Последний вечер

«And when I grow up, when I grow up, (when I grow up) I will be brave enough to fight the creatures that you have to fight beneath the bed Each night to be a grown up» — When I grow up - Matilda

Они почти не пили, ведь делать это было бы глупо. С похмелья и на Сатану, а? К сожалению, такие подколы уже не звучали смешно — ни от Эллен, и в головах у них самих. Сэм крутил в руках бутылку с пивом, которую едва ли начал, в то время как Дин уже заканчивал вторую. Сэм цеплялся взглядом за остальных в доме. Джо о чем-то спорила с Бобби. Какие-то мелочи, какие-то неважные разногласия, на которых так хотелось заострить внимание прямо сейчас. Ведь этот вечер для всех них был последним, так когда же, как не сейчас, выяснить незначительные обиды и зацепиться за какую-то отдалённую, второстепенную мелочевку? Больше такой возможности не будет. Больше ничего не будет в принципе. Эта мысль была очень чёткой, очень точной и уверенной. Во что-то другое поверить было намного труднее. Именно так нужно было воспринимать происходящее. Так легче, по крайней мере, Сэм себя в этом убеждал, ища это самое "облегчение" хоть в чем-то. Последнее пререкание с Бобби, последний глоток пива с братом, последний обмен тяжёлыми взглядами с Касом, последняя натянутая шутка от Эллен и её такой же, не менее натянутый и не менее последний смех. Завтра они умрут. Фигурально или буквально, уже не имело значения. Все готовились к худшему, и осознание этого висело в воздухе, но, казалось, только Сэм видит эту напряжённую плеву в наполненной хламом и людьми комнате. Или у остальных выходило притворяться, что это не так. Завтра они встретятся с Люцифером лицом к лицу, и чёртов кольт, который мозолил им с Дином глаза ещё несколько лет назад, снова выстрелит, лёжа в руке которого-то из них. В небольшом доме Сингера, даже от нескольких человек, стоит шум и неправильное, по мнению Сэма, веселье. Не то, чтобы уж так однозначно "неправильное". Скорее слишком наигранное. Сэм подозревает, что сейчас каждый из них чувствует себя также плохо, как и он сам. Просто только он это показывает. Только он этого не стыдиться. Остальные же слишком привыкли к тому, чтобы что-то скрывать. Даже настолько очевидное, как страх. — Нет, ну ты это слышал?! — Сэм несколько раз моргает, когда Дин рассеянно бьёт его в плечо, привлекая внимания. Странное подобие вечеринки ощущалось... Не оправдано. Да когда они в последний раз веселились просто так? Сэм не мог вспомнить, а может, не хотел. Голова была наполнена мыслями о другом. Нет, Сэм не слышал ничего из того, о чём говорили Дин с Касом, настолько увлечённые какой-то темой. Пусть он и кивал, и улыбался, и бросал невпопад какие-то фразы, обозначающие его активное участие в диалоге, но он не пытался вникнуть ни в одно их слово. Ну и ладно. Кажется, его брат и друг-ангел были готовы ему это простить. Должно быть, Сэм выглядит настолько рассеянно, что Дин даже не испытывает раздражение от его невнимательности. Разве что совсем чуть-чуть. Да и то — напускное. Дин закатывает глаза, и смотрит на Каса. — Ну же, — подбадривает его Дин. — Скажи то, что сказал мне. Всегда напряжённый, прямой и строгий Кастиэль этим вечером подстраивается под остальных. Он не берёт предложение пиво — нет смысла, всё равно хотя бы толику опьянения он может испытывать только опустошив целый бар. Но плечи он всё равно чуть расслабляет, немного смягчает взгляд, словно уже достиг той точки, — той первой точки алкогольного помутнения, — когда всё становится далёким и неважным. Мимигрировал Кас под людей намного лучше, чем мог бы это представить. Как минимум, так думал Сэм, слабо сравнивая его с собой. Именно он, — Сэм а не Кастиэль, — выглядит среди них самым очужденным. Кас слабо