Пустое место

« — Ты чё, грудь мамкину сосёшь до сих пор? Или пустышку? Ну конечно, у тебя же ПУСТОшка вместо причуды.»

      То, что герои не подошли к нему, чтобы удостовериться в его безопасности после произошедшего — норма. Для таких, как Изуку, будет уже чудо, если герои бросятся на его спасение. Изуку не был согласен с подобным, но уже давно привык. Оно уже не болит. Он только слегка поправил пакеты с продуктами и пошел домой, мимоходом анализируя причуды суперов, которые прямо перед его глазами дрались со злодеем. Это были Архив и Призрак, герои, чьи рейтинги мотались где-то между 500 и 400 номерами по героям Японии. У первого, если Мидорию не подводит память, причуда называется Библиотекарь и заключается в том, что он может материализовывать любую письменную или цифровую информацию (книги, документы, файлы) в физические объекты. Обычно создаёт стены из бумаги для защиты или бумажных големов для атаки. В бою, который Изуку наблюдал прямо под носом, тот пытался изолировать злодея, создавая вокруг него кокон из страниц. А Призрак вроде как мог делать любой объект или человека «ненаблюдаемым» на 10 секунд. Цель его причуды становилась невидимой для глаз, камер, радаров, а также исчезает из памяти всех, кто смотрел на неё в этот момент. Судя по заверениям агенства этого героя, эффект был кратковременным и после окончания память возвращается. Обычно герой использует причуду, чтобы внезапно появляться за спиной врага. Весьма предсказуемых ход, если драться с Призраком больше одного раза, что, в общем-то, и доказал злодей, с размаху вдарив локтем позади себя и сломав герою нос. И пока все были в ауте от этого, успел сбежать. Вот у кого уж точно была очень интересная причуда.       По оговоркам героев, которые Изуку услышал, проходя с пакетами мимо них, злодея звали Морфей. Забавное имечко, учитывая, что он не обладал сонной причудой, как, например, та же Полночь (вот кому бы имя точно подошло). Мидория отогнал от себя образ Полночи, сосредотачиваясь на причуде злодея. Он так давно не мог уже найти в себе силы проанализировать что-то, а тут прям вдохновение нахлынуло, так что Изуку не смел отвлекаться ни на что, особенно на образ Полночи, когда она только-только начинала свою карьеру и имела более открытый наряд. Да, особенно на Полночь.       Судя по всему, причуда Морфея создаёт вокруг себя поле радиусом примерно метров 30, если Изуку не путает, в котором у всех людей начинают стираться краткосрочные воспоминания. Чем дольше человек в поле, тем глубже стирание — через 5 минут Изуку даже подзабыл свое собственное имя. «Вау, это идеальная причуда, чтобы в случае погони заметать следы и уходить с минимальным ущербом», — отметил про себя школьник, делая пометку в сознании о том, чтобы записать такую интересную причуду в свою тетрадь и составить более хороший анализ. И что, что причуда была не у героя, как обычно? Главное, что его тетрадь наконец-то пополнится новыми заметками.       — Да, Изуку, хватит уже сидеть и жевать сопли, — приободрил себя мальчик, вспоминая, что с того случая он слишком сильно ушел в себя.       Вообще, Мидория привык к тому, что мир считает его персоной третьестепенной важности и одаривает его благами крайне редко. А все началось с того памятного похода к врачу и его приговора «Беспричудный».       Кабинет белый. Очень белый. Даже свет какой-то белый, холодный, хотя за окном солнце. Пахнет очень по-больницевски. Неприятно, но он будущий герой, так что он превозмогает. Мама держит за руку, но её ладонь мокрая. Почему мокрая? На улице не жарко.       Дядя в белом халате, который часто принимает его (Пе-ди-р… Пе-ди-ратор… Перио-даптер… Пе-ри-до-раптер… доктор) с мамой и который знает каждую занозу, которую Изуку посадил себе в ладонь, и каждую болезнь, которой переболел мальчик, сидит за столом и смотрит в бумаги. Он долго смотрит. Очень долго. Изуку даже становится слегка скучно. Вот сложно что ли взрослым просто так сказать, какая у него будет причуда? Изуку надеется, что это будет суперсила, как у Всемогущего! Или супермощь! Как у него же. Или супермышцы, что двойне круче!       Наконец-то пе… доктор в халате поднимает глаза на маму, и его лицо становится… странным. Таким лицом смотрят, когда хомячок заболел. Изуку знает, когда у Каччана заболел хомячок, мама смотрела на него с таким же лицом.       — К сожалению… — говорит дядя.       