Maðr

      У Ильи кровь стекает по виску. Тянется мутной струйкой вниз. Его держат за волосы. Сжимают у корней.       Глаза давно заплыли мутью слёз. Кровь во рту, кровь на шее, кровь на задней стенке горла.       Новый пинок куда-то в область под грудью. До того болезненный, что дыхание спирает, а горло полностью перекрывает нескончаемым спазмом.       Илья морщится. Илья дёргается. Илья пытается кашлянуть или хотя бы вдохнуть.       Его награждают плевком прямо в лицо.       И он наконец-то оказывается один. Шаги удаляются. Фигура пропадает где-то среди визуального шума улицы.       В подворотне нет освещения. Даже тусклый свет не проникает сквозь кирпичные стены.       Илья лежит за двумя железными мусорными баками. Он не плачет. Горло болело, но перестало спазмировать. Остатки спермы в слюне пришлось проглотить. Потому что пить хотелось ужасно, а кроме слюны у Ильи ничего не было.       Нужно было подниматься.       Мышцы затекли. Голова кружилась так сильно, что к горлу подкралась рвота.       Илья закрыл глаза опять. Тело дрожало. Внутри. Везде, где была кровь, больно сжималось и кололо.       Холодно.       Прыжок через сразу всю лестничную ячейку. Где-то в горле что-то щёлкает, но Илья не задумывается об этом. Ему бы успеть выбежать на улицу, побежать дальше. Успеть укрыться до того, как его найдут.       Собачий лай. Плохо дело.       Илья припустил в беге. У него был выбор: сдаться, чтобы не огрести ещё сильнее, чем уже, или бежать до потери сознания, чтобы хотя бы не ощущать того, что будут делать с ним, пока он в отключке.       Из двух зол надо выбирать меньшее.       Илья выбрал бежать дальше.       А когда остановился, осознал, что бежать ему было не от кого. Он не помнил, как вообще попал на крышу того дома. И как его начали преследовать.       Глаза пришлось сильно зажмурить, чтобы прийти в себя хоть немного. Адреналин стягивал всё вокруг в аляпистые полосы, лишая предметы своей реальной структуры.       Среди полуразрушенного старого города текла река. Она была скорее обычным потоком воды откуда-то с гор, но Илья даже не пытался посмотреть назад, чтобы узнать об этом. Лай собак стих резко. Будто его и не было.       Эхо течения и редкие перевизгивания птиц.       Поток не заканчивался. Илья спускался вдоль. Его глаза искали адекватное пристанище где-то по пути. Но когда он уткнулся в лесную стену, пришлось всё же обернуться.       Поток брал начало не в горах.       Илья от испуга опустился на колени и крепко зажмурился, чтобы согнать наваждение, если это было оно.       Огромное дерево. Оно возвышалось не над самой землёй, а скорее над всем миром. Илья внимал каждому изгибу древа, он разглядывал ветви с упоением. Будто прямо сейчас он видел саму суть существования.       И как же далеко было это древо, но даже отсюда оно выглядело величаво.       Поток воды спускался с его ветвей. Откуда-то из кроны.       Может там жили люди? Там им было бы лучше, чем здесь. Поэтому и город тут сплошные развалины.       Илья решил пойти в обратном направлении, но на этот раз он рассматривал всё. Дома, которые почему-то больше не были многоэтажками и привычными киосками. Теперь это были большие коренастые избы. У особенно зажиточных были огороженные дворы из толстенных брёвен. Илья сначала удивился этому, а потом взглянул вверх вновь. Эти брёвна наверняка с того дерева. Хворостинка с него будет как раз такого размера.       Вмиг небо омрачнело. Не ночь. Это было что-то иное. Давящее. И шипящее.       Над головой возник крест. Илья вскрикнул и попытался отступить в сторону. Но тот шагнул за ним. Огненная суть этого Х-образного символа горела так ярко, что у Ильи заболели глаза.       — Gebō, — произнёс ледяной голос откуда-то из-за спины, — Ге-бо, повтори, Илья.       — Гебо?       Крест исчез. Ну, как исчез, исказился. И осел на груди алым шрамом. Илья даже не ощутил боли от его появления.       — Моё имя Пётр, — вновь заговорил кто-то из-за спины, — обернись и поприветствуй меня.       За спиной оказался юноша не многим старше Ильи. Хотя и выглядел он как-то. Не совсем обычно. Волосы его достигали грудной клетки. Вся одежда утянута кожаными шнурками. Мех разных животных. Плащ.       Он выглядел так, будто одевался прямо в лесу. В том, который Илья оставил позади.       На руке — на фаланге большого пальца — оказался символ. Он состоял из точек. Но читался даже издалека.       — Что это?       Илья спросил уже тогда, когда они вошли в чужую избу. Пётр жил тут. Около лесного массива, что не удивительно. Пока они шли — Илья успел разглядеть ножны с двумя торчащими из них рукоятями. И красивые необычные украшения, вплетенные в волосы Петра.       Пока Илья сидел за массивным деревянным столом, хозяин дома наскоро что-то готовил.       — Ansuz, — ответил Пётр, имея ввиду что-то слишком сакральное. Он и в прошлый раз произнёс название Гебо так же. Будто это был ритуал, а не обычное слово.       — Что это значит? Оно же что-то значит?       — Это руна, — протянул Пётр, высыпая зелень в только отваренную картошку, — руна, которую даруют Богам другие Боги.       Илья нахмурил брови. И только когда начал есть, вдруг вспомнил.       — А мне, — он оттянул ворот окровавленной футболки, — вот, тут, ты мне тоже подарил руну?       Бог хмыкнул. Его руки укрывало множество узоров. Но именно руна придавала каждому штриху чернил хоть какое-то значение. Илья это ощущал.       — Можно сказать и так, — чуть погодя ответил Пётр, — но не смей её никому показывать, а уж тем более никому не читай руны. Даже если знаешь. Даже если попросят.       И первое время Илья слушался.       Он не лез к рунам. Помогал по дому. Слушал пение птиц по утрам. Косил траву у дома.       — Fort! Hent krittet!       Илья вздрогнул. Этот язык был ему неизвестен, но почему-то интуитивно Илья ощутил, что именно нужно сделать.       Он отбросил косу, оставляя траву недокошенной, и вбежал в дом. Пётр вошёл прихрамывая. Дверь за ним сама по себе закрылась.       Илья принёс мешочек с мелом.       — Пиши, — выдохнул Бог, указывая на свою грудь, — пиши: Raidō.       Он потянул руку Ильи к себе. Прижал к груди. Но Илья замешкался. Он понятия не имел-       А после вдруг вывел чуть кривоватый символ, похожий на английскую «R» или перевёрнутую «Я». Прямо на груди, которая, как оказалось, была укрыта огромным чернильным полотном. Из-за этого белый мел провёл яркие линии. И вскоре Райдо исчезла. Будто впиталась.       — Молодец, — устало улыбнулся Пётр и отпустил наконец запястье Ильи.       — Что она значит?       Райдо. Илья запомнил, как Петя её произнёс.       — Путь, — как-то неоднозначно обозначил Бог, поднимаясь с места, — но от тебя она значила возвращение в исконную точку. Туда, где ты последний раз меня видел. И я снова такой, как тогда.       Пётр в самом деле посвежел. Будто только встал и омылся холодной водой из бочки на улице.       — Райдо, — повторил для себя шёпотом Илья.       Ему нравилось. И сила, что заключалась в рунах, и то, как те сами почему-то проникали в его мозг, показывая свои образы.       Илья замешкался. Он не заметил, как за обдумыванием своих переживаний, стал водить рукой по чужой груди.       Полотно черноты обрывалось под ярёмной впадиной. Там было место для чёткого изображения. Их было двое.       Хугин и Мунин — так Бог назвал птиц, что сидели у него под ключицами.       Пётр вообще оказался странным человеком. Илья пытался с ним разговаривать, пытался выведать больше о рунах, но его большую часть времени игнорировали. Бог стал уходить рано утром. И возвращался поздно. Иногда Илья даже засыпал раньше, чем тот возвращался.       Стало холодать.       Снег пошёл сразу хлопьями. Грузными и мокрыми.       