью подтолкнула Шейна наконец‑то принять свою ориентацию — после того, как невольно много лет играла роль его «бороды». С ней можно было болтать часами, но на этот раз беседа не заняла много времени. Шейн надеется, что на вечеринке ничего не случилось, раз она так быстро закончилась, но втайне испытывает облегчение: теперь ему точно не придётся идти на тусовку. Шейн сидит за небольшим письменным столом в спальне, обернув полотенце вокруг талии; волосы у него ещё влажные. Он отправляет Роуз сообщение с пожеланием спокойной ночи — та написала, что благополучно добралась до отеля. Со двора Ильи по‑прежнему доносится музыка, но уже не настолько громкая, чтобы идти и разбираться. За столом расположено большое окно, которое, как оказалось, выходит как раз на задний дворик соседа. Пальцы сами раздвигают шторы, прежде чем он успевает отчитать себя за подглядывание. Над патио развешаны золотистые гирлянды, а Илья Розанов валяется в шезлонге, уткнувшись в телефон и махнув рукой на уборку. Место и правда выглядело так, будто здесь проходила приличная вечеринка: оставшийся мусор был частично собран в пакеты. На мгновение Шейн даже сочувствует соседу, занятому этой утомительной уборкой, но тут же напоминает себе, что ему должно быть всё равно. Шейну пора лечь в постель и продолжить чтение автобиографии, которой он так увлёкся. Книга лежит на тумбочке, поверх неё — футляр для очков, который так и манит к себе. Он снова бросает взгляд в окно. На Илье сегодня наряд для вечеринки: чёрные шорты и майка‑алкоголичка. Шейн сожалеет без особой на то причины, что тот сменил одежду. Есть что‑то странно завораживающее в том, как Илья лежит один в шезлонге, в компании телефона и монотонной музыки. Шейн отрывает от него взгляд и возвращается в кровать. Забираясь под одеяло, Шейн задаётся вопросом: а остаётся ли в силе приглашение Ильи теперь, когда вечеринка закончилась? И насколько странно было бы прийти сейчас? Он и понятия не имеет, что бы он там делал и зачем вообще захотел пойти. Звучит как настоящий кошмар — остаться один на один с Ильёй. Он даже представить не может, насколько это было бы неловко. Да и Шейн сомневается, что смог бы составить хорошую компанию. Илья никогда не упускал возможности подколоть его по поводу того, какой он невыносимый зануда, стоило им только оказаться рядом. Чего только стоили несколько Матчей всех звёзд в его невыносимом обществе. Да пошёл он. Шейн выскакивает из кровати и какое‑то время рыщет в шкафу, прежде чем натянуть чистую белую футболку и тёмно‑синие шорты. Нахер Илью, он умеет быть весёлым. Роуз говорит, что он самый смешной парень из всех, кого она знает, а она — само олицетворение веселья и отличный знаток людей, так что это должно что-то значить. Он покажет Илье, кто тут скучный. Через минуту Шейн уже стоит на кухне, бормоча себе под нос, насколько же это дурацкая затея. О чём им вообще разговаривать? Они и близко не друзья и вряд ли когда‑нибудь ими станут. Если не считать общей связи с хоккеем, они — полные противоположности. Шейн и сам не до конца понимает, почему вдруг так рвётся туда пойти. С полки на кухонной стойке он достаёт бутылку «Каберне‑Совиньон», наверняка очень дорогую: мама привезла её, когда приезжала на ужин, а она на хороших вещах не экономит. Бутылка так и простояла бы тут неоткрытой, если бы он ничего с ней не сделал. Вино — вполне подходящий и взрослый подарок для соседа по случаю какого-то мероприятия, верно? Звучит как одно из тех неписаных правил этикета, которые ему приходилось специально запоминать, чтобы ненароком не совершить какую‑нибудь ошибку, упаси господи. В голове что‑то щёлкает: он уверен, что уже проделывал подобное раньше, так что, наверное, он мыслит в правильном направлении. А может, Илья предпочёл бы водку? У Шейна её точно нет, тем более уже слишком поздно. Он выходит за дверь и пересекает двор, чувствуя себя немного нелепо: он тащит шикарную бутылку вина поздно вечером своему заклятому врагу, да ещё и в чёртовых шлёпанцах. * — Вечеринка так быстро закончилась? — Шейн старается придать голосу игривые, уверенные нотки, подходя к Илье, который теперь сидит прямо. Я, конечно, и не заметил, что все разошлись, потому что не особо-то и слежу за тобой, у меня и своя насыщенная жизнь имеется. На губах Ильи появляется лёгкая улыбка, и Шейн поспешно отводит взгляд, пока не стало очевидно, что он пялится. — М-м, да, очень жаль, — Илья пожимает плечами и встаёт с шезлонга. — У всех няни, которых нужно отправить по домам, и… дела, к которым надо вернуться. Но было здорово. Шейн завидует тому, насколько круто и непринуждённо выглядит Илья в одной своей позе, будто он в полной гармонии с собственным телом: каждая его часть идеально, без малейших усилий, занимает своё место. Вне льда Шейн всегда чувствует себя скованным и неуклюжим, не знает, куда деть руки и ноги, и понимает, что со стороны это заметно. — Тогда жаль, что я пропустил вечеринку, — бросает Шейн, хотя на самом деле ни капли не жалеет. Взгляд Ильи откровенно скользит по нему с головы до ног, и внезапно Шейн чувствует себя в тысячу раз нелепее. Ну почему он не надел спортивки? Ноги уже замерзают. — Я тебя прощаю, раз ты принёс мне подарок. — А, да, точно, — Шейн, спохватившись, вручает забытую бутылку в протянутую руку Ильи. — Говорят, хорошее. — Как заботливо, — поддразнивает Илья, но затем его улыбка смягчается, он переворачивает бутылку и изучает этикетку. Шейн замечает, как его большой палец скользит по гладкой восковой печати на горлышке. Руки у Ильи крупные, сильные. — Выглядит отлично. Шейн проклинает своё воображение, которое тут же в мельчайших подробностях рисует, на что ещё способны эти руки, поэтому прочищает горло и переводит взгляд на разноцветные надувные игрушки в бассейне, на гирлянды, освещающие уютное пространство, на стопку одноразовой посуды и на пустые бутылки из‑под алкоголя, собранные на большом столе рядом с шикарным грилем. В воздухе всё ещё пахнет сочным жареным мясом, и, возможно, Шейн всё‑таки жалеет, что пропустил посиделки. — Садись куда хочешь, я схожу за бокалами. Оу. Шейн допускал, что Илья захочет задержать его