Слово «к сожалению» Изуку знает. Так говорят, когда нельзя пойти гулять из-за дождя. Или когда сломалась любимая игрушка. Или когда мама не сможет взять его с собой на работу и отправит опять в садик, а на ее работе интереснее!       — Результаты однозначны. Ваш сын… у него не зафиксировано проявление причуды. Никаких биомаркеров, даже в пальце. С вероятностью 99,8% он останется беспричудным на всю жизнь.       Мама молчит. Она не плачет, но Мидории кажется, что скоро начнет. Она просто сжимает его руку так, что становится больно.       — Это… это точно? — голос у мамы тонкий, как нитка, которая вот-вот порвётся. — Может, ошибка? Может, позже проявится? У моего двоюродного брата причуда в шесть лет…       — Статистика по поздним проявлениям укладывается в оставшиеся 0,2%, — дядя говорит мягко, но как-то… устало. — Я понимаю ваши чувства. Но лучше принять реальность сейчас, чем надеяться на чудо.       Мама отпускает руку. Только чтобы закрыть лицо ладонями. Плечи трясутся.       Изуку смотрит на неё и не понимает. Почему мама плачет? Он же ничего плохого не сделал. Он хорошо кушал, не капризничал, дал дяде померить голову разными железками. За что его наказывают? Или что-то сказал доктор? Изуку начал вспоминать, так как в тот момент отвлекся на маму. Что там говорил о нем доктор…? «Беспричудным»?       — Ма-а-ам? — тянет он, дёргает за рукав.       Он не верит, что доктор сказал правду, но мама не отвечает. Она просто прижала его к себе и… плачет. Изуку вывернул голову, чтобы посмотреть на доктора. А тот смотрит на них обоих и в глазах у него… жалость? Нет, что-то другое. Как будто он уже знает, что будет дальше, а Изуку — нет.       — Прости, — вдруг говорит мама сквозь слёзы. Опускается на корточки, смотрит в глаза, гладит по щеке мокрой рукой. — Прости меня, пожалуйста. Я… я не знаю, за что… Прости.       Она извиняется. Перед ним. Изуку тогда впервые испытывает это чувство. Он ещё не знает, как оно называется. Потом, через много лет, он узнает — вина. Тяжёлая, липкая, от которой не отмыться.       Мама плачет, потому что он плохой. Потому что он сделал что-то не так. Дядя сказал, что у него нет причуды, которая есть у всех. Значит, все хорошие, потому что у них есть. А он плохой, потому что у него нет. Но это не так! У Изуку точно есть причуда, просто она спряталась.       — Мама, не плачь, — говорит он тогда. Голос у него дрожит, но он старается быть сильным, как его герой, Всемогущий. — Я всё равно стану героем! Ты увидишь!       Мама смотрит на него. В её глазах такая боль, что маленькому Изуку кажется — его ударили. Сильно. Прямо в грудь. Но его не били. И становится только больнее после того, как мама улыбается. Криво, мокро, сквозь слёзы.       — Конечно, милый. Конечно, станешь.       Дядя за столом вздыхает. Отводит глаза.       Ноги ведут сами. Он уже не помнит, как прошёл квартал. В голове — обрывки. Белый кабинет. Мокрая мамина ладонь. И слово, которого дядя не сказал, но оно висело в воздухе.       Пустой.       Дядя тогда не сказал «ты никто». Не сказал «ты брак». Не сказал «ты пустое место». Он сказал «к сожалению» и «статистика». Но его глаза… взрослый Изуку теперь понимает этот взгляд. Это был взгляд человека, который смотрит на приговорённого. Не со злом. С усталой констатацией.       Ошибка генетики. Редкая, вредная мутация в настоящее время. Даже скорее не мутация, а регресс.       Мама извинялась. Она думала, что это она виновата. Что передала ему бракованные гены, что не смогла родить нормального. А он, маленький дурак, не понимал, почему она плачет. Думал, что это он плохой. Теперь знает. Он не плохой. Его просто нет.       Для врача он был строчкой в статистике. Для мамы — горем. Для Каччана и остальных — уродом, которого можно безнаказанно пинать. Мидория поправил свою кофту, чтобы случайно не оголить руки, полные шрамов. Каччан и его одноклассники любили шутить. Жестко, неистово. И никому не было до этого дела очень долгое время. Нет, мама боролась. Поначалу Изуку, не стерпев, рассказывал ей, и мама пыталась что-то с этим сделать, но школьной администрации было все равно, пока объектом травли был беспричудный. Все равно было и полиции по той же самой причине. Да и к тому же «не рушить же малышам с многообещающим будущим жизнь только из-за одной ошибки»? «Пожалейте их, ну, оступились дети. Со всеми бывает». «Мы не можем занести это в личное дело ребенка. Он звезда нашей школы, он пойдет дальше. Вы что ли потерпеть не можете? Осталось лишь пара лет. Терпели же до этого?»       