Пётр чаще был дома и чаще стал использовать руны на глазах Ильи. То он разжигал огонь, то очищал без помощи рук рыбу, то сдирал шкуру с зайца или другой живности, не марая рук.       Илья всё меньше задавал вопросы и всё больше смотрел. Он себя этому научил.       — Мир, который я помню, — начал он в один день, — ненавидел меня. Но были бы у меня руны. Была бы у меня их сила. Я не думаю, что всё было бы так плохо.       — Твой мир тебя любил, — произнёс слишком резко Пётр, наматывая на руку тонкую кожаную перчатку, — любил, пока ты не решил, что легче умереть.       Илья вздохнул.       — Меня продали в рабство тем, кто ненавидит людей. Каждый день меня насиловали. Каждый день от меня ждали чего-то, чего я дать не мог. Я не мог сбежать. Никак иначе.       Пётр отвернулся от Ильи. Его спина была укрыта не плащом, а меховой накидкой. Он смотрел в окно, где медленно падали на земь снежинки.       На этом их разговор был закончен.       Хотя на следующий день Илья обнаружил на лавке, которую занимал каждую ночь, как кровать, свёрток. Бога не было дома. Илья уселся и протёр глаза.       В свёртке оказались камушки. Илья сначала подумал, что это какие-то крупные семена, но потом разглядел на них углубления.       Руны.       Изучать руны оказалось не просто легко. Они сами вкладывались в голову. Сами осмыслялись. Сами давали знание о себе.       К концу дня Илья уже плёл из рун тепло в доме. Даже без огня.       — Красиво, но энергозатратно, — голос Петра вырвал из равновесия. Руны стянулись. Сложились. И исчезли в воронке небытия.       — Ты меня напугал, — Илья улыбался, не смотря на это.       Он был счастлив, что ему доверили силу рун. Он был искренне благодарен Петру.       — Руны созданы не для таких вещей, — более строго произнёс Бог, отставляя топор в бок.       Его тело было сейчас каким-то неестественно грозным. Словно он только вернувшийся с войны солдат. Закалённый в бою и убитый горем по товарищам.       — Ты охотился?       — Убивал, — холодно ответил Пётр, уходя в сторону своей комнаты.       Илья нахмурился. Что-то было в этом слове не так. Оно было обычным, но то, как Пётр произнёс его.       — Raidō, — прошептал Илья, касаясь лезвия топора.       И тут же его глаза заполнились слезами.       Илья отскочил от топора и сшиб со стола ужин, который готовил весь этот вечер.       Пётр не выходил из комнаты. Но на утро он оставил на щеке Ильи звонкую пощёчину. За то, что полез туда, куда не просят. За то, что полез в дела, которые человеку должны быть неведомы.       — Drep meg også! — Вскрикнул от безысходности Илья.       Он кричал вслед тому, кто уже шёл по заснеженной дороге прямо в лес.       Слёзы катились градом по лицу. Обожжённая щека всё ещё пылала. Илья помедлил, но вскоре выбежал следом за Богом. Он бежал без оглядки, ровняясь лишь на укрытую шкурами зверей спину.       — Drep meg! Drep meg!       Он кричал даже когда уже нагнал фигуру Петра. Руки утонули в меху и Илья вцепился в накидку пальцами.       Снег пропитался кровью. Илья всхлипнул. Его руки вздрогнули.       Когда Бог успел развернуться? Когда успел достать клинок из ножен?       Руки опустились вниз. Рана была сквозной. Лезвие все ещё было внутри. Оно протыкало живот. Чуть левее пупка.       Вмиг стало спокойно. Стало легче дышать. Илья всхлипнул рвано дёрнулся в сторону, чтобы соскользнуть с клинка. Но Бог удержал его. Он подошёл вплотную. Его рука оказалась на макушке плачущего человека.       — Ingen, — произнёс Пётр шёпотом прямо на ухо. Илья вздрогнул, когда клинок вошёл глубже. Прямо по рукоять.       — Raido Gebō, — протянул Илья и крест над ними воспылал светом.       Союз был разорван.       Илья был свободен.       — Du er ikke bedre enn dem.       Это было последнее, что смог выдавить сквозь кровь во рту Илья. Он ослаб в руках Бога.       — I det minste vil de ikke røre deg lenger.       А топор, что забирал души, всё ещё стоял у входа в дом.       