Плоды запретного древа

Они ходили по комнате уже третий круг. Люцифер держался за руки Аластора, и его шаги становились увереннее с каждым разом. Ноги уже не так дрожали, дыхание было ровным, и он даже мог разговаривать во время ходьбы, не сбиваясь. — Ты сегодня лучше, — сказал Аластор, и в его голосе слышалась гордость. — Я всегда был лучше, — усмехнулся Люцифер. — Просто ты не замечал. — Замечал, — Аластор чуть сжал его пальцы. — Просто не говорил. Люцифер поднял на него глаза, и в них был смех. Тот самый, который Аластор любил больше всего — искренний, теплый, живой. — Ты вообще умеешь говорить комплименты? — спросил Люцифер. — Умею, — Аластор остановился, и Люцифер остановился следом, глядя на него с любопытством. — Просто не вижу смысла. Ты и так знаешь, что я о тебе думаю. — И что же ты обо мне думаешь? — Люцифер наклонил голову, и в его глазах горел озорной огонек. Аластор смотрел на него. На его бледное лицо, которое сейчас раскраснелось от ходьбы. На светлые волосы, упавшие на лоб. На губы, чуть приоткрытые в ожидании ответа. И чувствовал, как внутри разливается тепло. — Я думаю, что ты самый красивый ангел в Аду, — сказал он, и его голос был тихим, почти шепотом. — Что ты сильнее, чем кажешься. Что я готов смотреть на тебя вечность. Люцифер покраснел. Этот румянец был таким ярким, таким живым, что Аластор не мог оторвать взгляда. — Это... это был комплимент? — спросил Люцифер, и его голос дрогнул. — Это была правда, — Аластор шагнул ближе, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Хочешь, скажу еще? Люцифер не ответил. Он просто смотрел на Аластора, и его дыхание участилось. Аластор наклонился, чувствуя, как сердце бьется быстрее, как воздух становится плотнее, как мир сужается до этих губ, которые были так близко... Дверь открылась. — Папа, я... Чарли замерла на пороге. Она смотрела на них — на отца, который стоял, прижавшись к Аластору, на их лица, которые были в опасной близости друг от друга, на руки, переплетенные так, как не переплетают руки у друзей. И в ее глазах мелькнуло что-то — удивление, неловкость, понимание. Аластор отстранился первым. Он сделал шаг назад, и его лицо стало непроницаемым — привычная маска, которую он носил перед всеми. — Чарли, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным. — Мы просто... я помогал ему размяться. Ничего такого. Он говорил слишком быстро. Слишком уверенно. Слишком... фальшиво. Чарли смотрела на него, потом на отца, который стоял, опустив глаза, и его лицо было красным. — Я... — она запнулась. — Я не хотела помешать. Я просто... — Ты не помешала, — Аластор уже усаживал Люцифера на кровать, поправляя подушки, укрывая одеялом. Его движения были быстрыми, почти механическими. — Он уже закончил. Я просто... помогал. Чарли кивнула, но в ее голове крутились мысли. Она видела. Она видела, как Аластор смотрел на отца. Как он наклонялся. Как он собирался... поцеловать его. Она была уверена. — Чарли, — голос отца вывел ее из задумчивости. — Ты хотела что-то сказать? Она посмотрела на него. Он сидел на кровати, укутанный в одеяло, и его лицо было спокойным, но в глазах — та самая пустота, которую она научилась замечать. Он ждал. И она знала, что если сейчас не скажет, то потом не сможет. — Я хочу поговорить с тобой, — сказала она, и ее голос был твердым. — Наедине. Аластор, который уже направился к креслу, замер. Он повернулся, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Чарли не могла прочитать. Боль? Ревность? Гнев? — Я останусь, — сказал он, и его голос был холодным. — Я знаю больше, чем ты. И лучше, чтобы я тоже был в курсе. Чарли смотрела на него, и в груди поднималось раздражение. Он не имел права. Он не имел права стоять между ней и отцом. Не имел права решать, что ей знать, а что нет. — Это личное, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Семейное. — Я часть этой семьи, — слова вырвались раньше, чем Аластор успел их остановить. В комнате повисла тишина. Чарли смотрела на него, и в ее глазах было удивление. Люцифер смотрел на него, и в его глазах был страх. Аластор смотрел на них обоих, и чувствовал, как внутри поднимается что-то темное, что он не мог контролировать. — Я... — начал он, но не закончил. — Аластор, — голос Люцифера был тихим, но твердым. — Уйди. Пожалуйста. Аластор дёрнулся. Слово «пожалуйста» ударило больнее, чем приказ. Он смотрел на Люцифера, на его бледное лицо, на глаза, которые умоляли. Умоляли не устраивать сцену. Умоляли дать им поговорить. Умоляли... отпустить. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Внутри что-то рвалось, что-то темное, горячее, что хотело кричать, требовать, доказывать, что он имеет право быть здесь. Что он важнее. Что он... Он развернулся и вышел, не сказав ни слова. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и этот звук показался ему оглушительным. Он шел по коридору, и его шаги были тяжелыми, быстрыми, полными ярости, которую он не мог выплеснуть. В голове билась одна мысль: «Он выбрал ее. Он выбрал ее, а не меня». Он знал, что это глупо. Знал, что Чарли — его дочь, и она имеет право говорить с ним наедине. Знал, что он не должен ревновать. Знал, что это неправильно. Но знание не делало боль меньше. Он спустился в холл, сел за стол, взял ручку и уставился в документы, не видя ни слова. Внутри все кипело. Он думал о Люцифере, о том, как тот смотрел на него, когда просил уйти. О том, как его глаза умоляли. О том, как его голос дрожал, когда он говорил «пожалуйста». И в груди, где-то под слоем любви и ревности, зарождалось что-то темное. Что-то, что он не хотел признавать. Что-то, что пугало его больше, чем любой враг.