Ноги несут сами. Изуку уже не считает повороты, не замечает светофоров. Руки слегка гудят от пакетов с продуктами. Мама попросила его закупиться на завтра различными продуктами для празднования его Дня рождения. Так как он был беспричудным, они с мамой также праздновали и его совершеннолетие, которое, по словам Инко, совершенно ничего для нее не меняло, так как он все равно в ее глазах оставался маленьким малышом Зуку, сколько бы лет ему не стукнуло. Тело работает на автопилоте, пока голова перебирает обрывки мыслей, как чётки.       Полиция.       Он усмехается — выходит криво, больше похоже на нервный тик. Вспоминает, как мама ходила в участок после того раза, когда его загнали в угол у речки и Каччан… нет, Бакуго — надо называть вещи своими именами, давно надо — приложил его взрывом прямо в лицо. Изуку тогда неделю ходил с обожжённой кожей, мазался мазями, которые мама покупала в аптеке за те самые деньги, что присылал отец.       — Понимаете, моего сына обижают, — мамин голос тогда дрожал, но она держалась. Всегда держалась. — У него нет причуды, и дети… они пользуются этим.       Полицейский за столом даже не поднял глаз. Листал какие-то бумаги, жевал зубочистку.       — Беспричудный, говорите?       — Да, но это не повод…       — Неожиданно. Редкий случай, — перебил полицейский, перебирая щупальцами, которые у него были вместо волос. Без злости. Без интереса. Как будто обсуждал погоду. — Сейчас почти не рождаются такие. Ваш сын — статистическая погрешность.       Мама тогда побледнела. А Изуку, семилетний, стоял рядом и смотрел на форму полицейского. На значок. На человека, который должен защищать.       — Вы можете подать заявление, — равнодушно продолжил тот. — Но, честно говоря… дети есть дети. Сами разберутся.       Изуку тогда впервые понял, что слово «защита» написано на бумаге, но не работает в реальности.       Школьная администрация.       Их вызывали к директору три раза. Три раза мама брала отгулы на работе, теряла деньги, но шла. Три раза она сидела в кабинете, сжимая в руках платок, и слушала одно и то же.       — Мы понимаем ваше беспокойство, но у мальчиков переходный возраст. Причуды только формируются, эмоции зашкаливают. Ваш сын сам иногда провоцирует.       — Провоцирует? — мама тогда не выдержала, повысила голос. — Он просто идёт по коридору, а они используют на нём свои причуды! Какая тут провокация?       Директор поправлял очки и смотрел куда-то в сторону. На стену. На табличку с правилами школы. Куда угодно, только не на них.       — Дело в том, что ваш сын… гм… ведёт записи. Анализирует чужие причуды. Вслух. Дети считают это странным. Возможно, если бы он прекратил…       — Если бы он прекратил быть собой? — мама встала. В первый и последний раз, когда Изуку видел её по-настоящему злой. — Вы предлагаете моему сыну перестать существовать, чтобы его не били?       Директор промолчал, не выглядя хоть сколько-то встревоженным подобным обвинением. Было ясно как день, что тот ничего не собирается делать в сложившейся ситуации. И, возможно, только что были озвучены его мысли.       Изуку тогда, глядя на маму, почувствовал гордость. И стыд с равнодушием. Гордость — потому что она сражалась. Стыд — потому что из-за него ей приходилось это делать. Равнодушие, потому что уже привык к подобному концу разбирательств. И то, что директор косвенно пожелал ему скорейшей смерти… Дорогие одноклассники неприкрыто посылают его на тот свет словесно день за днем.       К слову, о них. Их было много. Но главным всегда был один.       Бакуго Кацуки.       Изуку помнит тот день, когда они вместе смотрели выпуск со Всемогущим. Им было по четыре. Кач… Бакуго сидел рядом, глаза горели, и кричал: «Я стану сильнее всех! Сильнее Всемогущего! А ты, Изуку, будешь моим помощником!». Изуку кивал и улыбался. Ему не нужно было быть главным. Ему нужно было быть рядом с другом.       Через месяц после визита к врачу К… Бакуго подошёл к нему на детской площадке. Изуку обрадовался — думал, позовут играть.       — Слышь, Деку, — сказал Бакуго. Он уже тогда использовал это имя. Не как ласковое прозвище «Деку» от «Декуру» (справишься), а как новое прочтение того же имени — «бесполезный». — Без причуды ты пустое место. Как ты сможешь стать героем без нее? Мне такие помощники не нужны.       — Но… мы же хотели быть героями вместе…       — Вместе с пустышкой? — Бакуго засмеялся. Громко, искренне. — Ты даже причуду не смог получить. Какой из тебя герой? Ты будешь обузой. Мечтай дальше, Деку.       И ушёл.       А через неделю Бакуго уже командовал остальными. И именно он показывал, как интересней всего использовать причуду на «пустом».       — Держите его! Сейчас я проверю, как далеко летит пустышка от хорошего взрыва!       Изуку тогда отлетел метра на три. Обожжённая спина. Ссадины на руках. И смех. Этот проклятый смех, в котором когда-то было «Изуку, давай играть!», а теперь стало «сдохни, пустышка».       Он пытался ненавидеть Бакуго. Пытался по-настоящему. Но внутри, где-то глубоко, всё ещё сидел тот четырёхлетний мальчик, который верил, что они будут героями вместе. И эта вера не умирала. Она просто болела.       — Я всё равно стану героем, — бормотал Изуку тогда, после очередного избиения, лёжа на траве и глядя в небо. — Стану. Даже без причуды. И ты, Каччан, увидишь.       Бакуго, уходящий в сторону дома, остановился. Обернулся. В глазах — смесь презрения и… чего-то ещё? Изуку никогда не мог понять, что это было.       — Мечтай, Деку, — бросил Бакуго. — Мечты у пустышек хотя бы не отнимают. Зачем кому-то что-то такой же степени бесполезности?       И ушёл. А Изуку остался лежать. И считать облака. Потому что вставать было больно.       Изуку идёт по знакомой улице. Вон тот забор. За ним — школа. Дальше — парк, где его впервые избили до крови. Ещё дальше — речка, куда его толкнули, и он чуть не утонул, потому что не умел плавать, а причуды, чтобы вытащить, ни у кого не нашлось.       Где сейчас Бакуго? Наверное, готовится к экзаменам в ЮЭЙ. Его причуда сильная, характер — ещё сильнее. Из него выйдет отличный герой. Если, конечно, систему не волнует, что он годами издевался над беспричудным.       А система не волнуется.       Системе вообще плевать.       Изуку сжимает руки пакетов, которые и без того резами ему руки из-за натуги. Нет. Изуку трясёт головой. Хватит. Бакуго где-то там и уже несколько недель не достает его со своими взрывами. Хоть что-то похожее, после того. Того события. А оно случилось, казалось бы, недавно, всего-то три месяца тому назад. Мидория усмехнулся, не веря, что прошло только 3 месяца. По внутренним ощущениям прошла целая вечность.       Ноги замедляют шаг сами собой. Изуку останавливается посреди тротуара, пропуская спешащих куда-то людей. Они обходят его, как обходят фонарный столб или мусорный бак. Привычно. Нормально. Иронично, но тогда Изуку также возвращался из магазина. Тоже нёс пакеты, тоже думал о чём-то своём, бормотал под нос анализ очередной причуды, увиденной в новостях. И вдруг — толпа. Люди бежали в одну сторону, кричали, тыкали телефонами. В центре перекрёстка, прямо посреди дороги, стоял ОН.       Всемогущий.       Настоящий. Живой. Не на экране, не на плакате, а здесь, в нескольких метрах. В своём золотом костюме, с улыбкой во всё лицо, с поднятой рукой, из которой ещё шёл пар после только что нанесённого удара. А у его ног лежал злодей — какой-то жалкий тип с причудой, позволяющей превращаться в тень, но явно не успел превратиться.       Изуку замер. Пакеты выпали из рук. Он даже того не заметил.       Всемогущий обвёл взглядом толпу, помахал, сказал что-то ободряющее — Изуку не слышал слов, только видел, как двигаются губы, как сияет эта улыбка, от которой у него самого внутри всё переворачивалось (он обязательно пересмотрит каждую сделанную в этот день запись). А потом толпа начала расходиться. Всемогущий тоже развернулся, собираясь уходить. И Изуку понял, что если не сейчас, то никогда.       Он рванул вперёд. Расталкивал людей, пролезал под локтями, запнулся, упал, вскочил и снова побежал. Крикнул:       — Всемогущий! П-подождите! Пожалуйста!       Всемогущий обернулся. Посмотрел прямо на него. И улыбнулся. Той самой улыбкой, которая для Изуку была ярче солнца.       — О, юный поклонник! — голос прогремел над улицей, его улыбка сверкала. — Что ты хочешь спросить у меня?       Изуку задыхался. Не от бега — от волнения. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись, в голове проносились тысячи мыслей, но вслух он выдавил только одно. То, что мучило его десять лет.       — Я… у меня нет причуды, — выпалил он. — Но я хочу стать героем! Очень хочу! Я тренируюсь, я анализирую причуды, я… я готов работать в десять раз больше, чем все остальные! Скажите… скажите, я могу стать героем? Даже без причуды?       