ненадолго, и рад, что тот взял ситуацию в свои руки: если бы всё зависело от него, они бы до сих пор неловко стояли и пытались поддерживать светскую беседу. Тем не менее это предложение застаёт Шейна врасплох, но Илья уже уходит, прежде чем он успевает возразить. Шейн замечает пару садовых кресел, развёрнутых к бассейну, и садится на край одного из них. В наступившей тишине мозг делает то, что умеет лучше всего: запускает вихрь мыслей. Стоп, он что, намекнул, что хочет выпить с Ильёй, притащив вино? Вот что это значило? Это вообще нормально или странно? Но Илья ведёт себя вполне спокойно, значит, ничего такого, да? «О боже, заткнись ты уже», — мысленно приказывает себе Шейн как раз в тот момент, когда возвращается Илья, балансируя с кучей вещей в руках. В одной руке — откупоренная бутылка, в другой — два бокала. Слава богу, он накинул чёрную толстовку, и ещё одно худи с пледом перекинуты через плечо. На предплечье балансирует блюдо с ассорти из изысканных домашних крекеров и креветок на шпажках. Шейн вскакивает, чтобы освободить его от подноса и бутылки. — Господи, осторожнее, — инстинктивно говорит Шейн, но Илья, похоже, контролирует ситуацию. — Кто-то приготовил это для вечеринки, немного осталось. Думаю, хорошо подойдёт к вину, да? — Илья кивает на тарелку с очень аппетитными закусками. В руке Шейна она холодная. Звучит логично. — Наверное? Илья ставит бокалы и, полностью проигнорировав кресла, расстилает плед прямо на плитке у края бассейна, после чего жестом показывает Шейну поставить всё туда. Шейн, хоть и выглядит сбитым с толку, подчиняется. Это ведь точно не так романтично, как он себе представляет? Или нет? Запасная толстовка оказывается у него в руках — плотная, тёмно-зелёная, на молнии, с логотипом женской профессиональной команды Бостона на спине. В ответ на озадаченный взгляд Шейна Илья слегка улыбается. Огоньки гирлянд отражаются в его светлых глазах, и сердце Шейна ёкает. — Ты замёрз. Илья опускается на край пледа и сразу же погружает ноги в воду, с облегчением выдыхая. — С подогревом, не бойся, — он поднимает глаза на Шейна и улыбается. — Приятно. Выходя из минутного ступора, Шейн вспоминает, что надо что-то сказать, и выдавливает быстрое «Спасибо, не стоило», накидывая худи на плечи. Даже представить страшно, что станет с мозгом, если он наденет одежду грёбаного Розанова. Наверное, случится замыкание. Вся эта ситуация ломает ему мозг по полной. А Илья ведёт себя до невозможности непринуждённо, ну и наглость. Вода оказывается приятно тёплой, обволакивая икры. Шейн чуть ли не стонет от удовольствия. Светло-бежевая подкладка толстовки мягкая и пушистая, согревает не хуже. И пахнет она невероятно. Тёплым, пьянящим, роскошным ароматом. Так Илья пахнет вблизи? Чёрт, вкусно. Шейн сначала даже не замечает слабый запах сигаретного дыма. Чтобы занять руки, Шейн разливает вино по бокалам, и каким-то чудом не вздрагивает, когда Илья, принимая свой бокал, едва касается пальцами его пальцев. Илья не придаёт этому значения, а у Шейна голова идёт кругом. И какого чёрта он решил, что прийти сюда — хорошая идея? * Илья успевает опустошить половину бутылки, когда Шейн наливает себе только второй бокал. Он рад, что у них нашлась тема для разговора, которую можно бесконечно мусолить, не боясь неловких пауз. Часть привычного напряжения понемногу сходит на нет. Илья — счастливый, оживлённый и, к сожалению, потрясающе привлекательный — увлечённо рассказывает о ребятах, которых тренирует, откинувшись назад и опираясь на руки, и лениво пинает ногой большой синий пляжный мяч. Шейн рад, что Илья нашёл общий язык со своей половиной группы. Первую неделю программы Шейну и остальным тренерам пришлось работать со всеми ребятами, потому что Илья задерживался из‑за каких‑то дел в Бостоне. И хотя подростки были в восторге от перспективы тренироваться под руководством самого Ильи Розанова, Шейн не был уверен, как тот с ними сработается. Но, судя по всему, Илья с ребятами на одной волне. — …а этот пацан, Слэмс, просто чёртова машина, — Илья размахивает в воздухе наполовину съеденным крекером. — Каждый бросок блокирует, будто это раз плюнуть. С ума сойти можно. Непробиваемая стена. — Офигеть, — в сотый раз комментирует Шейн. Хоть он и сочувствует вратарям, которых уже мучают ненавистными упражнениями на буллиты, группа Ильи, похоже, справляется отлично. Шейн уверен, что упомянутый Слэмс — это тот же самый Слэммер или Слэмзи, но никак не может соотнести прозвища, которыми Илья награждает ребят, с их внешностью. — Погоди, а Слэмс — это который? — Бролсма, — отвечает Илья. — Невысокий, с безумной причёской, харизматичный. Веснушки, как у тебя. — О, точно, на первой неделе все от него были без ума. Моя команда расстроилась, что их так быстро разделили, — вспоминает Шейн. — Да, спасибо, что оставил лучшего для моей команды. Шейн закатывает глаза на эту реплику, но даже не пытается придумать достойный ответ. Бролсме, если он правильно помнит, девятнадцать лет, и все похвалы Ильи в его адрес абсолютно заслужены. Остаётся только завидовать той команде, которая его заполучит. Всё это замечательно, но Шейн не может забыть, каким тоном Илья упомянул его веснушки. И ту почти трогательную улыбку, которая при этом появилась на его лице. И тот факт, что Илья вообще обратил на них внимание — настолько, чтобы сравнить их с чьими‑то ещё. Шейн знает, что некоторые люди почему‑то считают его веснушки милыми, и из‑за этого он сам стал относиться к ним более равнодушно и меньше раздражаться из‑за их существования. Так почему же ему вдруг так сильно захотелось узнать, что ещё Илья о них думает? Шейн делает большой глоток вина, позволяя теплу растечься по горлу и разлиться по телу. Толстовка «Бостон Флит» сползает с плеч и теперь лежит рядом, но холода он почти не чувствует. Молчание, воцарившееся между ними, оказывается не таким ужасным, как можно было ожидать. Оно лёгкое, естественное — будто они уже миллион раз так сидели вместе. — Что ты читал? — спрашивает Илья, и Шейну требуется мгновение, чтобы осмыслить услышанное. Илья поясняет: — Сегодня днём, когда ты пришёл меня отчитывать… — Я не отчитывал… — Ты