Плоды запретного древа

Они заключили негласное соглашение: за пределами комнаты Люцифера они — друзья. Ничего больше. Никто не должен знать. Никто не должен догадаться. По крайней мере, так они думали. Аластор сидел в кресле в холле, просматривая свежие газеты, и чувствовал на себе взгляд Люцифера, который устроился на диване с чашкой кофе. Король Ада смотрел на него с той особенной теплотой, которую не мог скрыть, и Аластору приходилось делать нечеловеческие усилия, чтобы не ответить ему тем же. Вместо этого он делал вид, что целиком поглощен статьей о каких-то разборках в Пентаграм-сити. — Слушайте, — раздался голос Энджела, который развалился на соседнем диване с бокалом в руке. — Я, конечно, понимаю, что вы оба — занятые важные шишки, но нельзя не заметить, что вы последнее время... ну... Он покрутил рукой в воздухе, подбирая слова. — Что — ну? — Аластор поднял на него взгляд, и в этом взгляде не было ничего угрожающего — только ленивое любопытство. — Ну... — Энджел замялся, но любопытство пересилило страх. — Вы стали какие-то... дружные. Вот. Сидите вместе, кофе пьете, друг на друга поглядываете... Я бы даже сказал, что вы... Он запнулся, заметив, как взгляд Аластора изменился. Стал тяжелее, острее. В глазах-шестеренках появился тот самый холодный блеск, который заставлял грешников разбегаться в ужасе. — Что ты хочешь сказать, Энджел? — голос Аластора был мягким, но в этой мягкости чувствовалась скрытая угроза. Энджел мгновенно сдулся. Он отставил бокал, поднял руки в примирительном жесте и попытался изобразить невинность. — Ничего, ничего! Я просто... я вообще ничего не говорил. Просто подумал, что вы... что вы хорошие друзья. Отличные друзья. Лучшие друзья во всем Аду. Вот. Он замолчал и уставился в одну точку, делая вид, что его здесь нет. Аластор еще несколько секунд смотрел на него, а потом вернулся к газете, и напряжение в холле разрядилось. Чарли, сидевшая за дальним столиком с Вэгги, выдохнула. Она не заметила, что задержала дыхание. Каждый раз, когда кто-то из обитателей отеля подходил слишком близко к правде, у нее внутри все сжималось. Не потому, что она боялась скандала. А потому, что каждый раз, когда Аластор отрицал их связь, в ней просыпалась надежда. Может быть, это действительно просто дружба? Может быть, она ошиблась? Может быть, тот вечер в коридоре, когда она заглянула в комнату отца и увидела, как Аластор расчесывает его волосы, а он плачет у него на груди, — может быть, это было просто... сочувствие? Поддержка? Что-то, что не имеет значения? Но с каждым днем эта надежда таяла. Она видела, как отец оживает. Как в его глазах появляется свет, которого не было годами. Как он улыбается — не той вежливой, ничего не значащей улыбкой, которую носил как маску, а настоящей, теплой, которая делает его прекрасным. И она видела, кому предназначена эта улыбка. Аластору. Чарли смотрела, как отец поднимается с дивана, подходит к столу, где работает Аластор, и ставит рядом с ним чашку свежего кофе. Как Аластор поднимает глаза и их взгляды встречаются — на секунду, всего на секунду, но в этой секунде столько всего, что Чарли чувствует себя лишней. Как отец отворачивается первым, пряча улыбку, и возвращается на свое место. Как Аластор провожает его взглядом, и в этом взгляде — то, что она боится назвать даже в мыслях. — Чарли, — Вэгги коснулась ее руки. — Ты в порядке? Чарли моргнула, возвращаясь в реальность. — Да, — сказала она, но голос ее дрогнул. — Да, я в