Тишина. Даже толпа притихла, уставившись на странного мальчишку, который посмел задать такой вопрос самому Всемогущему.       Герой №1 посмотрел на него. Внимательно. Потом его улыбка стала шире (если это вообще возможно), и он опустился на одно колено, чтобы быть с Изуку на одном уровне. Положил огромную руку ему на плечо (боже-боже-боже! Изуку больше не будет его мыть! И стирать эту кофту тоже!!!). От этой руки веяло теплом, надёжностью, силой.       — Юный друг, — сказал Всемогущий. Громко, чтобы слышали все. — В мире есть много видов силы. Причуда — только одна из них. Если у тебя есть воля, если у тебя есть сердце, если ты готов жертвовать собой ради других — ты тоже можешь стать героем!       Изуку показалось, что он сейчас расплавится от счастья. Или взлетит. Или и то, и другое одновременно. Всемогущий подмигнул ему, встал и ушёл. Растворился в толпе, оставив после себя только лёгкое облачко пара и десятки восхищённых взглядов.       А Изуку стоял и улыбался. Улыбался так, как не улыбался никогда в жизни. К нему вернулись, взяли за руку, что-то спрашивали — он не слышал. Он просто плыл по течению, сжимая в груди эти слова: «ты тоже можешь стать героем».       Он шёл домой и улыбался. Он зашёл в подъезд и улыбался. Он открыл дверь квартиры, и мама, увидев его лицо, тоже улыбнулась — впервые за долгое время.       — Что случилось, Изуку?       — Мама, — выдохнул он. — Я встретил Всемогущего. Он сказал, что я могу стать героем. Он СКАЗАЛ ЭТО! Лично мне!       Мама обняла его. Изуку уткнулся носом ей в плечо и впервые за много лет улыбнулся очень-очень искренне. На задворках его сознания крутилось что-то, но школьник предпочел игнорировать это. Весь вечер он парил в облаках. Помог маме накрыть на стол, съел ужин, не чувствуя вкуса, и ушёл в свою комнату. Достал тетради. Открыл чистую страницу, чтобы записать сегодняшнее событие, но рука замерла. Слова Всемогущего грели изнутри, и Изуку просто сидел, улыбаясь в пустоту, прокручивая в голове снова и снова:       «Юный друг. В мире есть много видов силы. Причуда — только одна из них. Если у тебя есть воля, если у тебя есть сердце, если ты готов жертвовать собой ради других — ты тоже можешь стать героем!»       — Ты тоже можешь стать героем, — прошептал Изуку вслух, пробуя слова на вкус. — Сказал мне. Лично мне.       Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. И вдруг — краем сознания, как та самая игнорируемая мысль, которую он затолкал поглубже во время объятий с мамой — всплыло что-то другое.       «Ты тоже можешь стать героем».       Где-то он это уже слышал… В другом месте. Изуку нахмурился. Открыл глаза. Посмотрел на стопку тетрадей, на заставку ноутбука, на плакат Всемогущего на стене. Где? Где бы он мог это слышать? Очередное интервью? Может быть биография Всемогущего? Или фанфик по нему и его т/и ученику?       А потом вспомнил. Полгода назад. Он сидел в интернете, смотрел нарезки с Всемогущим. Одно из видео — парень с причудой, превращающей кожу в камень, спрашивает, сможет ли он стать героем, если его причуда делает его медленным. Всемогущий наклонился, положил руку ему на плечо и сказал с той же интонацией: «Ты тоже можешь стать героем».       Изуку тогда улыбнулся, порадовался за парня и забыл. Сейчас вспомнил.       — Ну… это нормально, — сказал он себе вслух. — Он многим так говорит. Он же Символ Мира, он должен поддерживать людей. Это ничего не меняет. Мне он сказал лично. Это другое.       Он попытался вернуть то тепло, что было минуту назад. Но тепло уходило, как вода в песок.       А память уже подкидывала следующий ролик. Девушка с причудой, которая заставляла её постоянно светиться в темноте. Она плакала, говорила, что не может спать, что её дразнят, что она никогда не сможет стать героем подполья, как того хотела. Всемогущий обнял её и сказал: «Ты тоже можешь стать героем. Твой свет будет маяком для других».       Изуку сглотнул.       — Это… это просто совпадение. Он правда так думает. Он не может врать. Он Всемогущий.       Третий ролик. Мальчик, который от природы был покрыт слизью. Всемогущий улыбнулся ему, присел на корточки и сказал: «Ты тоже можешь стать героем. Неважно, как ты выглядишь, важно, что у тебя внутри». Четвёртый. Пятый. Десятый. Изуку уже не сидел. Он стоял посреди комнаты, сжимая край стола так, что костяшки побелели. В голове крутился вихрь из десятков лиц, десятков таких же отчаявшихся, как он, и всем им Всемогущий говорил одно и то же. С той же интонацией. С тем же наклоном головы. С той же улыбкой. Менялись лишь слова, сопровождающие очередное «можешь стать героем».       — Нет, — выдохнул Изуку. — Нет-нет-нет. Я не верю. Этого не может быть. Он не мог… он не робот, он не говорит одно и то же всем подряд. Он правда верит. Он…       Он рухнул на стул. Пальцы сами потянулись к мышке, открыли браузер, вбили в поиск «Всемогущий ты тоже можешь стать героем». И замер. Рука не нажимала «enter». Потому что внутри он уже знал, что увидит. Он не хотел видеть. Не хотел подтверждения. Он хотел остаться в том моменте, когда мама обнимала его, а он был счастлив по-настоящему, впервые за долгие годы. Но мысль уже не уходила. Она разрасталась, заполняя всё внутри ледяной пустотой.       Ты не особенный. Ты один из тысяч. Он говорит это всем, потому что это его работа. Потому что он — Символ Мира. А ты — просто очередной фанат, которому продали надежду. Изуку закрыл браузер. Закрыл тетради. Лёг на кровать и уставился в потолок. Тёплое чувство, которое грело его весь вечер, ушло полностью. Осталась только гулкая пустота и эхо слов, которые теперь звучали совсем иначе.       «Ты тоже можешь стать героем».       Школьник резко подорвался с постели, слегка прикрыл глаза, когда в них резко заиграли темные пятна, а потом потянулся к компьютеру и наконец-то нажал гребанное «enter». Он нашёл много видео. Всемогущий говорил это разным людям. Девушке с причудой, превращающей её в маленькую лягушку — «ты можешь стать героем!». Парню, чья причуда позволяла только менять цвет волос — «ты можешь стать героем!». Мальчику, который выдувал мыльные пузыри — «ты можешь стать героем!». Изуку смотрел видео за видео. Сначала с недоверием. Потом с холодком в груди. Потом с тошнотой. Интонация. Слова. Даже наклон головы. Один и тот же шаблон. Всемогущий не врал. Он правда так думал. Но он говорил это всем. Каждому, кто спрашивал. Каждому фанату, каждому ребёнку, каждому отчаявшемуся.       Изуку не особенный. Он не избранный. Он просто очередной. А потом алгоритмы подсунули ему другое видео. Хейтерское. Которое он когда-то посмотрел. И оно вернулось вновь.       «Смотрите на этого придурка, которому Всемогущий сказал «ты сможешь»! Год спустя — он даже не поступил в геройскую школу! Сидит на пособии и нюхает клей!»       Комментарии. Тысячи комментариев. Смех. Издевательства. Улюлюканье.       «Ещё один, поверивший в себя».       «Всемогущий должен перестать обнадёживать всяких неудачников».       «Пустышки всегда будут пустышками».       Изуку смотрел на экран и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Медленно, с хрустом, как канат, который держал его над пропастью десять лет. Ведь он тоже был в этих видео. Он тоже спросил. Он тоже получил ответ. И завтра, через год, через пять лет — над ним будут смеяться точно так же. Если он не поступит. Если не станет героем. Если… если вообще выживет.       — Я думал, я особенный, — прошептал он тогда в пустоту комнаты. — Я думал, он правда верит в меня.       А потом он вспомнил тех, кого защищал в хейтерских роликах. Тех самых, которые спрашивали у All Might и не поступили. Тех, над которыми смеялись. Он спорил с хейтерами тогда, в комментариях, доказывал, что они не правы, что нельзя так с людьми, что… А сейчас он сам стал одним из них.       Изуку закрыл ноутбук. Лёг на кровать. И пролежал так до вечера, глядя в потолок. Мама заходила, спрашивала, не хочет ли есть. Он сказал «не хочу». Она не стала настаивать. В ту ночь Изуку не спал. Он просто лежал и смотрел, как тени на потолке меняют форму. И думал.       О том, что Бакуго был прав. Что мечты у пустышек — это просто мечты. Что Всемогущий раздаёт надежду как конфеты — всем подряд, потому что это его работа, потому что так надо, потому что он Символ Мира. А не потому, что он верит в каждого конкретного идиота, который к нему подходит.       Изуку тогда впервые захотел перестать существовать. Не умереть — нет. Просто исчезнуть. Чтобы не чувствовать эту пустоту внутри. Чтобы не ждать больше ничего. Чтобы не надеяться.       Не сразу, но после того вечера Изуку помаленьку переставал чувствовать. Сначала была боль — острая, режущая, от которой хотелось выть в подушку. Но потом боль притупилась. А следом за ней ушли и другие чувства. Радость. Страх. Обида. Даже надежда — та самая, которая держала его десять лет, — и та истончилась до размеров макового зёрнышка и замерла где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу.       