сказал, что очки для чтения, да? Илья до сих пор думает о его очках? Может, надо было специально «забыть» их снять перед тем, как идти сюда? — А, точно, — Шейн решает пока отбросить эту мысль. — Автобиографию Скотта Хантера, она только вышла. Илья в ответ фыркает от смеха. — Тут есть что-то смешное? — Нет-нет, — Илья отмахивается, успокаивая его. — Просто… ну конечно, это книга про хоккей. Ты вообще чем-то ещё занимаешься ради удовольствия, Холландер? — Я умею веселиться, — фыркает Шейн, чувствуя себя оскорблённым. Каков наглец. — И заметь, книга далеко не скучная. Тебе стоит прочитать её, про тебя там тоже написано. — Да, я знаю, мне пришлось подписать… — Илья пытается вспомнить слово, — согласие на это. Не спорю, он говорит правильные слова. Типа, какой я сильный, раз открыто заявил о своей бисексуальности, и что я лучше, моложе и горячее него. Сердце Шейна почему-то ёкает. Илье нравятся мужчины, Шейн знает это уже много лет, и это ровным счётом ничего не значит, но всё же… — Совсем нет, — Шейн качает головой. Всё это меркнет по сравнению с теми искренними, полными благородства словами, которые Скотт посвятил капитану Бостона. Кроме части про бисексуальность. — Но там много о том, что ты сделал для других квир-игроков. Я, если честно, даже не знал об этом. Это невероятно смело. Насмешливая ухмылка Ильи смягчается, и он кивает, похоже, не в силах принять комплимент без остроты. — Ты тоже, если уж на то пошло, — наконец говорит он. Между ними снова повисает тишина. Эффект домино, который запустил Скотт своим публичным каминг-аутом, был беспрецедентным. Он выразил признательность Илье за его последовавший каминг-аут и за страстную защиту игроков, которые после него либо открывались сами, либо, к несчастью, были «рассекречены» помимо их воли. Шейн никогда не признавался в этом вслух, но именно каминг-аут Ильи и его открытая поддержка ЛГБТК+-сообщества напрямую вдохновили его самого. Годы спустя, но он всё же к этому пришёл. Если честно, из всех остальных — Райана Прайса, Троя Барретта, Эрика Беннетта и многих других — Шейн и Илья были как две стороны одной медали. Их карьеры всегда, всегда шли по одной траектории, хотели они того или нет. И когда Илья оказался тем храбрецом, кто решился на каминг-аут первым, и мир при этом не рухнул, это дало Шейну надежду на то, что, возможно, он сможет выйти из шкафа без того кошмарного сценария, который рисовало его воображение. И хотя гомофобия, процветавшая в лиге, затронула их обоих, даже внутри команды самого Шейна — о чём он старался лишний раз не думать, чтобы сохранить рассудок, — он всё же пошёл по стопам Ильи. — Ты там тоже упоминаешься? — внезапно спрашивает Илья. — Да, но я ещё не дошёл до этого места, — легко отвечает Шейн. Он и так знает, что Скотт про него написал, и это так чертовски мило, что он готов расцеловать его. — А, так я появляюсь раньше тебя. — Господи боже, если для тебя это так важно, то да, — фыркает Шейн. — Раньше. — И я совершил каминг-аут первым, — продолжает Илья. — И мне нравится больше гендеров, чем тебе. — Блять, я не знаю, наверное, — на этот раз Шейн смеётся уже по-настоящему. — Видимо, быть геем — существенный недостаток в этом твоём дурацком соревновании. Илья выглядит довольным собой, потому что победил в… чём-то. Шейн представляет, насколько сильно офигел бы он сам в молодости от всего этого: сидеть, распивать напитки и болтать с чёртовым Ильёй Розановым. Просто между делом упоминать при нём, что ты гей, как само собой разумеющееся. Беднягу хватил бы удар. Илья выпрямляется, внезапно расстёгивает и скидывает кофту, снова выставляя напоказ своё тело в этой чёртовой обтягивающей чёрной майке. Шейн чувствует, как щёки моментально заливаются краской, и пялится на надувную утку в бассейне. Он никогда особо не обращал внимания на все эти тёмные родинки, что усеивают кожу Ильи, но какие же они невероятно красивые. Хотя в лицо он ему этого, конечно, никогда не скажет. Но вот чего Шейн не может проигнорировать, так это того, как Розанов стягивает с себя майку, а затем и шорты, как ни в чём не бывало. Шейн понимает, что пялится, и его ошарашенное выражение лица, наверное, слишком очевидно, потому что Илья усмехается. Чёрт, эти ямочки на щеках и морщинки вокруг глаз, когда он так улыбается — широко и беззастенчиво — завораживают. — Можешь присоединиться, если хочешь. — Прости, что? — В бассейне, — невозмутимо отвечает Илья, как будто Шейн сам виноват, что неправильно истолковал его слова. Он спускает шорты вниз, и взгляд Шейна невольно скользит по его мощным бёдрам и рельефным икрам, прежде чем отбрасывает одежду в сторону. — Оу, точно, — Шейн сглатывает, и ему кажется, что взгляд Ильи на секунду задерживается на его шее. — Нет, я тут посижу. А тебе не стоит… Илья пожимает плечами, не дав Шейну высказать опасения по поводу купания в нетрезвом виде, и плавно соскальзывает в воду. Он ныряет, изящной дугой проплывает до противоположного бортика, отталкивается от стенки и стрелой летит обратно к Шейну. Выныривает с оглушительным всплеском и окатывает Шейна водой с ног до головы. Тот даже прикрыться не успевает. — У-у! — выкрикивает Илья, голова и плечи находятся над поверхностью воды. Он зачёсывает волосы назад и глупо ухмыляется, глядя на Шейна снизу вверх. — Серьёзно? — безучастно протягивает Шейн, явно не впечатлённый. — Уверен, что не хочешь присоединиться? — Нет, спасибо. Илья надувает губы и ныряет обратно. На этот раз он плывёт вдоль бассейна от одного края к другому и, пересекая траекторию Шейна, нарочно швыряет в его сторону пляжный мяч. — Козёл! — кричит Шейн совершенно невозмутимому Илье, который доплывает до конца, а затем лениво плывёт обратно на спине. Шейн не может сдержать смех, который так и рвётся наружу. Это безумие. Он и раньше оказывался объектом беззаботного озорства Ильи, даже когда они буквально сражались друг с другом, но такой раскованной, причудливой игривости он ещё от него не видел. Это сбивает с толку. Каждое действие Ильи выбивает Шейна из колеи, но ему почему-то хочется ещё. Шейн замирает, поражённый собственным ходом мыслей. Он хочет больше Ильи. И это… ну, в