***

В комнате Люцифера было тихо. Чарли сидела на краю кровати, смотрела на отца, и не знала, с чего начать. — Папа, — сказала она наконец. — Что происходит? — Ничего, — ответил Люцифер, и его голос был ровным, спокойным. — Все хорошо. — Не ври мне, — Чарли чувствовала, как слезы подступают к горлу. — Я видела, как ты упал. Я видела, как ты побледнел. Я видела, как Аластор смотрит на тебя. Что-то случилось. И я хочу знать. Люцифер сжал простынь. Его пальцы побелели, и Чарли заметила это. Заметила, как он напрягся. Как его дыхание перехватило. Как он пытается сохранить спокойствие, но не может. — Это не важно, — сказал он, и его голос был тихим. — Я уже... — Это важно, — перебила она. — Ты мой отец. Я имею право знать, что с тобой происходит. Люцифер смотрел на нее, и в его глазах была такая боль, что у Чарли сжалось сердце. Он хотел сказать. Он так хотел сказать. Но не мог. Не после того, как она только начала смотреть на него без осуждения. Не после того, как они только начали сближаться. Не после того, как он чуть не потерял ее. — Я отравился, — сказал он, и слова дались с трудом. — Едой. Какая-то несвежая еда. Вот и все. Чарли смотрела на него, и в ее глазах было сомнение. — Но ты так долго... — Я слабый, — Люцифер улыбнулся, и улыбка была кривой, болезненной. — Ты же знаешь. Мое тело восстанавливается медленно. Вот и все. Нечего переживать. Он говорил полуправду. Чарли не знала этого. Не знала, что он научился врать так, что ложь была почти неотличима от правды. Она смотрела на него, на его бледное лицо, на его руки, которые все еще сжимали простынь, и верила. Потому что хотела верить. Потому что не могла представить, что он способен на такое. Потому что если бы он врал, она бы поняла. Правда? — Ты уверен? — спросила она, и в ее голосе была надежда. — Уверен, — Люцифер кивнул, и его лицо стало спокойнее. — Просто несвежая еда. Бывает. Чарли выдохнула. Облегчение было таким сильным, что у нее закружилась голова. Она поверила. Она не заметила, как он начал говорить полуправду. Не заметила, как он не договорил до конца. Не заметила, как его глаза, когда он говорил о «несвежей еде», смотрели в сторону. Она обняла его, прижалась к плечу, и Люцифер обнял ее в ответ, и в этом объятии было столько боли, столько любви, столько отчаяния, что он сам едва сдерживал слезы. — Я так испугалась, — прошептала Чарли. — Я думала... — Все хорошо, — он гладил ее по волосам, и его голос был ровным, спокойным. — Все хорошо, моя девочка. Он врал. Он врал дочери, которую любил больше всего на свете. И это разрывало его изнутри.