усмехается, словно абсолютно не умеет это делать. Оно и неудивительно. Не так уж и много поводов для этого было. А вскоре станет ещё меньше. Люцифер, хочет того Кастиэль или нет, его брат. Да, далёкий. Да, злобный. Но Сэм видел микроскопические изменения в выражении лица Кастиэля, когда ему приходилось убивать других ангелов. В едва заметно опущенных уголках губ Кастиэля скапливалось то количество скорби, которое никто не способен познать. — Я думал, это стало для вас очевидно, но... — выдерживает Кас краткую паузу. Как и всегда немного не к месту. — Вы с Дином столько хлопот для Небес устроили. Сэм ещё сильнее хмурится. — Что это значит? Кастиэль кидает быстрый взгляд на Дина, дожидаясь его одобрительного кивка. Дин тем временем опрокидывает в себя остатки второй бутылки пива, и слабо оглядывается, в поиске стоящего неподалёку ящика со спиртным. Спор Бобби и Джо, развернувшийся ранее, теперь стих, оставляя за собой только пронизанный напряжением смех от какой-то истории Сингера. Все неурядицы замяли и забыли. Вырвали с корнем и выбросили. Сэм всё ещё не понимает, о чём идёт речь. — Вы были критически важны для небес. Бог, перед тем как... Уйти, дал некие указания Михаилу. В них шлось и про судьбу Винчестеров. — Кастиэль склоняет голову, на его губах всё также играет кривая улыбка. — Тысячи лет назад вы уже были в истории. Представляете? Сэм смотрит на Дина, словно ожидая, что он наконец-то что-то прояснит. А Дин подыгрывает Касу. Дин, улыбается широко и несдержанно, притягивая к себе ещё пиво, и явно веселиться с искреннего изумления на лице своего младшего брата. Умей Сэм притворяться получше, может, он бы смог фыркнуть что-то вроде "Да ладно, чувак, не тяни уже" а Кас, конечно же, его бы послушал. Но Сэм слишком устал для всего этого. Он терпеливо ждёт, когда Кас заговорит вновь. — И нам, ангелам, было приказано защищать ваши жизни. До определенных событий. Сэм облизывает пересохшие губы. "Защищать ваши жизни". Фраза врезается в разум слишком остро. Она не нравится Сэму. Не то, чтобы ему нравилось хоть что-то в этот самый момент. — Хреново у вас получалось, если честно, — Дин цокает языком от напущенного Кастиэлем пафоса. Сэм сдерживает порыв напомнить ему, что именно от него, от Дина, Кас нахватался всего этого драматизма. — В общем, — слабо морщась, продолжил ангел. — Вас приходилось воскрешать. Дина, по меньшей мере, трижды. А тебя... Глаза Кастиэля сузились, когда он смотрел прямо на Сэма. Снова пауза. Но теперь не просто как одна из привычек. Нечто хуже. Нечто гораздо хуже. Лёгкое раздражение кануло в лету в тот самое мгновение, как Сэм чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Что-то сжимается и дрожит. Дыхание вдруг оборвалось вовсе, когда голова Каса наклонилась на бок, заглядывая не просто в глаза Сэма а внутрь всей его души. Словно видя что-то до невозможности интересное, что-то, что вспыхнуло в Сэме, когда Кастиэль заговорил. Что-то, что ранее он там не замечал. Какой-то определенный смысл, который Сэм не вспоминал до этого и не придавал значения, а сейчас... Оно вдруг могло стать важным. Что-то неправильное. Что-то определенно превратное. — А тебя, Сэм, всего раз. Дин взрывается смешком. — Да потому что эта принцесса была слишком вальяжной, чтобы браться за всё то дерьмо. Вот я и отдувался! Чёрт возьми, меня трижды воскрешали ангелы ещё до того, как я узнал о их существовании! Дин находит это смешным. Он делает большой глоток пива, и продолжает что-то рассказывать, активно жестикулируя и иногда бросая фразы в сторону Джо, по типу "А я и подумать не мог!". Джо оглядывается, не пытаясь втянуться в диалог, качает головой с поджатыми губами. Эллен это как-то комментирует. Бобби незаинтересованно вскидывает бровь. А Сэм не