общем-то, не плохо и определённо не нежелательно. Он имеет право это хотеть, верно? Раньше были обстоятельства, не позволявшие ему даже допустить эту мысль, но, боже, какими незначительными они кажутся сейчас. Многое изменилось. Сильно. По сути, сейчас его ничего не держит. Вот же чёрт, он имеет право хотеть Илью Розанова. — Ты в порядке? — доносится из воды голос Ильи. Глаза Шейна распахиваются. На секунду ему кажется, что он произнёс свои мысли вслух. — Ага, а что? — отвечает Шейн. Илья подплывает ближе. — Ты как будто снова замёрз. Шейн осознаёт, что плечи у него опять напряглись, а руки плотно обхватывают тело. Чёрт. Он расслабляет плечи, и руки сами падают на колени. Веди себя нормально, ради всего святого. — Нет, я в порядке. Илья остаётся скептичным. — Точно всё хорошо? — Ага, — голос Шейна предательски вздрагивает, и он мысленно морщится. — Абсолютно. Илья смотрит на его руки и осторожно касается их костяшками пальцев. Шейн понятия не имеет почему, но внутри него разрастается дикая паника. Она так сильно сдавливает грудь, что Шейн начинает задыхаться. Глаза беспокойно мечутся. Голос Ильи и тихая фоновая музыка сливаются в неразборчивый шум. Илья мягко сжимает пальцы Шейна в своей ладони, а Шейн, вопреки всякой логике, позволяет ему. Он позволяет Илье взять и вторую руку, и это прикосновение словно возвращает его мечущееся сознание обратно в реальность. Голос Ильи обретает чёткость, пробиваясь сквозь утихающий гул: — Холландер… — Да… прости, да, я в порядке, — Шейн выдавливает из себя дрожащую, жалкую улыбку. Они так и сидят, держась за руки. У Ильи такие тёплые ладони по сравнению с его. — Хорошо. — Илья всё ещё выглядит неуверенно. Он смотрит на воду, потом на Шейна, потом снова вниз. Господи, неужели он всё так испортил? Но прежде чем Шейн успевает начать себя корить, Илья как ни в чём не бывало спрашивает: — Ты мне доверяешь? Шейн хмурится из-за странного вопроса. — А должен? — спрашивает он с глубокой озабоченностью в голосе. — Вообще-то, да, — Илья усмехается, а в глазах вновь зажигается тот озорной огонёк, не предвещающий ничего хорошего. Шейн понимает это мгновением позже, и его возмущённое «Только посмей, ублюдок…» тонет в шуме воды, в которую его бесцеремонно окунают. — Господи, блять, боже, да что с тобой такое? — Шейн выныривает, кашляя и отплёвываясь, всё ещё пребывая в лёгком шоке, и лишь спустя мгновение замечает, как крепкие руки Ильи смыкаются у него на торсе, удерживая на плаву. — Ты нервничал, — Илья пожимает плечами. — Весь сжался. Брови Шейна взлетают вверх. — И ты решил, что это, блять, поможет? Илья склоняет голову, на мгновение задумавшись, а затем уверенно кивает. — Ты сейчас нервничаешь? — легко спрашивает он, и Шейну приходится признать, что нет, ни хрена. Весь этот внезапный шок для его мыслительного процесса пустил под откос ту дурацкую панику, в которую затягивал его мозг. Дичайший способ привести Шейна в чувство, но как же бесит то, что это реально помогло. — Не особо, — пыхтит Шейн, убирая с глаз мешающие волосы. — Теперь я просто злюсь, придурок. — С этим я справлюсь, — усмехается Илья, по-прежнему не разжимая объятий. Он сокращает расстояние, и его голая грудь прижимается к промокшей футболке Шейна. И Шейн опять не сопротивляется. Напротив, его пальцы скользят по бицепсам Ильи. — Но ты в порядке? — Да, — что-то в искреннем вопросе Ильи вынуждает Шейна говорить правду. — Да, просто иногда меня накрывает. Со стороны выглядит хуже, чем есть на самом деле. — Из-за чего накрывает? — осторожно уточняет Илья. — Да так, — поспешно отвечает Шейн, потому что сказать «хочу тебя так, что зубы сводит» было бы слишком. — Это… обычно из-за фигни. — А… — Илья, кажется, не хочет давить, поэтому просто продолжает обнимать Шейна. Он выдыхает, прижимаясь к нему, грудная клетка перестаёт ходить ходуном. Подсветка бассейна причудливо играет на острых чертах лица Ильи и зажигает искры в глазах. Боже, вблизи его глаза ещё сильнее завораживают, и сейчас они скользят по лицу Шейна с такой жадностью, что сердце уходит в пятки. Шейн сдаётся и опирается руками на плечи Ильи, чтобы удержать равновесие. Его внезапно накрывает дурманящей лёгкостью, и это совсем не плохо. Илья убирает одну руку с талии Шейна и обхватывает пальцами его подбородок, заставляя посмотреть на себя. Шейн готов тонуть в этих глазах вечно. Илья проводит большим пальцем по его скуле, чуть приоткрыв рот и не сводя взгляда со своей же руки. — Всегда считал их красивыми, — говорит Илья едва слышно. — Твои веснушки. — Что? — Шейн издаёт недоверчивый смешок. Сколько лет умещается в этом «всегда», если они знакомы почти два десятилетия? — Тебе когда-нибудь говорили, как ты прекрасен? — продолжает Илья, ведя пальцем вниз, к нижней губе Шейна. — Не такими словами, нет. — Ты очень красивый. Вот чёрт. Если Илья и дальше продолжит так обезоруживающе улыбаться, Шейн просто растает. Это ведь именно то, о чём он думает, да? Он бы не называл Шейна красивым с такой нежностью, если бы это было не так. Шейна пробирает какая-то неведомая смелость: он обвивает руками шею Ильи и сцепляет их у него за головой. Потому что он просто охуеть как хочет, чтобы это, что бы это ни было, продолжалось. — Как давно ты так думаешь? — Не думаю, — усмехается Илья. — Знаю… достаточно давно. — Это не ответ… — М-м, ещё какой, — поддразнивает Илья, и рука, обнимающая Шейна, сжимает его крепче, притягивая ещё ближе. — И… — взгляд Шейна падает на губы Ильи, на этот безупречный, резкий, как лезвие, изгиб верхней губы, на пухлую нижнюю, с которой никак не хочет падать капелька воды. — Что ты хочешь с этим сделать? — Наверное, поцеловать тебя. Их взгляды встречаются, и в глубине глаз Ильи разгорается пламя. Жар этого взгляда проникает под кожу Шейна, зажигая ответным огнём то, что так долго дремало, то, что он сознательно заталкивал глубоко внутрь. Желание, подавленное, затихшее и игнорируемое так долго, что Шейн уже был уверен — оно исчезло. И вот оно — вырывается наружу, вздымается всё выше и выше, грозя затопить, задушить. — Да? — шепчет Шейн, чувствуя, как губы расплываются в улыбке. — Да. — Илья кладёт ладони ему