***

Аластор сидел за столом, и его ручка двигалась по бумаге, но он не видел ни слова. Мысли были далеко. В комнате Люцифера. С Люцифером. Он думал о том, как тот стоял перед ним, как его глаза смеялись, как он покраснел, когда услышал комплимент. О том, как близко были их губы. О том, как он хотел поцеловать его. О том, как Чарли вошла и все испортила. В груди разливалось тепло, когда он думал о Люцифере. О его улыбке, о его смехе, о том, как он держался за его руки, когда "учился" ходить. Это тепло было таким сильным, таким ярким, что затмевало все. Но потом он вспомнил, как Люцифер попросил его уйти. Как он сказал «пожалуйста». Как он выбрал Чарли, а не его. Тепло начало меркнуть. На его место приходило что-то другое. Темное. Горячее. Опасное. Он ревновал. Ревновал Люцифера к его собственной дочери. Это было неправильно. Это было глупо. Это было... естественно. Потому что он хотел быть единственным. Хотел, чтобы Люцифер смотрел только на него. Хотел, чтобы он выбирал только его. Он свалил все на ревность. Не заметил, как внутри, под слоем любви, под слоем нежности, под слоем заботы, зарождалось что-то еще. Что-то, что не имело имени. Что-то, что он не хотел признавать. Что-то, что пугало его больше, чем любой враг. Он остановился. Ручка замерла над бумагой. Его лицо на несколько секунд стало непроницаемым, холодным, и в глазах мелькнуло что-то, от чего у наблюдающих побежали мурашки.

***

В холле ребята заметили это. Они сидели за столиками, делали вид, что заняты своими делами, но краем глаза следили за Аластором. Когда он замер, когда его лицо изменилось, когда в глазах мелькнула угроза, они быстро отвернулись. — Ты видел? — прошептал Энджел, наклоняясь к Хаску. — Видел, — ответил тот, и его голос был напряженным. — Что это было? — Не знаю, — Хаск покачал головой. — Но мне стало не по себе. — Может, он строит план мести? — предположила Черри. — Он же Оверлорд. Может, на кого-то охотится. — Или придумал новый способ пыток, — добавила Вэгги. — Он такое любит. — Да, но... — Энджел замолчал, подбирая слова. — Это было другое. Не такое, как когда он кого-то ненавидит. Это было... я не знаю. Более личное. — Личное? — переспросил Хаск. — Что может быть личного у Аластора? — Люцифер, — тихо сказала Вэгги, и все замолчали. Они переглянулись, и каждый из них подумал об одном и том же. Но никто не сказал вслух. Потому что это было слишком страшно. Слишком неправильно. Слишком... человечно для Аластора. — Ладно, — Энджел откинулся на спинку стула. — Может, это просто мигрень. У него бывает. — У Аластора? Мигрень? — Черри усмехнулась. — Он скорее оторвет кому-нибудь голову, чем признается, что у него болит голова. — Тогда что? — Не знаю, — Хаск понизил голос. — Но я бы не хотел узнавать. Они замолчали, и каждый думал о своем. Никто из них не предполагал, что это чувство было совсем другим. Никто не знал, что за холодной маской Аластора скрывается ревность. Никто не догадывался, что он ревнует Люцифера к собственной дочери. И это было хорошо. Потому что если бы они узнали, они бы испугались еще больше.