сможет вдохнуть. Не может найти в себе ни намека на тот рефлекс, который появляется ещё у новорожденных вынуждая их истошно кричать глотая воздух ртом и цепляться пальцами за мать. Тот самый истошный, детский крик застряет у него в глотке, блокируя кислород где-то между лёгкими и гостиной дома Бобби Сингера. Он помнит. Он помнит, как это было. И вот, то воспоминание, которое он предпочёл закрыть в себе так глубоко, как выйдет, впервые за годы всплывает наружу. Оно поднимается с отголосками тошноты. Подступает всё выше. Сначала это лишь давние, уже забытые ощущения, лишь обрывистые мысли, которые остались от того дня, какие-то беглые колющие чувства в кончиках пальцах и на грани сознания, словно возникшие только на пару минут и обязательно вот-вот пропадут, а потом... А потом случается коллапс. **** Сэму Винчестеру пятнадцать. На улице огненным пожаром горит осень, солнечные лучи дарят последнее тепло перед сезоном слякоти а после и морозов. На улицах даже самых небольших городов сейчас оживлённо — дети играют с мячом, подростки собираются в группы по четыре человека и передают друг другу одну сигарету. Прямо таки трубка мира, по меркам старшей школы потрёпанного пригорода. Дешёвая сигарета грозит рассыпаться прямо меж пальцев курящего, поэтому каждую следующую затяжку делают посильнее — дабы успеть насытиться никотином, если сигарете всё же суждено развернуться и выпасть. Взрослые не спешат на работы и в магазины, тоже задерживаясь, останавливаясь на пару мгновений, чтобы запрокинуть голову к небу. К лучам. Воздух ещё не успел пропитаться дождём и сыростью, так что многие ребята скидывают с себя свои куртки. Сэм бы поступил также, пойди он сегодня в школу. Но он не идёт. Сэм смотрит на себя в маленькое зеркало в не менее маленькой ванной комнате дешёвого мотеля. Он застрял здесь. Застрял в маленьком мотеле, в маленькой ванной, в маленькой рамке висящего над раковиной зеркале. Застрял в маленькой жизни, состоящей из маленьких вещей и маленьких людей. Никчемность. Сэм заставляет себя выйти из ванной. Он сюда ещё обязательно вернётся, и в скором времени. От мысли об этом дыхание в груди спирает а потом вдруг накатывает волной облегчения, волной чего-то лёгкого. Будоражущего. Сэм словно дал себе обещание зайти после самого ненавистного урока в кафетерий и купить себе колу. Но это обещание, в отличие от глупой газировки, раз и навсегда всё перечеркнет и по-настоящему изменит. В первую очередь для него самого. Всё закончится, и этот конец дарит Сэму то тепло, которое он не ощутит на своей коже даже если прямо сейчас, — в ясный и светлый день, — выйдет на улицу. Тепло, которое Сэм не получит от сигареты, обжигая ею все лёгкие. Тепло, которое Сэм никогда не получал сразу от обоих родителей, с учётом, что погибла лишь мать. Сегодня отец и Дин вернутся с охоты, куда уехали ещё четыре дня назад, оставив Сэма одного. Опять. Из обязанностей у него было немного — ходить в школу, не пропуская занятия и не ввязываться в неприятности. Не создавать дополнительных проблем. Около часа назад он говорил по телефону с Дином, и тот сказал, чтобы Сэм купил что-то съедобное к их приезду. Отец, кажется, не настроен делать никаких остановок, даже на заправку. Дин звучал раздражённо, а ещё невнятно, глотая некоторые звуки, словно едва ли шевелил губами. Значит, по челюсти он получил знатно. И относительно недавно. Сэм не уверен, было ли это от какой-нибудь мистической твари, или от их отца. Он не стал спрашивать у Дина по телефону, зная, что он всё равно не ответит честно. Но Сэм мог бы это понять, увидь он Дина воочию. Дин думает, что одурачит его достаточно хорошо и достаточно успешно, но Сэм-то не тупой. Сэм всё знает. И даже если он, — Дин, — фыркнул бы прямо сейчас, закатил