порядке. Просто... просто смотрю. Вэгги проследила за ее взглядом и все поняла. Она сжала руку Чарли, не говоря ни слова. Потому что что тут скажешь? Что все будет хорошо? Это было бы ложью. Что отец ее все еще любит? Возможно. Но любит ли он ее так, как раньше? Чарли в этом не была уверена. С каждым днем пропасть между ними становилась все больше. Люцифер не избегал ее, нет. Он просто... перестал замечать. Раньше, когда она входила в комнату, его взгляд всегда находил ее. Он улыбался, спрашивал, как прошел день, интересовался делами отеля, шутил. Теперь он смотрел сквозь нее. Не с вызовом, не с болью, не с обидой. Просто... никак. Чарли пыталась поймать его взгляд, и иногда ей это удавалось. Он поворачивался в ее сторону, давая понять, что знает о ее присутствии. Но в его глазах не было того, что она так хотела увидеть. Не было ожидания, что она подойдет. Не было надежды, что она извинится. Не было даже боли. Было спокойствие. И это спокойствие пугало ее больше всего. Потому что это значило, что он отпустил. Отпустил ее, как отпускают то, что когда-то было важным, но перестало им быть. И Чарли, которая все эти недели ждала, что он сделает первый шаг, вдруг поняла: он не сделает. Он никогда не сделает. Потому что ему больше не нужно. Лилит наблюдала за всем этим с улыбкой. Она сидела в кресле у окна, попивая что-то красное из высокого бокала, и ее глаза скользили по лицам присутствующих, собирая информацию, как паук собирает мух в паутину. Дочь страдает. Бывший муж отстранился. Аластор, который так грубо отшил ее, теперь смотрит на Люцифера с такой нежностью, что у Лилит сводит зубы. Но она не подходит. Она усвоила урок. В открытую она больше не нападает. Она ждет. Потому что рано или поздно их отношения дадут трещину. Рано или поздно Аластор покажет свое истинное лицо. Рано или поздно Люцифер снова останется один. И тогда... Она улыбнулась своим мыслям и отпила из бокала. Время на ее стороне.

***

Дверь в комнату Люцифера, которая раньше всегда была приоткрыта, теперь закрывалась. Аластор не хотел, чтобы за ними подглядывали. Не хотел, чтобы кто-то видел то, что происходит между ними. Это было слишком личное. Слишком хрупкое. Слишком... настоящее. Каждый вечер он поднимался по лестнице, проходил по коридору, и его пальцы ложились на ручку двери. Он оглядывался — нет ли кого? — и входил внутрь, сразу же поворачивая ключ. Щелчок замка стал для них сигналом: началось время, которое принадлежит только им. Они оба оказались неожиданно любвеобильными. Но их любовь выражалась по-разному. Люцифер любил прижиматься. Он делал это всегда и везде, как только дверь за ними закрывалась. Он подходил к Аластору, утыкался носом в его шею, проводил руками по его плечам, груди, спине, словно проверяя, что он настоящий, что он здесь. Он терся об него, как кот, который метит свою территорию, и Аластор чувствовал, как запах Люцифера — яблоки, вино, цветы — оседает на его коже, пропитывает одежду, становится частью его самого. Вскоре весь Аластор пах Люцифером. От его рубашек, от сюртука, от волос — от всего исходил этот сладкий, терпкий аромат. Обитатели отеля замечали это. Хаск, подавая Аластору виски, принюхивался, но молчал. Энджел, который однажды проходил мимо, остановился, открыл рот, чтобы что-то сказать, но, встретившись с холодным взглядом Радиодемона, передумал. Только тихонько хмыкнул и пошел дальше, а Черри, сидевшая в баре, прыснула в кулак. Никто не говорил вслух. Но все знали.

