Плоды запретного древа

Боли продолжали приходить с пугающей непредсказуемостью. Иногда их не было неделю, и Люцифер почти верил, что всё наладилось, что организм привык, что страшное позади. Он ходил по комнате, спускался в холл, пил кофе, разговаривал с Чарли, и его лицо было спокойным, почти безмятежным. Аластор смотрел на него и позволял себе расслабиться. Но боль всегда возвращалась. Иногда это был лёгкий спазм — короткий, терпимый, похожий на укол. Люцифер замирал на секунду, делал глубокий вдох, и боль уходила, оставляя после себя только лёгкую пульсацию. Аластор, который научился читать его тело лучше, чем свои собственные планы, замечал это. Видел, как на секунду напрягаются плечи, как пальцы сжимаются в кулак, как дыхание перехватывает. И молчал. Не спрашивал, не давил. Просто был рядом. А иногда боль была невыносимой. Она приходила волнами — горячая, пульсирующая, раздирающая низ живота. Люцифер сгибался пополам, его лицо бледнело, на лбу выступала испарина, и он не мог ни дышать, ни говорить, ни думать. Только чувствовать. И терпеть. В такие моменты Аластор действовал мгновенно. Они могли быть в холле, и Люцифер только что смеялся над очередной шуткой Энджела. А в следующую секунду его рука сжимала подлокотник кресла, костяшки белели, и улыбка застывала, превращаясь в маску боли. Аластор, сидевший рядом, поднимался, подхватывал его под руку, и под шумок, пока остальные отвлеклись, уводил в коридор. — Опять? — спрашивал он, когда они оказывались в безопасной тишине коридора. — Немного, — отвечал Люцифер, и его голос был ровным, но Аластор чувствовал, как дрожат его пальцы. — Пройдёт. Они шли в комнату, и Аластор укладывал его на кровать, укрывал одеялом, садился рядом. Люцифер лежал, сжавшись в комок, и его дыхание было прерывистым, но он не жаловался. Никогда. — Может, вызвать врача? — спрашивал Аластор, и его голос был тихим, встревоженным. — Нет, — отвечал Люцифер, и в его голосе была сталь. — Нельзя. Никто не должен знать. Аластор понимал. Понимал, что Лилит всё ещё в отеле, что она ищет способ навредить, что если она узнает о беременности, последствия будут непредсказуемы. Понимал, что Чарли, которая и так слишком много пережила, не нужно лишних поводов для тревоги. Понимал, что их секрет — это безопасность. Их маленькой семьи. — Тогда я останусь, — говорил он, и это было не вопросом. — Ты и так всегда остаёшься, — отвечал Люцифер, и в его голосе, несмотря на боль, слышалась улыбка. Они решили не рассказывать никому. Абсолютно. Люцифер попросил об этом, и Аластор согласился сразу, не колеблясь. Он понимал страх Люцифера. Лилит была опасна. Она уже пыталась их убить. Если она узнает, что у них будет ребенок... Аластор не хотел думать о том, что она может сделать. — Никто не узнает, — сказал он, и это было обещанием. — Я позабочусь об этом. — Даже Чарли? — спросил Люцифер, и в его голосе была вина. — Даже Чарли, — ответил Аластор. — Пока не придёт время. Люцифер кивнул, и его рука легла на живот. Там, внутри, росла их тайна. Их маленький секрет. Их будущее.

