Шёпот потерянных душ

      Тьма сгущалась, Сяо не слышал своего дыхания, только стук бешено колотящегося сердца. Что если он не сможет выбраться? Нет, эта иллюзия не может длиться вечно, многие пытались поглотить разум Сяо, но у них всегда не хватало запаса сил противостоять Адепту. Даже если это был Минори, он больше не Якса, всего лишь тень его образа. Он не мог проиграть тени, особенно когда там, на склоне Уван, его ждал Кадзуха.       — Какая ирония, — ничего не происходило, но Сяо чувствовал, как в его голове начали всплывать картины из прошлого за последние две тысячи лет. — Ты был свободен, наслаждаясь рассветами и закатами Ли Юэ, но выбрал путь одиночества, построив для себя клетку.       В этом голосе было что-то, не похожее на зловещую ауру, видимую доселе, скорее что-то вроде… сочувствия.       — Ты был один, да, я также считал что все вы были истерзаны скверной.       Сяо почувствовал, как конечности освобождаются. Он опустился на твердую землю, атака ослабевала. Он снова мог говорить.       — Минори, — голос немного дрожал. — Зачем ты это делаешь? Что с тобой произошло?       — Не перебивай старших, Ала-ди. Я слишком долго ждал, чтобы терпеть твои выходки, — резко вырвалось из темноты, скрывая прежнюю меланхолию.       Минори словно исследовал его, воспоминания проносились в голове Адепта, сменяясь одной битвой за другой, пока череда картин не наткнулась на алое пятно. Вспышка постепенно обрела форму, становясь образом, который Сяо теперь узнал бы из тысячи: странствующий самурай с проклятым мечом.       Калейдоскоп сцен вращался всё быстрее, но одно в них оставалось неизменным — мягкая улыбка и тепло чужой ладони. Пульс Адепта участился; Минори бесцеремонно обнажал то, что Сяо считал сокровенным, почти святым. Рубиновый взгляд, обещание свободы от вечной тьмы, спасительная тяжесть объятий, невозможная прежде близость, и наконец, жгучий жар в груди.       — НЕТ!!! — Сяо рванулся всем своим существом, пытаясь закрыться. Это был его мир, его личный свет, и он не позволит его очернить или коснуться этими грязными руками.       С той же силой, с какой Сяо сопротивлялся вскрытию своей памяти, воздух вокруг становился всё более густым и удушливым. Притворное милосердие врага резко сменилось оглушительным ревом и гулом. Земля под ногами задрожала, вскрывая иллюзию изнутри, словно треснувшее зеркало.       — НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! — Голос Минори, лишенный всякого сочувствия, взорвался яростным эхом в звенящей темноте. — Ты спутался со смертным! Ты хоть представляешь, какую цену он заплатит за выполнение своего обещания? Ты мог получить шанс на возмездие, Алатус. Мог стать тем, кем тебе предначертано быть. Но ты проиграл всё, как только позволил себе коснуться его руки.       Тьма лопнула, как натянутая струна. Сяо сделал судорожный вдох, и реальность обрушилась на него ноющей болью в теле.       