глаза, толкнул бы его под бок и рассмеялся с этого вопроса своим самым заразительным, самым гулким смехом, Сэм уже знал бы ответ. Сэм так приспособился к этой действительности, что смог бы определить кто сломал Дину челюсть просто по тому, как этот перелом выглядит. Отец всегда если и бил, то очень конкретно, чётко. Целенаправленно. Сэм оставляет две порции какой-то еды из дешёвой забегаловки на кухне. Холодильника в этом номере нет, но зато есть микроволновка, словно её наличие может компенсировать охлаждающие функции другого электрического прибора. Сэм вытаскивает из большой и потрёпанной спортивной сумки аптечку. Из неё же, в свою очередь, он вытягивает бинты, пластыри, мазь для синяков и всё то, что может понадобиться Дину в первую очередь. Об отце он почти не задумывается, и это должно вызывать в нём стыд, но вызывает лишь горечь. А ещё злорадство. Хочется крикнуть "Видишь плоды всего того дерьма, па?", словно услышать это способен именно Джон, а не случайный мужчина или женщина в соседнем номере. Сэм не сдерживается. Вместе крика с губ ядом срывается шёпот: — Видишь? Теперь ты видишь? Аккуратно разложенные лекарства в углу стола занимают лишь малое пространство. В основном же, на столе валяется пара учебников а на одном из них закрытый, но исписанный блокнот. В ближайшее время, Сэм бы начал ныть о том, что ему необходима ещё канцелярия, а отец бы ворчал о ценах на неё, но всё равно дал бы деньги. Но "ближайшее время" так и не настанет. Сэм еле заметно улыбается. Сэм садится на стул, вырывает один из последних листков блокнота, смотрит на пустые строки и крутит между пальцев ручку. Её наконечник изжёван. Противно. Мерзко. Сэм чуть сгорбливается над столом, как и всегда когда что-то пишет, специально направляя конец ручки к губам. Цепляет пластик зубами, дерёт его. Пишет. Сэму не жаль, но он извиняется. Сэм сожалеет не о своём действии, а о том, чем это обернется для некоторых людей. К горлу подкатывает ком, когда он начинает обращаться в своём письме к Бобби. Сэм знает, что вряд ли старик прочтет это, но это вдруг кажется едва ли не самой важной частью всего текста. Извини. Извини. Извини. Дин, ты был прекрасным братом. Ты заменил мне всех. Бобби, как жаль, что ты не был моим отцом. Дышать почему-то уже не так легко, руки словно начинает сковывать цепь и каждое следующее слово приходится выводить дважды, а то и трижды, для узнаваемости. Некогда красивый почерк так и остаётся в самом начале письма, преображаясь в конце на нечто растянутое и скучущее по странице. Мистер Кларк, учитель английского, сейчас бы неодобрительно покачал головой. К чёрту. Па, я знаю, что ты меня любишь, но этого недостаточно. Не думаю, что мама хотела бы всего этого. И я не только о себе, но и о тебе, па. И о тебе, Дин, тоже. Сэм оставляет ручку прямо на листке. Записка вышла скромной, краткой. Сказать он больше ничего не может — всё остальное просто клубится вихрем в груди, сжимается в черепной коробке и зудит под кожей. Сэм не закрывает дверь в ванную комнату. Знает, что Дин или отец в последствии её выбьют, а это лишь принесёт убытки и так убогому мотелю. Этот акт вежливости совсем немного его веселит, и он снова начинается улыбаться, смотря на текущую из крана в ванну воду. В руках он уже вертит тот пакетик, что раздобыл два дня назад у парня из школы, на два класса старше, что всегда доставал для вечеринок "конфеты". Белые таблетки совсем не похожи на сладость. Сэм чувствует их горькоту ещё до того, как кладет на язык. Нет, ещё рано. Ванна наполняется и чем ближе уровень воды в ней к краю, тем спокойнее Сэму становится. Появляется то чувство завершенности и правильности. Сэм открывает окно на проветривание, чтобы когда через пару часов, вернувшись с