на грудь, толкая к бортику бассейна. Шейн с мягким стуком ударяется спиной о стенку. Лёгкое покачивание воды слегка раскачивает их обоих, когда Илья прижимается к нему всем телом, словно боится, что тот уплывёт, если ослабить хватку. Он наклоняет лицо всё ближе и ближе. Одной рукой упирается в гладкий кафель у головы Шейна, а второй — такой же большой, сильной и властной, какой Шейн часто её представлял — обхватывает его челюсть. Поцелуй Ильи — мягкий, почти целомудренный: он вбирает в себя сначала нижнюю губу Шейна, затем верхнюю, с наслаждением растягивая эти лёгкие касания. Это одновременно бесит и сводит с ума, потому что, да, Розанов наконец его целует, но Шейну этого мало, ему нужно больше. Он отчаянно тянется за его губами, а этот гадёныш просто отстраняется, придерживая его за лицо. Илья, увидев отчаяние на лице Шейна, изгибает губы в озорной усмешке. — Дразнишься, — выдыхает Шейн. — М-м, — довольно мычит Илья в знак согласия. — Хочешь большего? — Очевидно, мать твою. Илья с радостью подчиняется и склоняет голову, углубляя поцелуй. Из горла Шейна вырывается довольный стон, когда язык Ильи наконец проникает в его рот. Шейн встречает его своим, и влажное, жаркое прикосновение чужих губ лишает его последних крупиц разума. Илья целуется просто офигенно. Ещё бы. Голос Ильи — как мёд, он довольно мурлычет прямо в губы Шейна. Руки находят край футболки и задирают её, а ладони скользят вверх по бокам. Прикосновения его рук, неторопливо исследующих торс, сводят с ума. Шейн впивается пальцами в волосы Ильи, ногами обхватывая его за талию. Блять, это безумие. Хочется ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон, но… если он всё же спит, то зачем рисковать и просыпаться раньше времени? Футболка Шейна исчезает в одно мгновение, брошенная куда-то за край бассейна. Он тает под этим жадным, обжигающим взглядом Ильи. Тот, кажется, вполне доволен увиденным, и это радует. Шейн много работает над собой, и хочется верить, что усилия не напрасны. Губы Ильи находят его щёку, с наслаждением скользят по россыпи веснушек, спускаются к линии челюсти, а потом он наклоняет голову и прикусывает шею. Шейн довольно мычит, придерживая его за затылок, и ловит ртом воздух, когда Илья ведёт пальцами вниз по позвоночнику, заставляя выгнуться навстречу, а затем проскальзывает под пояс шорт и сжимает задницу через ткань трусов. Что ж, он любит касания, это факт, и Шейн совсем не против. Боже, что ещё Илья хочет с ним сделать? Всё тело гудит в предвкушении. Член мгновенно отзывается, наливаясь тяжестью. Тот самый ровный, приглушённый гул возбуждения превращается в пьянящую волну, от которого у Шейна перехватывает дыхание. И когда Илья наконец решает прижаться бёдрами к Шейну… — Чёрт возьми, Розанов. Он такой же твёрдый, как и Шейн, если не больше. И когда их тела прижимаются друг к другу, у обоих вырывается непроизвольный стон. — Удивлён? — усмехается Илья. — Немного. — М-м, — мычит Илья прямо в ухо Шейна. — Так долго этого хотел. Насколько долго? Вопрос пульсирует в висках, требуя ответа. Шейн рад, что это чувство взаимно, но не может подобрать слов, чтобы это выразить, поэтому он ругается себе под нос и притягивает Илью для очередного мокрого, невероятно жадного и абсолютно идеального поцелуя. — Хочу попробовать тебя на вкус, — хрипит Илья в губы Шейна. — М-м… — Хочу тебя трахнуть. Шейн мычит в знак согласия и кивает. Да, боже, да, чёрт возьми, конечно. Илья стонет и прикусывает губу Шейна, прежде чем отпустить. Его глаза такие тёмные от желания, он едва может их разомкнуть. — Вылезай, — Илья хлопает Шейна по бедру. Шейн разворачивается, упирается руками в бортик и вылезает из тёплой воды. Шейн вздрагивает от внезапного холода, усаживаясь на плед, и отодвигает всё, что можно случайно задеть. Илья выбирается из воды, и Шейну кажется, что именно так должен выглядеть морской бог. Вода стекает с его усыпанной родинками кожи и ослепительных мышц завораживающим потоком. Он широко улыбается, зачёсывая волосы назад, и подползает к Шейну. До какой же степени Илья привлекателен… Это просто нечестно. Илья кладёт ладони ему на колени, раздвигает их и устраивается между его бёдер. Руки скользят вверх по груди, сжимают их, после чего толкают тяжело дышащего Шейна на спину. Илья наваливается на него всем весом и жадно впивается в губы. С губ Шейна срываются тихие, невольные стоны, когда Илья прокладывает дорожку из поцелуев и лёгких укусов вниз по его телу. Он утыкается лицом в пах и прижимается губами и языком к натянутой ткани шорт. Шейну требуется всё его самообладание, чтобы не прижать голову Ильи и не начать отчаянно тереться в поисках хоть какого-то трения. Илья поднимает голову, впиваясь в него взглядом. Он обхватывает пальцами то место, где только что были губы, сжимает член Шейна через ткань и начинает безумно медленно двигать рукой. — П-пиздец, — выдыхает Шейн. — Неужели я так сильно тебя завожу, Холландер? — Слова тянутся сладкой патокой и тают в голове, оставляя после себя только приятную пустоту. Шейн покорно кивает. Страшно, как легко Илья доводит его до такого состояния, но сейчас ему плевать. Он хочет, чтобы Илья стянул с него шорты и трусы и сжал член руками. Нет, к чёрту, он хочет, чтобы Илья попробовал его на вкус, как и обещал. Он хочет войти в его горячий, влажный рот и… Мысли, должно быть, отражаются на лице Шейна, потому что Илья усмехается и тянется к поясу его шорт. Шейн приподнимает бёдра, позволяя стянуть их. И тут Илью внезапно настигает беззвучный приступ хихиканья, а Шейн вновь обретает способность испытывать раздражение к этому человеку. — Что? — Ты их ради меня надел? — дразнит Илья. Он запускает палец под резинку вызывающе-красных трусов Zimmerli и с раздражающей усмешкой отпускает её, из-за чего она хлопает по коже. — Не льсти себе, Розанов, — фыркает Шейн. Его накрывает непреодолимое желание оправдаться, и он бормочет: — Это из какого-то дурацкого пиар-набора, понятно? Они просто удобные и… комфортные. — Нет-нет, мне нравится, — возражает Илья. Затем он опускает голову и прижимается губами к ткани, под которой находится головка члена, и мурлычет: — Не знал, что