***

В холле отеля тем временем происходили перемены. Хаск приготовил очередную стопку документов — договоры, счета, планы реконструкции, бесконечные бумаги, которые обычно подписывал Аластор. Он уже взял папку, чтобы отнести её в комнату бывшего Оверлорда, когда его окликнула Чарли. — Хаск, — сказала она, и её голос был мягким, но в нём чувствовалась решимость. — Аластор уволился. Я теперь сама... я разберусь. Хаск замер. Папка едва не выпала из его рук. — Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Уволился? Когда? — Несколько дней назад, — Чарли взяла папку из его рук. — Он сказал, что его цель достигнута, и он хочет проводить время с отцом. Я не могла его удержать. Хаск смотрел на неё, и в его голове крутились мысли. Аластор уволился. Радиодемон, который держал весь отель на своих плечах, который подписывал бумаги быстрее, чем кто-либо успевал их приносить, который был опорой этого хаоса, — ушёл. — Кто тогда будет этим заниматься? — спросил он, и в его голосе была паника. — Чарли, ты не представляешь, сколько здесь бумаг. Я не... — Я справлюсь, — перебила она, но в её голосе не было уверенности. Она стояла с папкой в руках, и её лицо было напряжённым. Она не знала, как разбирать эти документы. Не знала, что означают половина терминов. Не знала, как вести переговоры с поставщиками, как планировать бюджет, как решать конфликты с постояльцами. В этот момент из коридора вышла Лилит. Она направлялась в холл, и её лицо было спокойным, но в глазах читалась скука. Она не знала, чем себя занять, и это бесило её больше всего. — Чарли, — сказала она, подходя ближе. — Что-то случилось? Ты выглядишь растерянной. — Аластор уволился, — ответила Чарли, и её голос был усталым. — Я теперь должна разбирать документы. Но я не знаю... — Дай сюда, — Лилит протянула руку, и её голос был ровным, почти безразличным. Чарли удивлённо посмотрела на неё. — Что? — Документы, — Лилит взяла папку из рук дочери. — Я займусь этим. Я всё равно не знаю, чем себя занять, а это... это хотя бы какое-то дело. Чарли смотрела на мать, и в её глазах было удивление. Лилит никогда не интересовалась делами отеля. Она считала это ниже своего достоинства. Но сейчас она стояла с папкой в руках, и её лицо было почти... оживлённым. — Ты уверена? — спросила Чарли. — Это скучная бюрократия. Ты... — Я была королевой Ада тысячелетия, — перебила Лилит, и в её голосе появились стальные нотки. — Я управляла этим местом, пока твой отец... пока он был не в состоянии. Бюрократия — это то, что я умею лучше всего. Чарли смотрела на неё, и в её груди боролись разные чувства. Она не доверяла матери. Хоть и не знала что именно произошло. Но она видела, как Лилит ожила, когда взяла в руки эти бумаги. Видела, как её глаза загорелись знакомым огнём. Видела, что это даёт ей смысл — пусть маленький, пусть временный, но смысл. — Хорошо, — сказала Чарли. — Спасибо. Лилит кивнула и ушла в свою комнату с папкой документов. Она села за стол, открыла первый договор, и её рука потянулась к ручке. Она улыбнулась. Наконец-то. Наконец-то она могла быть полезной. Наконец-то у неё была цель. Наконец-то она не просто ждала, когда можно будет нанести следующий удар. Она не знала, что её следующий удар уже не нужен. Не знала, что Люцифер и Аластор ждут ребенка. Не знала, что её месть опоздала. Она просто сидела, подписывала бумаги и чувствовала, как в груди разливается что-то, похожее на покой.

***

Ночь накрыла отель своей тяжёлой, бархатной тьмой. Люцифер спал, свернувшись калачиком, прижавшись к груди Аластора. Его дыхание было ровным, спокойным, и Аластор уже почти заснул, чувствуя, как тело расслабляется, как мысли путаются, как сон накрывает его. А потом Люцифер застонал. Сначала тихо — Аластор подумал, что это просто сон, что ему что-то снится. Но стон повторился, громче, острее, и Аластор открыл глаза. — Люцифер? — позвал он, и его рука легла на плечо парня. — Ты в порядке? Люцифер не ответил. Его тело сжалось, пальцы вцепились в простыню, и новый стон вырвался из его горла — сдавленный, полный боли. — Люцифер! — Аластор сел, его руки обхватили парня, прижимая к себе. — Что болит? Скажи мне. — Живот, — выдохнул Люцифер, и его голос был сломанным. — Сильно. Очень сильно. Аластор чувствовал, как его тело дрожит, как мышцы напряжены, как он пытается справиться с болью, но не может. Он прижал Люцифера к себе, его руки легли на живот, согревая, успокаивая. — Я здесь, — шептал он. — Я рядом. Дыши. Просто дыши. Люцифер пытался. Он делал глубокие вдохи, но каждый вздох отдавался болью, которая разрывала его изнутри. Слёзы текли по его щекам — не от слабости, от бессилия. Он не мог это контролировать. Не мог остановить. Не мог сделать ничего, кроме как терпеть. — Всё будет хорошо, — шептал Аластор, и его голос был ровным, спокойным, но внутри него всё кипело. Он не мог помочь. Не мог облегчить боль. Мог только держать. Только быть рядом. — Всё будет хорошо. Я с тобой. Я не отпущу. Люцифер сжимал его руку так сильно, что, казалось, сломает пальцы. Его лицо было белым, на лбу выступила испарина, и он кусал губу, чтобы не кричать. — Не молчи, — сказал Аластор, и его голос был мягким, но настойчивым. — Не надо терпеть. Кричи, если нужно. Здесь никого нет. Только я. Но Люцифер не кричал. Он не мог. Он привык терпеть. Привык не показывать слабость. Привык нести свою боль в одиночку. И только слёзы, которые текли по его щекам, выдавали, как ему тяжело. Аластор держал его всю ночь. Он не спал, не отвлекался, не смотрел на часы. Он просто сидел, прижав Люцифера к себе, и чувствовал, как его тело содрогается от боли. Он шептал слова утешения, гладил по спине, держал за руку. И ждал. Ждал, когда боль отпустит. Ждал, когда Люцифер сможет дышать свободно. Ждал, когда его пальцы разожмутся. Боль не отпускала. Она приходила волнами — то накатывала, то отступала, но никогда не исчезала полностью. Люцифер лежал, обессиленный, и его дыхание было прерывистым, а слёзы — беззвучными. — Может, вызвать врача? — спросил Аластор, когда небо за окном начало светлеть. — Нет, — прошептал Люцифер, и его голос был хриплым, сорванным. — Нельзя. Никто не должен знать. — Но ты... — Я выдержу, — перебил он, и в его голосе была сталь. — Я всегда выдерживаю. Аластор смотрел на него, на его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на губы, искусанные в кровь. И чувствовал, как внутри разрывается сердце. Он не мог помочь. Не мог облегчить. Мог только быть рядом. — Тогда я останусь, — сказал он, и это было не вопросом. — Ты и так всегда остаёшься, — ответил Люцифер, и его губы тронула слабая улыбка. Утро застало их в том же положении. Люцифер лежал, прижавшись к груди Аластора, и его дыхание было ровнее, чем ночью. Боль отступила, оставив после себя только усталость и пульсирующую тяжесть внизу живота. — Прости, — прошептал Люцифер, и его голос был тихим. — Я испортил тебе ночь. — Не говори так, — Аластор поцеловал его в макушку. — Ты не виноват. — Но я... — Ты носишь нашего ребенка, — перебил Аластор, и его голос был мягким, но твёрдым. — Это тяжело. Я знаю. И я буду рядом. Каждую ночь. Каждый день. Всегда. Люцифер закрыл глаза, и его губы тронула улыбка. Он знал. Знал, что Аластор не уйдёт. Знал, что он будет рядом. Знал, что они справятся. Вместе.