охоты, Дина с отцом не встретила стена вонь. Сэм знает, что за пару часов никакого запаха не будет, но этот образ, возникший в его голове, уже не может исчезнуть. Он опускается в воду. Холодная, она тут же вызывает мурашки и резкий вздох с его стороны. Сэм морщится, чувствуя как прилипает к нему ткань одежды. Вкус таблеток оказывается таким, как он и предполагал. Сэм разжевывает их, и образовавшаяся каша белого порошка тает в его рту. Всасывается во вкусовые рецепторы раз и навсегда. Он снова чего-то ждёт, но чего конкретно на этот раз не знает. В какой-то момент открыв глаза, Сэм едва ли может на чем-то сосредоточиться. Неровный потолок плывёт, вся ванная комната кружиться словно он сидит на карусели и пытается поймать взглядом другую, соседнюю качель, но не может. Она всё время ускользает. Сэм нащупывает рядом, на ободку ванны, балансирующее между падением на пол и падением в воду лезвие. На то, чтобы подтянуть рукав кофты, отлипив её от кожи, уходит целая бесконечность. Ни одно из следующих движений Сэм не осознаёт, но запястье начинает гудеть болью, которую он подмечает лишь рассеянно, как почти исчезнувший синяк на который случайно надавил слишком сильно. И без того тяжёлые веки наливаются свинцом и тянут вниз. В ледяной воде вдруг становится на чуточку теплее и тот запах, — тот самый запах из-за которого Сэм открыл заранее окно, — становится невероятно острым. Он выплывает из его разума, из того пугающего и одновременно с этим будоражущего образа, и становится правдой. Это запах металла. Последние зажатые мышцы Сэма окончательно расслабляются и он неспеша сползает вниз. Запрокинув голову, он не собирается противостоять тому единственному чувство, что одолевает его сейчас впервые за долгие годы. Впервые за всю жизнь. Он ни о чём не жалеет. Он никого не винит и не чувствует себя виноватым. Ничего страшного, ничего плохого, ничего... Полный, безмерный покой окутывает его мягким одеялом, так напоминающем о чем-то заботливом, о чем-то родном, но давно забытом. Вытесненным из памяти. Мама. Она нежно закутывала его в одеяло, прижимала к себе и баюкала. Что-то напевала. Что-то нашептывала. И не было в этом действие никакого обязательства, никакой тревоги или беспокойства. Только безграничная уверенность, что вот, именно это и есть крайняя точка безмятежности. В последнем вздохе Сэма отражается эта гармония, это безмолвное понимание себя и всего мира вокруг. Принятие. Чистое, ничем не запятнанное освобождение от всех тягостей, что преследовали его годами. **** — ....отключился! — Дин, делая акцент на последнем слове, говорит его громче, выводя Сэма из транса. Сэм слышит всё будто из под воды. Потому что он помнит, как в пятнадцать лет ушёл под неё. Как... —Очухиваюсь, а рядом отец сидит, с вот такими глазами, перепуганный весь, и как давай меня обнимать. Чёрт, я думал, что раз не умер в момент до этого, то точно умру сейчас. А оказывается, всё так и было! Бобби и Эллен смеются. Сэм не видит ничего смешно. Он чувствует себя безумцем. Хочется хорошенько встряхнуть Дина за плечи, ведь вдруг тогда он поймёт. Вдруг тогда он поймёт, что нельзя вот так улыбаться, припадая губами к бутылке пива, рассказывая о своей смерти в четырнадцать лет. Хочется дать оплеуху и ему, и смеющимся Бобби с Эллен, а после себе. Чтобы прийти в себя и выровнять дыхание. — Сэм. Сэм не поднимает взгляд на Каса, не хочет его не видеть, не чувствовать этот странный тон его голоса. Кас же, по птичьи склонив голову, всё ещё заглядывает ему дальше души. Заглядывает ему в голову. Сэм помнит, как вдруг вынырнул из ванны, глотая ртом воздух, и раздирая горло кашлем. Помнит, как паника накрыла его с головой, и он долго не мог понять, что происходит. По всей комнате разбрызганы кровавые