***

      Сяо не приходил в сознание. Мир вокруг него продолжал вращаться, но в стенах постоялого двора «Ваншу» время словно застыло. Кадзуха и Е Лань доставили Адепта в его комнату, где их уже ждал Чжун Ли. Бывший Архонт выглядел необычайно сосредоточенным; весть о случившемся на склоне Уван настигла его быстрее, чем они успели пересечь порог.       Переговорив с Е Лань, он принял от неё отчет и описание злополучного осколка. Моракс не выглядел удивленным — в его глазах читалась лишь глубокая, вековая печаль. Коротко кивнув, девушка покинула постоялый двор: её долг перед Цисин обязывал продолжать расследование. Она не могла позволить себе слабость, пока угроза со стороны Минори продолжала расти, а в списках пострадавших могли появиться новые имена. Забота об Адепте легла на плечи Чжун Ли и Каэдэхары, оставшихся наедине с тишиной, прерываемой лишь тяжелым, неровным дыханием Сяо.       — Прискорбно, что наше знакомство произошло в столь неоднозначной обстановке, — Чжун Ли старался сохранять привычное лицо, но в его голосе явственно проступали тяжелые, низкие нотки, выдававшие глубокое беспокойство за Сяо. Он стоял у кровати адепта, подпитывая его тело своей магией.       — Вы — бывший начальник Сяо, — скорее утверждая, чем спрашивая, произнес Кадзуха. В его голосе не осталось и следа привычной легкости; теперь в нем звучала лишь суровая выдержка человека, который только что нес на руках умирающего друга.       Каэдэхара не отводил взгляда от Чжун Ли, интуитивно чувствуя исходящую от него колоссальную мощь, скрытую под маской обычного господина из Ритуального бюро.       — Можно сказать и так. Однако я наслышан о ваших с ним путешествиях, — Чжун Ли едва заметно наклонил голову, и этот жест, несмотря на простоту, был исполнен достоинства древнего правителя. — Рад нашему знакомству, Каэдэхара Кадзуха. Можешь звать меня Чжун Ли.       Кадзуха почувствовал, как напряжение в плечах немного спадает, уступая место странному, почти забытому чувству защищенности. Этот человек, кем бы он ни был для Сяо в прошлом, принес с собой спокойствие, которого так не хватало в комнате.       Самурай коротко кивнул, принимая это негласное приглашение к диалогу на равных.       — Вы пришли, потому что знали, кто оставил этот след на зеркале? — Кадзуха перевел взгляд на бледное лицо Сяо, чье дыхание всё ещё оставалось тяжелым. — Он назвал его братом. И я никогда не видел Сяо в таком ужасе…       Чжун Ли стоял у изголовья, его ладони светились мягким, янтарным светом, который едва заметными нитями вплетался в кожу Сяо, подавляя черные вены скверны. Каждый вдох давался Адепту с трудом, но под защитой этой древней силы пульс становился ровнее.       Спустя некоторое время Моракс опустил руки, убедившись, что состояние Сяо стабильно.       — Вы спросили, знал ли я того, кто оставил след, — Чжун Ли наконец обернулся к Кадзухе. Его взгляд был тяжелым, как горная порода. — Да. Минори был одним из тех, кто сражался за этот мир, когда он еще не был миром. Его падение — моя старая рана. И то, что он вернулся сейчас, целясь в Сяо... это значит, что он хочет уничтожить последнее, что напоминает ему о свете.       Кадзуха сжал рукоять меча, стоявшего у кресла. — Сяо сказал, что он больше не Якса, а лишь тень. И все же эта тень едва не утянула его за собой.       Чжун Ли отошел от кровати. Это было простое движение, но в нем читался глубокий смысл: он освобождал пространство для другого.       — Мои руки созданы для того, чтобы возводить стены и подписывать контракты, Каэдэхара, — тихо произнес он. — Я могу защитить его от физического удара, могу запечатать его боль в камень, но увы… я не могу научить его дышать этим миром, видеть между строк.       Он посмотрел на Кадзуху с пронзительной серьезностью, и сделал шаг к двери, на мгновение задержавшись в дверном проеме.       — Мое присутствие здесь — это долг перед прошлым Сяо. Но то, что происходит с ним сейчас — это его шанс на настоящее. Позаботьтесь о нем. Не как об Адепте, а как о ком-то, кто наконец нашел причину проснуться.       Когда Чжун Ли покинул постоялый двор, тишина в комнате стала почти осязаемой.       Ожидание растянулось на три бесконечных дня. За окном привычно шумел тростник, а снизу доносились приглушенные голоса постояльцев и звон посуды с кухни — жизнь Ли Юэ продолжала свой ход, равнодушная к тому, что в одной из комнат наверху угасало древнее сияние.       Кадзуха изредка покидал номер, выходя на балкон лишь для того, чтобы подставить лицо холодному ночному ветру. Ему казалось, что если он перестанет слышать шелест листьев или запах дождя, то тьма, сковавшая Сяо, поглотит и его самого. Но каждый раз он возвращался к кровати, где в свете масляной лампы лицо Адепта казалось высеченным из бледного нефрита.       Сидя перед ним, Кадзуха с тяжестью осознавал шаткость своего положения. Ситуация была гораздо сложнее, чем он мог себе представить. Связывая себя с Адептом, он подписал себе приговор: риск столкнуться с непреодолимой силой или, что еще хуже, стать свидетелем того, как вечность ломает того, кто стал ему дорог.       Однако, сжимая прохладную, неподвижную ладонь Сяо, он видел не бога и не тысячелетнего героя. В отблесках пламени лампы перед ним был лишь юноша, который так трогательно смущался комплиментов, с детским любопытством учился новому и за этой колючей броней отчаянно хотел больше никогда не возвращаться в свое одиночество.       Тишина комнаты вдруг нарушилась: по оконному стеклу забарабанил резкий, случайный дождь, и в этот момент Кадзуха почувствовал, как пальцы Сяо в его руке едва заметно, почти призрачно дрогнули.       Сяо медленно пришел в себя. Тьма отступила, оставив после себя звенящую пустоту и холод. Первым, что он увидел, был профиль Кадзухи в тусклом свете лампы.       Адепт не шевелился. Он просто лежал, оглушенный реальностью, и смотрел. Он видел каждую морщинку усталости у глаз самурая, видел, как побледнела его кожа и как неподвижно, почти безжизненно он сидит, всё еще крепко сжимая его руку.       Сяо смотрел на него так, словно пытался убедиться, что Кадзуха — не очередная иллюзия, не плод его измученного сознания.       Прошло несколько долгих, тягучих минут, прежде чем Кадзуха, ведомый каким-то внутренним чутьем, медленно поднял голову.       Их глаза встретились.       В ту же секунду из легких Кадзухи выбило весь воздух. Мир вокруг перестал существовать — исчез шум дождя, исчезли стены «Ваншу». Остался только этот янтарный взгляд, в котором было столько боли, что у Кадзухи болезненно сжалось сердце.       Юноша открыл рот, намереваясь что-то сказать, но не смог издать ни звука. Его рука, всё еще сжимающая ладонь Сяо, судорожно дрогнула.       — Ты... — только и смог выдохнуть он, когда сердце наконец пустилось в бешеный пляс.       Сяо смотрел на него снизу вверх.       Он понял, что Кадзуха был здесь.       Всё это время.       Каэдэхара резко потянул руку Сяо на себя, почти рывком сокращая расстояние между ними до минимума. Это была отчаянная, почти лихорадочная попытка наконец почувствовать тепло живого тела, убедиться, что перед ним не призрак и не осколок памяти.       Объятие вышло спонтанным и неловким: Кадзуха сжимал Сяо так крепко, будто пытался буквально вплавить его обратно в реальность. В этом жесте не было изящества или привычного спокойствия самурая — только немая мольба и яростное утверждение: одиночество осталось в прошлом.       Сяо замер, уткнувшись лицом в плечо Кадзухи. Он чувствовал, как бешено колотится сердце человека, как дрожат его пальцы, вцепившиеся в ткань одеяния. Весь холод иллюзии Минори, вся вековая пыль его собственной клетки мгновенно осыпались перед этим напором. В этой тесной комнате, под мерный стук дождя, Сяо наконец позволил себе закрыть глаза и просто дышать в унисон с тем, кто отказался его отпускать.