***

У Аластора любовь проявлялась иначе. Сначала он терпел. Долго, мучительно, пряча свои чувства за маской холодного безразличия. Он целовал Люцифера мягко, сдерживаясь, боясь напугать, боясь показать ту тьму, которая копилась в нем десятилетиями. Но тьма требовала выхода. И каждую ночь она прорывалась. Люцифер заметил это первым. Он чувствовал, как Аластор напрягается, как его дыхание становится глубже, а руки, которые гладят его спину, начинают дрожать. Он чувствовал, что тот что-то скрывает, что-то сдерживает, и однажды, когда они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, спросил: — Что с тобой? Ты какой-то... напряженный. Аластор молчал. Его пальцы замерли на спине Люцифера, и в темноте было слышно только их дыхание. — Аластор, — Люцифер приподнялся на локте, пытаясь разглядеть его лицо. — Ты можешь мне сказать. Что бы это ни было. Аластор смотрел на него. На его бледное лицо, на светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке, на глаза, которые в темноте казались черными, но горели золотом. И в груди у него что-то оборвалось. — Я хочу кое-что спросить, — сказал он, и его голос был низким, хриплым. — Но ты можешь отказаться. Я не буду настаивать. — Что? — Люцифер наклонил голову, заинтригованный. — Можно мне... — Аластор запнулся, подбирая слова. — Можно мне делать с тобой все, что я захочу? Люцифер моргнул. Он не понял, о чем речь, не осознал, во что ввязывается. Он видел только напряжение в глазах Аластора, слышал дрожь в его голосе и хотел помочь. Хотел дать ему то, что ему нужно. Потому что Аластор дал ему так много. Потому что он любил его. — Да, — сказал он, не думая. — Все, что захочешь. Аластор смотрел на него несколько секунд, проверяя, не ошибся ли, не передумал ли. Потом его лицо изменилось. Маска сдержанности упала, и под ней оказался голод. Чистый, животный, всепоглощающий. Он набросился на Люцифера, как хищник на добычу. Его поцелуй был жадным, глубоким, он вплетал их языки, пока у Люцифера не перехватило дыхание, пока губы не начали гореть от трения. Люцифер застонал, и этот стон, казалось, развязал Аластору руки. Он стал жестче, быстрее, требовательнее. Его руки скользили по телу Люцифера, оставляя следы, его зубы впивались в кожу, оставляя укусы, которые потом будут ныть несколько дней. Люцифер никогда не видел его таким. Он знал Аластора как расчетливого, холодного, всегда контролирующего себя. Но сейчас перед ним был кто-то другой. Тот, кто копил ярость, страсть, желание веками и наконец нашел выход. Это было невероятно. Это было страшно. Это было лучшее, что с ним случалось. Аластор заставлял его стонать, изгибаться, забывать, где он и кто он. Он брал его с такой жадностью, с такой силой, что Люцифер терял счет времени, терял себя, терял все, кроме этих рук, этих губ, этого чувства заполненности, этого голоса, который шептал ему на ухо вещи, от которых кровь закипала. После таких ночей Люцифер не мог двигаться. Все тело болело — особенно спина, которую он выгибал до предела, особенно шея, которую Аластор покрывал укусами, особенно бедра, которые он сжимал так сильно, что оставались синяки. Он лежал на кровати, обессиленный, опустошенный, счастливый, и смотрел, как Аластор приводит себя в порядок. Аластор всегда уходил первым. Он вставал, одевался, и в его движениях была виноватая осторожность. Он смотрел на Люцифера, на его измученное тело, на укусы, которые уже начинали темнеть, и чувствовал, как внутри поднимается что-то, похожее на раскаяние. — Прости, — говорил он тихо, садясь на край кровати. — Я не сдержался. Мне жаль. Люцифер улыбался. Слабо, но искренне. — Не извиняйся, — шептал он, и его голос был хриплым, сорванным. — Мне нравится. — Ты не можешь ходить, — Аластор проводил рукой по его спине, чувствуя, как та напряжена, как каждый позвонок отзывается болью. — Это пройдет, — Люцифер закрывал глаза, наслаждаясь прикосновением. — Через пару дней. Аластор смотрел на него, на эти темные круги под глазами, на бледную кожу, на исхудавшее тело. Люцифер практически не спал — только после таких ночей, когда падал от изнеможения. Он почти не ел — кофе и редкие перекусы, которые