разводы, и он сам лежит в розовой от неё же воде. Живот скручивает от страха, голова кружится, взгляд бешено цепляется за всё подряд: брошенное на пол лезвие, окрашившаяся в красноватый оттенок одежда, закатанный рукав на левой руке и абсолютно чистое, без синяков (которые Сэм отчётливо там помнит) и чего-то ещё, чего-то, чего Сэм вспомнить не может, запястье. Он тогда выбрался из ванны, выбросил всё то, что было на нём в мусорку внизу мотеля. Его трясло, руки ещё долго дрожали. Он абсолютно не знал, кому принадлежит письмо на столе — почерк не его, уж слишком вытянуты буквы, уж слишком неаккуратные и беглые строки. Но вот обращения, но вот фразы... Сэм просидел за столом, глядя на записку немигающими глазами до самого приезда Дина с отцом, а после поспешно запрятал листок в блокнот. Убранная кое-как ванная комната никого не интересовала, и Сэм рад, ведь он не знал, как смог бы это объяснить. Он не знал, что случилось. Все эти годы Сэм чувствовал, будто у него что-то украли. Какое-то намерение. Какую-то мысль. Какое-то важное, исконное решение. И вот теперь оно ему вернулось. И тут же заполнило собой пробел не только того дня, но и десятки, сотни других, когда он думал, планировал, когда решался на это. Ангелы воскресили его и отобрали всё, что касалось самоубийства Сэмюэля Винчестера. Включая целые воспоминания, мыслительные процессы, всё то, чем он жил последние пару месяцев и что он так тщательно готовил, придумывал, просчитывал. Они вырвали это у него с корнем. Эту часть его личности. Часть его самого. — Сэм. На этот раз голос принадлежит Дину. И Сэму вдруг кажется, что Дин испытывает такой же ужас, как и он сам. Что он вдруг ощутил озарение всего того, что было вырвано у них из рук, из их судеб. Из их не только жизней, но и смертей. — А ты, монстр Франкенштейн, после чего тебя по кусочкам собирали, а? — но нет. Дин всё улыбается. Дин всё пьёт пиво и слабо толкает его в плечо. Сэм не видит на его лице ни отчаяния, ни бессилия. Только далёкое и пьяное наваждение беззаботности. — Я... Голос подводит. Срывается. Сэм чувствует, как через нос заливается вода, как на языке растворяются гадкие таблетки, как левое запястье начинает ныть тупой, приглушенной, фантомной болью. Завтра они убьют Люцифера и всё закончится. И они будут иметь право всё закончить. Закончить... Это слово вертится у него на уме с пятнадцати лет и теперь он знает почему. Сэм опускает взгляд на пол. Смотрит на кривые и скрипящие доски. — Гляди и разольёшь сейчас! — шутливо шипит Бобби на Сэма, и он машинально напрягает руку, которой держит бутылку. — Тоже на охоте, кажется, — хрипло говорит Сэм. — Перед тем как уйти в колледж. Последняя капля, все дела. Остальные это одобряют. — Ну, я бы тоже после такого послала всех, — соглашается Джо, и все воспринимают это как тост. Сэм не чувствует вкус того, что пьёт. Он не понимает, как все вокруг не... не замечают его неловкости. Его молчания. Его дрожащие пальцы и обрывистое, резкое дыхание. Может, потому что он весь вечер такой. Уж слишком занят мыслями о завтра, о Люцифере и о конце. И лишь единственный в доме точно в курсе всего. Точно чувствует тяжесть его мыслей, тяжесть его вернувшихся воспоминаний и тяжесть его безысходности. Сэм так и не поднимает голову на Каса, хотя и знает, что тот этого ждёт. Кастиэль всё видел тогда и видит сейчас, но так ничего и не говорит. В гостиной гудит смех, стоит запах слабого алкоголя, ностальгия исходит от каждой сказанной вслух истории, непривычно крепкие объятия вдруг становятся нормой, натянутые улыбки всё больше и больше напоминают искренние. Сэм думает, что никогда не испытывал и больше не испытывает того счастья, что было с ним в последнее мгновение в пятнадцать лет. И как же ему чертовски жаль.