ты носишь что-то настолько сексуальное, когда вся твоя одежда такая… скучная. — Иди ты, я нормально одеваюсь, — парирует Шейн, но на большее его уже не хватает, потому что Илья стягивает бельё с его бёдер, закусывая губу при виде освободившегося члена — твёрдого, отчаянно жаждущего прикосновений. Он нетерпеливо сдёргивает их до конца. — М-м… — выдыхает Шейн, когда головка скользит в горячий, влажный рот. Илья прижимает язык к нижней стороне, затем проводит по щели. Шейн запускает пальцы в его влажные кудри, пока Илья берёт в рот всё глубже и глубже, двигая головой вверх-вниз по всей длине. Всё это слишком идеально: губы Ильи, плотно сомкнутые вокруг его члена, неуловимые движения языка — то скользящие, то надавливающие, то дразнящие, и, господи, эти вибрирующие звуки, когда он берёт всё глубже с такой жадностью, что у Шейна голова идёт кругом. Имя Розанова то и дело срывается с его приоткрытых губ, перемежаясь хриплыми ругательствами — от того, как же это офигенно, и от того, как искусно Илья разбивает его на части одним только ртом. — Боже, да… — голос Шейна дрожит, когда Илья проводит большим пальцем по шву его яичек, сжимая и перекатывая их в руке. И тут Шейн осознаёт, что у него нет ни единого шанса продержаться в таком темпе. Удовольствие пронзает тело нарастающими волнами, и блять, член уже упирается в горло. Илья расслабляется, принимая его ещё глубже. Шейну, конечно, и раньше отсасывали, но в том, как это делает Илья, есть что-то электризующее. Он так жадно, так отчаянно принимает его всего целиком. И когда Илья сглатывает, сжимая горло вокруг его члена, Шейн понимает, что это — конец. — Блять, Розанов, я сейчас кончу, я так, сука, близко… — бормочет он, надеясь, что Илья отстранится, прежде чем он кончит ему в рот — элементарная вежливость. Но Илья, со слезящимися глазами и раскрасневшимся от усилий лицом, ловит его взгляд и ловко обхватывает пальцами основание члена Шейна, продолжая сжимать губы вокруг головки. Он принимается сосать и дрочить ему с тем же яростным, неумолимым ритмом, вынуждая его кончить. Шейна срывает с катушек, он содрогается от нахлынувшего оргазма и толкается в руку Ильи. Он зажмуривается и откидывает голову назад, кончая глубоко в рот, постанывает и всхлипывает, чувствуя, как пульсирует член, отдавая последние капли спермы на язык Ильи. А когда Шейн наконец осмеливается открыть глаза, Илья — ну и наглец — с довольной усмешкой устраивает целое представление: эффектно проглатывает, пока Шейн выскальзывает из его красивых припухших губ. — Охренеть… — Ну как? — хрипло спрашивает Илья, опираясь руками по обе стороны от головы Шейна. На его лице сияет эта нелепо красивая улыбка. — А ты как думаешь? — фыркает Шейн и притягивает Илью для ленивого поцелуя. Он чувствует вкус собственной спермы на языке, и это возбуждает до неприличия. Илья всё ещё невероятно твёрдый, его член упирается в бедро Шейна, и он тянется рукой вниз, сжимая его через ткань трусов. — Хочешь, я позабочусь об этом? — М-м, зависит от того, хочешь ли ты, чтобы я тебя трахнул? Голова идёт кругом от того, что Илья до сих пор думает об этом. И, чёрт возьми, конечно, он по-прежнему хочет, чтобы Илья Розанов нагнул его и выебал так, чтобы забыть своё имя. Пульс учащается от предвкушения при одной лишь мысли об этом. — Блять, да. Очень, — выдыхает Шейн. Илья оставляет ещё несколько поцелуев на губах Шейна и кивком указывает в сторону дома: — Тогда идём внутрь? * Илья движется с поразительной неторопливостью, несмотря на то, что его стояк остаётся без внимания. Даже Шейну не терпится ему помочь, но Илья неспешно копается в шкафу в поисках чистых полотенец, будто это самое обычное дело. Мокрую одежду они бросили в корзину для белья, чтобы заняться ею позже. Член Шейна снова начинает подавать признаки жизни, маленький похотливый засранец. Шейн смотрит из окна Ильи на широкую, спокойную гладь реки, простирающуюся за редкой полосой деревьев, и на силуэты домов на противоположном берегу, тёмные на фоне ночного неба. Тусклый свет уличных фонарей проникает сквозь раздвинутые шторы в едва освещённую спальню. Шейн чувствует, как ему на плечи набрасывают полотенце, и тут же накидывает его на мокрые волосы. Сильные руки Ильи обхватывают его сзади. Илья осыпает спину Шейна поцелуями, трётся носом о его шею. Из груди вырывается низкий стон, когда его твёрдый член прижимается к голой заднице Шейна. Шейн притягивает Илью ближе, накрывая его руки своими, и закрывает глаза, наслаждаясь жаром обнажённого тела, которое так плотно прижимается к нему и лениво потирается бёдрами. Господи, даже член у него большой, кто бы сомневался. — Хочу посмотреть, как ты себя растягиваешь, — бормочет Илья, подбрасывая очередную гениальную идею, от которой Шейна бросает в дрожь. — То есть я ещё и работать должен? — М-м, ты же любишь усердствовать ради хорошей награды, да? Что ж, это чистейшая правда. Шейн тихо смеётся и поворачивается к Илье лицом. — Не обязательно знать меня так хорошо, Розанов, — укоризненно произносит он, но тут же впивается в его губы, толкая хихикающего Илью на кровать. — А, так это правда, — дразнит Илья, падая на кровать. Его член плюхается на живот, толстый и с налитой кровью головкой. Шейн бросает полотенце в сторону, и они замирают на секунду, рассматривая влажные, обнажённые тела друг друга в мягком, тёплом свете лампы. Затем Илья тянется к тумбочке, достаёт упаковку презервативов и флакон смазки, устраивается в центре кровати, раскинувшись на подушках, и похлопывает ладонью по месту между широко раздвинутых ног. Шейн не привык устраивать представления. У него вполне приличная сексуальная жизнь, жаловаться не на что, просто это, наверное, не самое захватывающее занятие, чтобы практиковать его на регулярной основе. Однако он много раз подготавливал себя — так часто, что довёл процесс до автоматизма, так что сейчас всё должно пройти гладко, убеждает он себя. А подбадривающие слова Ильи лишь подстёгивают его, насколько бы хорошо или плохо он ни справлялся. Но всё равно немного неловко: стоять на четвереньках, спиной к Илье, задрав зад, и растягивать себя скользкими пальцами так