Аластор заставлял его съедать, были единственным, что поддерживало его силы. Он таял. Буквально таял на глазах. И Аластор видел это, чувствовал вину, но ничего не мог с собой поделать. Потому что стоило ему войти в эту комнату, стоило Люциферу прижаться к нему, как контроль исчезал. И оставался только голод. — Тебе нужно есть, — сказал он однажды, глядя, как Люцифер с трудом поднимается с кровати, держась за стену. — Я не голоден, — ответил тот, но его голос был слабым, а руки дрожали. — Люцифер. — Потом, — он улыбнулся, но улыбка вышла бледной. — Потом поем. Сейчас... сейчас я просто хочу поспать. Он рухнул обратно на кровать и мгновенно провалился в сон — тяжелый, глубокий, без сновидений. Аластор сидел рядом, смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается что-то, похожее на страх. Он боялся не за себя. Он боялся, что однажды Люцифер не проснется. Что его тело, истощенное годами бессонницы и голода, не выдержит. Что он потеряет то, что нашел, когда уже не искал. Он наклонился, поцеловал Люцифера в лоб и прошептал: — Я люблю тебя. Пожалуйста, не умирай. Люцифер не услышал. Но Аластор сказал. Впервые. Вслух. И почувствовал, как это слово, которое он считал слабостью, становится его силой.

***

В отеле все изменилось. Не заметить это мог только слепой. Аластор, который раньше появлялся в холле редко и всегда с кислой миной, теперь сидел там часами. Он работал с документами, читал газеты, делал вид, что занят, но все видели: он ждал. Ждал, когда Люцифер спустится вниз, сядет рядом, поставит перед ним чашку кофе. И когда это происходило, его лицо неуловимо менялось — становилось мягче, спокойнее, почти счастливым. Люцифер, который раньше прятался в своей комнате неделями, теперь выходил каждый день. Он все еще избегал общения — с Чарли не разговаривал, на Лилит не смотрел, с остальными перекидывался парой слов. Но он был здесь. Он существовал. И он смотрел на Аластора так, что даже Энджел, который ко всему привык, иногда отводил глаза. — Это жуть, — сказал он однажды Хаску, когда они сидели в баре. — Я видел много пар, но чтобы Король Ада и Радиодемон смотрели друг на друга как котята на сметану... Это даже не жуть. Это что-то за гранью. — Заткнись, — буркнул Хаск, но беззлобно. — Если он услышит, будешь новым экспонатом в его коллекции. — А что я такого сказал? — Энджел обиженно надул губы. — Я ничего не сказал. Я просто констатирую факт. Они смотрят. Все видят. Молчат, но видят. — Вот и молчи, — Хаск поставил перед ним бокал. — Пей и радуйся, что тебя еще не превратили в голос радио. Чарли слышала этот разговор. Она сидела в углу, делая вид, что читает отчеты по отелю, но строчки расплывались перед глазами. Она думала об отце. О том, как он изменился. О том, как он расцвел. О том, что это сделал не кто иной, как Аластор — демон, которого она привела в отель, надеясь на помощь. И она злилась. Злилась на отца за то, что он отстранился. Злилась на себя за то, что не может сделать первый шаг. Злилась на Аластора за то, что он занял место, которое должно было принадлежать ей. Но больше всего она злилась на мать. За то, что та сделала с их семьей. За то, что бросила. За то, что вернулась. За то, что заставила Чарли выбрать. Она подняла глаза и посмотрела на Лилит, которая сидела у окна с неизменным бокалом. Королева смотрела на Аластора, и в ее взгляде было что-то, от чего Чарли стало тошно. Не страсть — она уже поняла, что страсть прошла. Это было... любопытство. И злорадство. Она ждала, когда их отношения рухнут. Ждала, когда Люцифер останется один, и она сможет добить его окончательно. Чарли вдруг поняла, что ненавидит мать. Не просто злится, не обижается — ненавидит. За семь лет молчания. За то, что вернулась не для того, чтобы все исправить, а чтобы уничтожить. За то, что заставила ее, Чарли, отвернуться от отца, который всегда был рядом. За то, что теперь, когда она хочет вернуться, мост, который она сожгла, не восстановить. Она встала, чувствуя, как в груди поднимается что-то тяжелое, горячее. Ей нужно было выйти. Нужно было подышать. Нужно было не наделать глупостей. — Чарли? — Вэгги поднялась следом. — Ты