Илья открыл глаза с приходом весны. Дни шли медленно.       Пётр уходил в лес рано утром, а к вечеру приносил с собой свежие травы. Некоторые развешивал пучками на стенах. Некоторые оставлял для Ильи. Скидывал в толкушку и перемалывал в мазь.       Илья старался не шипеть и жмуриться, когда того самого участка на животе касались. Но иногда не выходило себя удерживать. Иногда боль была настолько сильной, что в глазах вновь мутнело от слёз, а к горлу подкатывал истерическая дрожь.       Пётр жалел его. Он гладил голову, гладил плечи, гладил спину. Илья из-за этого начинал плакать ещё сильнее.       Как же больно это было. Быть тем, кто прикован к кровати палача своих же страхов.       — Я отпущу тебя летом, — сказал Бог одним утром.       Он вновь поднял топор и заложил его за кожаный ремень на поясе. Илья больно прикусил губу и отвернулся. Он всё ещё не мог даже два шага сделать без чужой помощи.       Руны не действовал на того, кто разрывает связь с Богом. Илья разорвал её тем утром. Он осознавал, что его не отпустят, что его убьют и воскресят, чтобы вновь заточить в доме.       Сейчас Илья восстанавливался, но без помощи рун. Он восстанавливался как обычный человек.       Человек, которого ранил его же Бог.       Лето наступило с недельной грозой, из-за которой выходить на улицу было себе дороже.       Илья мог уже стоять сам, хотя и бился иногда об углы стола и тумб. Его тело дрожало, а от того временами заваливалось в сторону из-за потери равновесия.       — Selvmord ¹, — произнёс как-то Пётр, видя, как Илья пытается подняться после неловкого падения.       Его ладони крепко охватили поперёк груди и подняли. Илья обвил руками шею Бога и тут же нахмурился. Слишком легко. Слишком правильно. Слишком спокойно.       — Прости меня, — выдохнул он вдруг, — ты не похож на них. Ты не лучше и не хуже. Ты просто не такой.       Это было правдой. Пётр был другим. Он заботился, хоть и очень по-своему. Он уберегал, хоть и привязал к себе на время. Он убил Илью, в надежде на то, что тот угомонится.       И в итоге сейчас Бог разгребал то, что они оба натворили. И разгребал без злости или ненависти. Без желания выкинуть Илью за порог.       — Я хотел оставить тебя себе, — признался как-то Пётр, проходя точильным камнем по лезвию топора, — но тебе лучше будет там. Твой мир любит тебя сильнее, чем я.       Илья тогда не понимал всей сути сказанного. А когда понял — было поздно.       На улице всё было каким-то слегка ненормальным. Всё было будто под фиолетовым фильтром.       Илья бежал вниз по реке. И кричал. Он звал Петра. Звал своего Бога. Искал глазами хоть намёк.       Но всё вокруг молчало.       Древо излучало фиолетовую дымку. Облака сгущались над ним.       Илья пал на колени и закричал, что было сил:       — Raido!       Писк.       Давление на череп.       Боль в каждом сантиметре.       — Våkn opp! ²       Илья открыл глаза и громко выдохнул.       Шипение и кряхтение приборов вокруг напугало его. Как и больничные стены.       Илья дёрнулся. После ещё. Потом ещё. Его замотали в провода. Рядом стояла капельница.       А потом в его палату зашёл человек в белом халате. Карие глаза. Высокий рост. Мешки под глазами. И татуировка на фаланге большого пальца.       — Maðr, — промямлил Илья. Его голос неожиданно хрипло звучал. А доктор, который застрял, как вкопанный, вылупился на Илью так, будто тот воскрес из мёртвых.       А ощущения именно такие и были.       — Вы знаете как читать руны?       Пётр Олегович — судя по бейджику — задал этот вопрос с продолжающимся недоумением. Его руки потянулись к мешочку капельницы.       — Я знаю, что они значат. И что у вас над сердцем их целая куча.       Пётр прикрыл глаза всего на секунду. Он или думал, что Илья в бреду, или понимал больше, чем хотел бы.       Илья хмыкнул, отворачиваясь к окну.       Небо укрывались фиолетовым фильтром.