широко, как только можно, прежде чем выйти и снова войти в медленном, размеренном ритме. В такой позе ему не удаётся проникнуть достаточно глубоко, но свою задачу он выполняет. Найдя нужный угол, он задевает простату, вырывая из себя стон. Шейн уже достаточно растянут, когда слышит суматошные звуки — Илья начинает дрочить себе, но тут же останавливается с раздражённым стоном. — Эй, не вздумай сдаваться, я готов, — говорит Шейн через плечо. Илья довольно усмехается, вскакивает на колени и нависает над Шейном, положив руки ему на бёдра. Шейн вытаскивает пальцы из себя и вздыхает, когда Илья покрывает поцелуями его шею и плечи. — За кого ты меня принимаешь? — шепчет Илья. — Ты так стараешься для меня. Шейн стонет от комплимента и от того, как твёрдый член Ильи упирается в него. Илья массирует пальцем вход, проникая внутрь без всякого сопротивления, затем вводит второй и так долго дразнит его, что Шейн понимает: он ждёт, когда он начнёт умолять его приступить к делу. — Господи, может, трахнешь меня уже наконец? — раздражённо выдыхает Шейн, чем, конечно же, невероятно веселит Илью. Илья, слава богу, в конце концов внемлет мольбам — быстро натягивает презерватив и щедро смазывает член. Положив ладонь между лопаток Шейна, он толкает его вниз, пока он не опускается на локти, а затем приставляет головку ко входу. — Скажешь, если будет слишком, хорошо? Шейн мычит что-то неразборчивое в сгиб локтя и кивает для верности. — Ох, блять… — у Шейна перехватывает дыхание, когда головка Ильи раздвигает его, погружаясь внутрь медленно и осторожно, миллиметр за миллиметром. Илья придерживает Шейна за поясницу, помогая себе войти. Сладкая боль от растяжения разжигает в Шейне пожар, мгновенно охватывающий всё тело. — Чёрт, дыши, Холландер, — цедит Илья сквозь зубы у него за спиной, и Шейн понимает, что задержал дыхание, его тело слишком напряжено, и, наверное, он слишком сильно сжал мышцы. Илья успокаивающе гладит Шейна по спине, и тот заставляет себя сделать несколько глубоких вдохов, пока дыхание не выравнивается. Он с облегчением чувствует, как начинает расслабляться. — Да… вот так… Илья входит до конца, вжимаясь бёдрами в его зад, и начинает мягко покачиваться, позволяя им обоим привыкнуть к ощущению того, как они заполняют друг друга. — Ты в порядке? — интересуется Илья с такой нежностью, что у Шейна что-то сжимается в груди. — Ага, всё хорошо. Приятно, — заверяет его Шейн и тянется назад, находя руку Ильи на своём бедре и переплетая пальцы. Илья выходит почти до конца, головка растягивает вход, и погружается снова — глубоко, медленно и ритмично. Эти неторопливые, глубокие толчки грозятся разорвать Шейна на части. Шейн приоткрывает рот и начинает бесстыдно постанывать, когда Илья набирает ритм, начиная вколачиваться по-настоящему. Если раньше удовольствие лишь туманило сознание Шейна, то теперь он пропадает окончательно. Илья вбивается в него так, что каждый толчок отзывается дрожью в кончиках пальцев. Почти невыносимо — чувствовать, как идеально он растянут вокруг этой толщины, как крепко он сжимается вокруг его члена. Илья входит глубоко, и из горла Шейна вырывается бессвязный, сбивчивый лепет. Шейн подаётся навстречу, подставляясь под толчок, и чуть смещает бёдра, чтобы Илья попал точно в простату. Он сразу его понимает, подстраивается и задаёт ещё более жёсткий ритм, вколачиваясь в Шейна с такой силой, что у того перехватывает дыхание, а ноги дрожат, не в силах удерживать собственный вес. — Б-блять, блять, пиздец… Розанов… — голос Шейна надломленный и совершенно разбитый. Его член хлопает по животу с каждым толчком, снова мучительно твёрдый и умоляющий о внимании. — Не больно? — Чёрт, нет, — выдавливает Шейн. Всё происходящее идеально. Илья идеален. Его член, вбивающийся в Шейна, идеален. Жар, скапливающийся внизу живота, готовый прорваться наружу, просто чертовски идеален. Сбивчивое дыхание Ильи — музыка для ушей Шейна. Он тяжело дышит, и каждый его выдох — хриплый, сдавленный, перемежающийся руганью на двух языках — звучит в такт его бешеному, исступлённому ритму. Это из-за Шейна он в таком состоянии. Господи, сердце готово выпрыгнуть из груди. Это он так завёл Илью, это он делает ему так хорошо. Это его Илья хотел трахнуть чёрт знает сколько времени, и именно Шейн сейчас принимает этого потрясающего мужчину, тяжело дышащего над ним, такого ненасытного, желающего взять его всего без остатка и доставить ему удовольствие. — О боже, Холландер, — голос Ильи срывается на надломленный, хриплый стон, словно он уже на грани. Но эти слова почти тонут в ритмичных шлепках их тел. — Уже кончаешь? — дразнит Шейн, прекрасно понимая, что сам бы кончил в ту же секунду, если бы просто коснулся своего ноющего, истекающего члена. Илья тихо смеётся, наклоняясь ниже и обхватывая рукой член Шейна. Он делает несколько быстрых, жёстких рывков, одновременно с этим двигая бёдрами и вдавливая в Шейна свой толстый член. Шейн вздрагивает, и из его горла вырывается сдавленный всхлип. Илья ослабляет хватку, его движения становятся почти невесомыми, лишая Шейна того трения, которого он так отчаянно жаждет. — Что ты там говорил? — хрипит он над плечом Шейна, осыпая его спину поцелуями. — Пошёл ты, — фыркает Шейн, но не так раздражённо, как пытается показать. — Садись на меня, — командует Илья, резко выпрямляясь и осторожно выходя. Внезапное чувство пустоты, безусловно, не очень приятное, и тело Шейна протестует. — Хочу видеть твоё лицо, когда кончу. Горячо. Невероятно, немыслимо горячо. Член Шейна дёргается — даже в процессе секса Илья умудряется посылать новые волны предвкушения, обрушивающиеся на Шейна. Его точно замкнёт раньше времени. Илья откидывается на кровать, и Шейн разворачивается, чтобы оседлать его. Одной рукой упирается в его грудь, другой придерживает его член, опускаясь, пока не садится до конца. Они оба стонут, и пальцы Ильи с силой впиваются в бёдра Шейна, сминая кожу. Что ж, смотреть сейчас на Илью — плохая идея, если Шейн ещё надеется продержаться. Он весь раскраснелся — от блестящей, тяжело вздымающейся груди до своего несправедливо красивого лица. Рот приоткрыт, ноздри раздуваются, а