куда? — Подышать, — бросила Чарли и вышла из холла, оставляя за спиной шепот и взгляды. Она шла по коридору, не разбирая дороги, и вдруг оказалась у двери в комнату отца. Она остановилась, не понимая, как сюда попала. Ее рука сама поднялась, чтобы постучать, но замерла в воздухе. Что она скажет? «Папа, прости меня»? Но разве этого достаточно? «Папа, я была неправа»? Но она и так это знает. «Папа, я люблю тебя»? Но разве он не знает? Она стояла перед дверью, и слёзы текли по ее щекам, а рука все не решалась постучать. Потому что она боялась. Боялась, что он не откроет. Боялась, что откроет, но посмотрит на нее так же, как смотрел последние недели — пустым, ничего не выражающим взглядом. Боялась, что он скажет: «Ты опоздала». Она опустила руку и прислонилась лбом к холодной поверхности двери. — Прости меня, папа, — прошептала она. — Я так виновата. Я так... Она не закончила. Потому что дверь вдруг открылась, и она едва не упала вперед, в чьи-то руки. — Чарли? — голос отца был тихим, удивленным. Она подняла голову и увидела его — бледного, исхудавшего, с темными кругами под глазами. На его шее, там, где воротник свитера не закрывал кожу, виднелись следы укусов. Чарли отвела взгляд, чувствуя, как внутри все переворачивается. — Папа, я... — начала она, но слова застряли в горле. Люцифер смотрел на нее. В его глазах не было злости, не было упрека. Только усталость. И где-то глубоко, под слоями боли и разочарования — любовь. Та самая, которую она боялась потерять. — Заходи, — сказал он и отступил, пропуская ее внутрь. Чарли вошла в комнату, которую не посещала уже несколько недель. Здесь все было по-другому. На столике у кровати стояли две чашки, рядом — стопка документов, которые Аластор приносил на подпись. На подушке осталась вмятина от чьей-то головы. В воздухе витал запах озона и яблок — запах Аластора. Отец сел на кровать, жестом приглашая ее сесть рядом. Чарли опустилась на край, чувствуя, как сильно бьется сердце. — Папа, я... — она запнулась, сглотнула. — Я хочу извиниться. За то, что сказала. За то, что выбрала маму. За то, что... — Чарли, — Люцифер остановил ее, и его голос был мягким, но твердым. — Не надо. Она подняла на него глаза, полные слез. — Но я... — Я знаю, — он взял ее за руку, и его пальцы были холодными, но нежными. — Я знаю, что ты хотела как лучше. Что ты верила в семью. Верила в маму. Это не твоя вина. — Но я сделала тебе больно, — прошептала Чарли. — Я видела, как тебе больно, и все равно... — Ты моя дочь, — Люцифер сжал ее руку. — Я люблю тебя. Несмотря ни на что. Не потому, что ты права или неправа. А потому, что ты — это ты. Моя девочка. Чарли разрыдалась. Она упала ему на грудь, обхватив руками, и плакала, как в детстве, когда было страшно, когда болела, когда мир казался слишком большим и непонятным. И Люцифер обнимал ее, гладил по волосам, и чувствовал, как его собственное сердце, которое он считал разбитым, начинает потихоньку собираться. — Прости меня, папа, — повторяла она сквозь слезы. — Прости меня, прости... — Все хорошо, — шептал он. — Все хорошо, моя девочка. Я здесь. Я никуда не ушел. Они сидели так долго. Очень долго. Пока слезы не высохли, пока дыхание не выровнялось, пока Чарли не смогла снова поднять голову. — Ты... ты счастлив? — спросила она, вытирая лицо. — С ним? Люцифер посмотрел на дверь, за которой, он знал, сейчас нет никого. Но в воздухе все еще витал запах озона. — Да, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Я счастлив. Чарли кивнула. Ей было больно это слышать. Но еще больнее было бы, если бы он сказал «нет». — Я рада за тебя, — сказала она, и впервые за долгое время эти слова были правдой. Люцифер улыбнулся. Той самой улыбкой — теплой, настоящей, которая делала его прекрасным. — Спасибо, — сказал он. — Это много для меня значит. Они еще долго сидели, говорили о всякой ерунде — об отеле, о Чарли, о планах. Не о маме. Не о прошлом. Не о том, что было. Только о том, что есть. И о том, что будет. Когда Чарли уходила, она чувствовала, как груз, который она носила в себе неделями, стал легче. Не исчез, нет. Но стал легче. И, возможно, когда-нибудь он исчезнет совсем.