Он вставал по утрам. Чистил зубы. Завтракал, если мама готовила. Шёл в школу. Возвращался. Делал уроки6 прибирался в комнате. Ложился спать. И так каждый день. В школе его били. Чаще, чем раньше. Может быть, потому что он перестал уклоняться. Раньше Изуку хоть как-то пытался защищаться, уворачивался, закрывал голову руками. Теперь он просто стоял и смотрел в одну точку, пока чужие причуды оставляли на его теле новые отметины.       — Смотрите, Деку совсем с катушек съехал, — смеялся кто-то из одноклассников, когда Изуку после взрыва Бакуго просто поднялся, отряхнул форму и пошёл дальше, даже не обернувшись. — Ему уже всё равно!       Бакуго смотрел ему вслед со странным выражением лица. Не победным. Не злым. Скорее… озадаченным. Будто игрушка, которая всегда интересно ломалась, вдруг перестала подавать признаки жизни.       — Пошёл ты, Деку, — бросил он в спину. Без обычного энтузиазма.       Изуку ничего не ответил. Он просто шёл. Ноги несли сами. В голове было пусто. Только иногда всплывали обрывки — белый кабинет, мамины слёзы, улыбка Всемогущего, десятки таких же лиц на экране. Но даже это не вызывало боли. Просто картинки. Слайд-шоу в пустом зале.       Домой он приходил битым каждый день. Раньше Изуку тщательно скрывал следы — закатывал рукава, надевал кофты с длинным горлом, придумывал истории про неудачные падения. Теперь он просто входил в дверь и шёл в свою комнату. В ссадинах, ожогах, с разбитой губой.       Мама сначала молчала. Смотрела, как он проходит мимо, и молчала. Но с каждым днём её взгляд становился всё тяжелее.       — Изуку, — позвала она однажды, когда он в очередной раз прошёл мимо кухни, оставляя на полу капли крови из рассечённой брови. — Изуку, остановись.       Он остановился. Повернулся. Посмотрел на неё пустыми глазами.       — Что, мам?       Она подошла близко. Осторожно взяла его лицо в ладони, повернула к свету. Провела пальцем по ссадине на скуле, по свежему ожогу на шее, по синяку, который уже начал желтеть под глазом.       — Кто? — спросила она тихо. Голос дрожал, но она держалась. — Кто это с тобой делает?       Изуку пожал плечами:       — Неважно.       — Неважно? — мамин голос сорвался. — Ты приходишь домой в синяках каждый день, и тебе неважно?       — Мне ничего не больно, мам, — сказал Изуку. Спокойно. Ровно. Будто обсуждал погоду. — Правда. Не чувствую почти.       Мама смотрела на него. В её глазах плескался ужас, которого Изуку не замечал. Или замечал, но где-то очень глубоко, куда он запретил себе заглядывать. Он бы не выдержал, если бы заметил.       — Ложись, — сказала она наконец. — Я принесу аптечку.       Он лёг. Дал себя обработать. Смотрел, как мамины руки — такие же, как в детстве, тёплые и нежные — смазывают его раны, и чувствовал… ничего. Совсем ничего.       Скандал в школе случился через неделю. Изуку не был на нём. Он сидел в классе, тупо глядя в окно, пока его вызвали к директору. А когда пришёл — в кабинете уже орала мама. Он никогда не слышал, чтобы она так орала.       — Вы обещали! — голос мамы звенел, как натянутая струна. — Вы говорили, что примете меры! Вы говорили, что дети есть дети! А моего сына бьют каждый день! Каждый! День! Вы видели, на что он похож?!       — Госпожа Мидория, успокойтесь, пожалуйста…       — Не смейте мне говорить «успокойтесь»! У моего ребёнка ожоги и гематомы! Травмы от причуд! Ему четырнадцать лет, а он ходит в синяках, как боксёр после ринга! И вы хотите, чтобы я была спокойна?!       Изуку стоял в дверях и смотрел на маму. Она была красная, злая, почти страшная. Директор пятился от неё, прикрываясь бумагами. Завуч что-то лепетала про «сложный возраст» и «провокации», директор ей поддакивал, но их голоса даже вместе не могли перебить мамин. Инко обернулась, увидела его. На секунду её лицо дрогнуло — гнев смешался с болью. Она подошла, взяла его за руку.       — Мы уходим, — сказала она твёрдо. — Сегодня же забираю документы. Он больше не появится в этой школе.       — Но вы не можете просто…       — Могу. Я мать. И я не дам своему сыну сгнить в этом аду.       Она вывела его из кабинета. Из школы. На улицу. И только когда они отошли на достаточное расстояние, мама остановилась, прижала его к себе и заплакала. В голос. Впервые за много лет.       — Прости меня, — шептала она сквозь слёзы. — Прости, что не забрала тебя раньше. Прости, что слушала их. Прости…       Изуку стоял столбом. Потом медленно поднял руку и положил маме на спину.       — Всё хорошо, мам, — сказал он. Автоматически. Как робот.       Она плакала ещё долго. А он смотрел поверх её плеча на облака и думал, что они похожи на вату. И что вата — это приятно. Мягко. Безопасно.       Домашнее обучение оказалось серым и тихим. Мама приносила ему задания, проверяла, иногда сидела рядом, пока он делал уроки. Она старалась. Очень старалась. Готовила его любимые блюда, заходила пожелать спокойной ночи, пыталась разговаривать.       Иногда Изуку замечал. Видел, как она смотрит на него с тревогой. Как гладит по голове, когда думает, что он спит. Как тихо плачет на кухне по ночам, думая, что он не слышит.       Он слышал. Просто не мог ничего с этим сделать.       Где-то внутри, в самом дальнем углу, теплилось что-то похожее на благодарность. На любовь. На желание сказать: «Мама, я тебя люблю, спасибо, что ты у меня есть». Но чтобы добраться до этого угла, нужно было пройти через пустоту. А пустота была слишком широкой. И холодной. Идти через неё не хотелось. Поэтому Изуку просто жил. Дышал. Ел. Спал. И ждал. Сам не зная, чего. Наверное, смерти. Потому что пустое место не должно было изначально существовать.       Иногда, лёжа в кровати и глядя в потолок, он думал: вот она, мама, опять убирается за мной. Моет посуду, которую я даже не поблагодарил убрать. Гладит мою форму, которую я больше не ношу.       Мне должно быть стыдно.       Мне должно быть больно.       Мне должно быть хоть что-то.       Но ничего не было. Только тишина. И белый потолок. И тени от фонаря, которые двигались слишком медленно.       А мама всё так же заходила по ночам. Поправляла одеяло. Целовала в лоб. И уходила. Работала, поддерживала, жила и улыбалась. Пыталась помочь ему.       Но вот дверь тихо щёлкала. Изуку оставался один. И это было единственное, что он ещё мог чувствовать. Одиночество.       Правда, мамины усилия не проходили радом. Он мало-помалу начинал вновь чувствовать. И первым был голод. Один раз он спустился вниз ночью и, на прибежавшую на нехарактерный шум, маму смотрел слегка удивленный ребенок, который доедал салат с ужина. Инко очень сильно обрадовалась тихому «я голоден» и быстро накрыла на стол на ночной перекус, щебеча что-то о том, что в здоровом теле — здоровый дух и что давно уже пора начать есть больше одной тарелки за раз. А потом наступил день перед его пятнадцатилетием. Мама, как всегда, хлопотала на кухне, собиралась печь торт. Высунулась в коридор, вытирая руки о фартук.       — Изуку, сходи в магазин, а? Молока забыла купить, и муки маловато. И если будут хорошие яблоки, возьми парочку. И вот еще список остальных мелочей.       Изуку кивнул. Надел куртку. Взял пакеты и этот самый список.       — Я быстро, мам.       — Я люблю тебя! — крикнула она вдогонку.       Он остановился на пороге. Обернулся. Посмотрел на неё — раскрасневшуюся от плиты, растрёпанную, уставшую, но улыбающуюся.       — Я тебя тоже, — сказал он.       Сейчас же Изуку стоит на тротуаре. Люди обтекают его. В руках пакеты с продуктами, которые мама попросила купить на завтрашний день рождения. Тот вечер он вспоминает редко. Слишком больно. Но сейчас, когда он идёт домой, когда впереди — тёплый свет в окнах и мамин ужин, воспоминание накрывает снова.       — Я думал, он правда верит в меня, — шепчет Изуку. — Не в абстрактного «юного героя». Лично в меня.       Прохожий косится и ускоряет шаг. Изуку усмехается. Поправляет пакеты и идёт дальше. «Видимо, не быть мне героем. Не конец жизни. Подумаешь. Вот только кем же?» — размышлял Мидория, поворачивая за угол. Вот и его дом.       — Мам, я вернулся, — привычно крикнул школьник.       Он переступает порог. Спокойное и слегка удивленное выражение лица сползает с её как сель со склона. Сменяется недоверчивым недоумением. Потом испугом.       — Кто вы? — голос срывается, становится чужим, незнакомым. — К-как вы попали в мой дом?       Пакеты с продуктами падают на пол. Яблоки выпадают из пакета, раскатываясь по линолеуму. Одно останавливается у ног матери. Изуку смотрит на неё. Смотрит в эти глаза, которые смотрели на него с любовью четырнадцать лет. Сейчас в них только страх. И пустота. Никакого узнавания. Да и его мама никогда бы и не подумала так пошутить.