***

Люцифер сидел на кровати, и его руки дрожали. Чарли ушла, поверив его лжи, и теперь он остался один. Совсем один. Аластор ушел, обиженный, злой. Чарли ушла, обманутая, успокоенная. А он сидел и чувствовал, как тревога сжимает грудь, как мысли путаются, как темнота подступает со всех сторон. « Они узнают, »— думал он. —« Она узнает. Она поймет, что я солгал. Она поймет, что я слаб. Она поймет, что я...» Он не мог дышать. Воздуха не хватало, и каждый вдох давался с трудом. Он потянулся к тумбочке, где раньше стояли таблетки. Успокоительные, которые помогали ему не сойти с ума. Но тумбочка была пуста. Аластор убрал их. Убрал все. Из комнаты, из отеля. Не оставил ни одной. Люцифер закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Но тревога не уходила. Она росла, заполняла его, душила. Он сжимал простынь, пытаясь за что-то ухватиться, но не мог. Он был один. Совсем один. И темнота подступала все ближе. Он не заметил, как Аластор вошел. Не услышал шагов, не почувствовал запаха. Только когда руки обхватили его, прижимая к груди, он понял, что он не один. — Дыши, — голос Аластора был тихим, но твердым. — Дыши, Люцифер. Я здесь. Люцифер открыл глаза. Он сидел, закрыв рот руками, и в его глазах была паника. Чистая, животная паника, которая не поддавалась контролю. — Я... я не могу, — прошептал он, и его голос дрожал. — Я не могу дышать. — Можешь, — Аластор прижал его к себе, и его руки гладили по спине, успокаивая. — Смотри на меня. Дыши со мной. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Люцифер смотрел на него, на его лицо, на его глаза-шестеренки, которые вращались медленно, ровно, завораживающе. И дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Тревога отступала. Паника уходила. Темнота таяла. — Я здесь, — повторял Аластор. — Я никуда не уйду. Ты не один. Люцифер прижался к нему, чувствуя, как его сердце бьется ровно, спокойно. И впервые за долгое время ему стало легче. Он закрыл глаза, и усталость, которая копилась днями, навалилась на него тяжелым одеялом. Он вырубился мгновенно, прижавшись к Аластору, и его ноги обвили талию Аластора, как будто он боялся, что если отпустит, то упадет. Аластор замер. Он чувствовал, как тело Люцифера расслабляется, как его дыхание становится ровным, спокойным. И чувствовал, как внутри разливается тепло. Тепло, которое он знал так хорошо. Которое пугало его. Которое делало его слабым. Но сейчас это тепло было другим. Оно превратилось из тьмы в свет. Потому что Люцифер был здесь. В его руках. Доверял ему. Любил его. Аластор смотрел на спящего короля, на его бледное лицо, на светлые волосы, рассыпавшиеся по его плечу, и чувствовал, как в штанах твердеет. Как же ему хотелось взять это маленькое тело, прижать к себе, показать, насколько тот ему важен. Как хотелось услышать его стоны, почувствовать его руки на своей спине, увидеть его глаза, полные желания. Но сдержался. С большим трудом, но сдержался. Потому что знал: сейчас не время. Люцифер был слишком слаб. Его тело еще не восстановилось. Если он сделает это сейчас, то сделает только хуже. Но когда он поправится... когда он снова сможет ходить, когда его глаза перестанут темнеть, когда он окрепнет... Аластор улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное, обещающее. — Ты мой, — прошептал он, глядя на спящего Люцифера. — И когда ты поправишься, я покажу тебе, как сильно ты мне нужен. Ты не сможешь ходить. Не от усталости. От наслаждения. Он поцеловал Люцифера в лоб, уложил на подушки, укрыл одеялом. И сел рядом, глядя, как он спит — спокойно, без снов, без страха. — Спи, мой ангел, — прошептал он. — Спи. Я буду ждать. Я умею ждать. Он взял его руку в свою, сжал, и закрыл глаза. За окном сгущалась тьма, но в комнате было светло. Потому что у них было тепло. И друг у друга. И этого было достаточно. По крайней мере, пока.