***

В ту ночь Аластор пришел в комнату Люцифера позже обычного. Он застал короля сидящим на кровати, с чашкой чая в руках, и в его глазах был свет, которого не было утром. — Что случилось? — спросил Аластор, закрывая дверь на замок. — Чарли приходила, — Люцифер поставил чашку на столик. — Мы поговорили. Аластор замер. — И? — И... — Люцифер поднял на него глаза, и в них была такая благодарность, что у Аластора перехватило дыхание. — Она приняла. Нас. Тебя. Аластор молчал. Он не знал, что сказать. Не знал, что чувствовать. Часть его — та, которая привыкла быть одинокой, которая строила стены и никого не подпускала, — хотела сказать, что ему все равно. Что ему не нужно ничье принятие. Что он справится сам. Но другая часть — та, которую он открыл в себе благодаря Люциферу, — чувствовала, как в груди разливается что-то теплое, светлое, что он не мог назвать. — Это хорошо, — сказал он наконец, и его голос был хриплым. Люцифер улыбнулся и протянул к нему руки. — Иди сюда. Аластор подошел, опустился на кровать, и Люцифер сразу прижался к нему, утыкаясь носом в шею, вдыхая его запах, смешанный со своим. — Ты пахнешь мной, — прошептал он довольно. — Весь отель знает, — усмехнулся Аластор, обнимая его в ответ. — Энджел уже делает ставки. — Пусть делает, — Люцифер потерся щекой о его плечо. — Мне нравится. Пусть знают. Пусть все знают, что ты мой. — Твой, — согласился Аластор, и это слово, которое раньше показалось бы ему унизительным, сейчас звучало как высшая награда. Они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и радио играло тихую, спокойную мелодию. За окном бушевал Ад — жестокий, кровавый, бесконечный. Но здесь, в этой комнате, было тихо. И тепло. И спокойно. — Аластор, — прошептал Люцифер, уже засыпая. — Ммм? — Ты сегодня будешь... неистовым? Аластор усмехнулся. — Хочешь? — Хочу, — Люцифер зевнул. — Но завтра. Сегодня я слишком устал. И хочу просто полежать с тобой. — Хорошо, — Аластор поцеловал его в макушку. — Завтра. А сегодня просто полежим. Люцифер улыбнулся во сне и прижался ближе. Аластор смотрел на него, на его спокойное лицо, на светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке, и думал о том, как сильно изменилась его жизнь за последние месяцы. Как из цели, которую нужно было захватить, Люцифер превратился в человека, ради которого он готов был отказаться от всего. Как из врага стал... всем. — Я люблю тебя, — прошептал он, зная, что Люцифер не слышит. Но слова, сказанные вслух, имели вес. Они были реальными. Они были правдой. Он закрыл глаза и провалился в сон — спокойный, глубокий, без сновидений. Потому что все его сны были здесь, в его руках.