затуманенные глаза скрыты за тяжёлыми веками. Зрелище невыносимо прекрасное, и Шейн хочет только одного — полностью уничтожить этого мужчину. Поэтому Шейн упирается обеими ладонями в грудь Ильи, приподнимается почти до конца, оставляя внутри лишь головку, и с громким стоном опускается обратно. Чёрт, он уничтожает и себя заодно. Он повторяет так снова и снова, а Илья ругается и извивается под ним, подаваясь бёдрами навстречу. Шейн то жёстко скачет на члене, то вращает бёдрами, принимая его полностью. — Как же охуенно ты на мне скачешь, пиздец, — голос Ильи срывается на стон, когда он толкается вверх. Его рука снова смыкается вокруг члена Шейна, двигаясь в такт их ритму, и это уже слишком. Илья довольно улыбается, не сводя с него глаз, и надавливает большим пальцем на головку. — Давай, кончи для меня, Холландер, — приказывает Илья, скользя рукой всё быстрее. О, как же он хочет, чтобы Шейн кончил первым. Ему это просто необходимо. Боже, Шейн изо всех сил пытается продержаться ещё немного, не дать Илье выиграть эту гонку, но мысль о том, что даже секс для них превращается в соревнование, сводит его с ума. Он старается, правда старается, но… — Чёрт, я сейчас… Волна оргазма накрывает его с головой, вырываясь изнутри и пронзая тело судорожными спазмами. С губ срывается сдавленный крик. Яйца сжимаются, и он изливается толчками на живот Ильи. Охренеть, он так сильно не кончал… да кончал ли он вообще когда-нибудь так сильно? Шейн всё ещё тяжело дышит, пока Илья поглаживает его, помогая пережить последствия оргазма, и продолжает двигаться внутри. Торжествующий смешок Ильи сотрясает и Шейна. — Отвали… — выдыхает Шейн без тени злобы в голосе. Он бы разозлился, если бы Илья не выглядел сейчас так чертовски хорошо. Илья начинает сбиваться с ритма, дыхание становится прерывистым, он тяжело дышит сквозь сжатые губы. Шейн неосознанно хватает его за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ну же, продолжай трахать меня, — слова сплетаются в неразборчивый шёпот, срываясь с губ Шейна. — Хочу, чтобы ты кончил для меня, Розанов. Илья хмурится, удерживает Шейна мёртвой хваткой и бросается в бой, жёстко вколачиваясь в него, теперь уже преследуя собственное удовольствие. Он не сводит глаз с Шейна, рот приоткрыт, вены на шее и висках вздуваются от напряжения. А затем Илья вгоняет в него член до основания и изливается с шипящими ругательствами, выдыхая имя Шейна. И это, конечно, не должно ничего значить: то, как он выдыхает «Шейн» — так отчаянно, так пронзительно, глядя на него сквозь свои идеальные полуопущенные ресницы. Ничего странного, убеждает себя Шейн, просто не самое удачное время и место, чтобы перейти на имена. И это уж точно не должно заставлять сердце биться чаще, но, чёрт возьми… Оно колотится. — Бля… — Илья оказывает им услугу, усмехаясь и разряжая эту странную, повисшую между ними напряжённую тишину. Шейн подхватывает смех и решает запереть этот всплеск эмоций под замок на очень-очень долгий срок. — О боже, это было так горячо, — заявляет Шейн, слезая с Ильи и падая рядом. — Да, очень, — выдыхает Илья в знак согласия. Он садится, чтобы снять и выбросить презик, и тут же падает обратно рядом с Шейном. Никто из них не спешит хвататься за полотенце или бежать в душ, и это прекрасно — ровно до тех пор, пока мозг Шейна не начинает подавать тревожные сигналы. Илья закидывает руку на подушки и притягивает его ближе. Шейн кладёт голову на вздымающуюся грудь Ильи, и они просто лежат, восстанавливая дыхание. * Шейна будит какой-то шум. Мгновение полусонной паники, и он вспоминает, что находится в чужой постели. А тот самый «кто-то» ходит за дверью спальни и занимается… непонятно чем. Шейн садится, потягивается и зевает. Часы на тумбочке показывают пять утра. Он включает настольную лампу и осматривается заспанными глазами. Только сейчас он замечает наполовину разобранные чемоданы у шкафа и стул в углу, заваленный одеждой. Шейн выбирается из уютного тепла кровати, и только тут до него доходит: одежда же насквозь промокла. Блядство. Дверь тихо скрипит, и в спальню заходит Илья. Шейн замирает посреди комнаты в дурацкой позе, так ещё и совершенно голый. Сам же Илья без футболки, в чёрных спортивных штанах. — Я тебя разбудил? — спрашивает Илья, глядя на сонного Шейна. — А? — Шейн трясёт головой, пытаясь прогнать туман. — Нет, просто… наверное, я хотел… Мне надо… идти, в общем. — В таком виде? — Илья медленно окидывает его взглядом, усмехаясь, и мягко ступает к Шейну. — Тебе идёт, но твоя одежда уже в сушилке, может, подождёшь? Эта мысль куда более здравая, чем бежать голышом через оба двора в темноте. — Хорошо, — кивает Шейн. Илья обвивает руками его талию и прижимает к себе. — Не спится? — М-м, просто мусор выносил. Сегодня вывоз, не хотел пропускать. — Мог бы и разбудить, я бы помог. — Нет, ты слишком мило спишь, это было бы жестоко, — серьёзно произносит Илья. — Возвращайся в постель, я хочу тебя трахнуть утром. Шейн хмурится, но по решительному выражению лица Ильи понимает: он не шутит. — Серьёзно? — Да, я с тобой ещё не закончил, — усмехается Илья и толкает Шейна на кровать, нависая сверху и покрывая его губы мягкими, неторопливыми поцелуями. Шейн тихо посмеивается в ответ. — У тебя же нет утренней тренировки. А потом я приготовлю тебе полезный завтрак. — Это у тебя тренировка, озабоченный, — напоминает ему Шейн. — Поздним утром, да. Но мы быстро. Перспектива хорошего утреннего секса после такой ночи — совсем не то, от чего Шейн готов отказаться. Наоборот, с каждой секундой идея становится всё заманчивее. И завтрак, кстати, тоже. Шейн ещё успеет поломать голову над тем, что Илья считает полезным. Воспоминания о том, что этот человек иногда кладёт себе в рот, будоражат воображение. Шейн вздыхает и мягко улыбается. Он начинает слишком стремительно привязываться к человеку, которого обязан глубоко ненавидеть. — Завтрак звучит неплохо. — Отлично, — довольно тянет Илья, забираясь обратно под одеяло. Шейн устраивается рядом, спиной к нему, и растворяется в уютном тепле. Илья обнимает его за талию, и, проваливаясь в сон, Шейн с ужасом осознаёт: к этому он может привыкнуть.