***

Живот Люцифера не рос. Проходили недели, а он оставался таким же плоским, как и в первый день. Ни округлости, ни намёка на то, что внутри растёт новая жизнь. Только тошнота по утрам, только острая чувствительность к запахам, только боль, которая приходила и уходила, как ей вздумается. — Это нормально? — спросил Аластор однажды, когда они лежали в темноте, и его рука лежала на плоском животе Люцифера. — Не знаю, — ответил Люцифер, и в его голосе была тревога. — У Лилит не было такого с Чарли. Живот рос с самого начала. — Может, потому что зелье? — Может быть, — Люцифер положил свою руку поверх руки Аластора. — Или потому что я ангел. Или потому что... я не знаю. Они молчали. Оба думали об одном и том же — что, если что-то не так? Что, если ребенок не развивается? Что, если организм не справляется? — Нужно к врачу, — сказал Аластор, и его голос был твёрдым. — Нельзя, — покачала головой Люцифер. — Врач может проговориться. Чарли узнает. Лилит узнает. — Но если... — Мы подождём, — перебил Люцифер. — Ещё немного. Если живот не начнёт расти, тогда... тогда подумаем. Аластор хотел возразить, но промолчал. Он понимал страхи Люцифера. Понимал, что Лилит опасна. Понимал, что Чарли не нужно лишних переживаний. Понимал, что их тайна — это безопасность. — Хорошо, — сказал он. — Подождём. Но отсутствие живота имело и свои плюсы. Не нужно было ничего скрывать. Не нужно было придумывать отговорки. Не нужно было бояться, что кто-то заметит округлившийся живот и начнёт задавать вопросы. — Если придётся рассказать, — сказал Люцифер, — мы скажем, что сами не знали. Что живота не было. Что узнали только... — Когда уже будет поздно скрывать, — закончил Аластор, и его губы тронула усмешка. — Именно, — Люцифер улыбнулся, и в его глазах, несмотря на боль и страх, горел свет. — Мы просто... не знали. Они лежали, обнявшись, и радио играло тихую, спокойную мелодию. За окном сгущалась тьма, но в комнате было светло. Потому что у них было тепло. И друг у друга. И их маленький секрет, который рос внутри, невидимый для всех, но такой реальный для них. — Аластор, — прошептал Люцифер, уже засыпая. — Ммм? — Ты не жалеешь? Что мы не сказали? Аластор задумался. Жалеет ли он? О том, что они скрывают свою радость? О том, что не могут поделиться своим счастьем с Чарли? О том, что их тайна тяжелым грузом лежит на плечах? — Нет, — сказал он наконец. — Не жалею. Потому что наша семья — это мы. И я не пущу сюда никого, кто может нам навредить. Люцифер сжал его руку, и в этом пожатии было всё — благодарность, любовь, обещание. — Наша семья, — повторил он, и его голос был сонным, но в нём чувствовалась улыбка. — Я люблю тебя. — Я тоже, — ответил Аластор. — Спи. Я буду рядом. Люцифер уснул, и его дыхание стало ровным, спокойным. Аластор смотрел на него, на его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на его руку, которая лежала на плоском животе, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Они справятся. Он знал. Они уже справились с большим. Справятся и с этим. Вместе. Навсегда. Он закрыл глаза, и в его сне не было темноты. Только свет. И Люцифер. И их ребенок, который рос внутри, невидимый для всех, но такой желанный. Их маленькое чудо. Их будущее. Он уснул, и радио продолжало играть, и за окном бушевал Ад, но в этой комнате было тихо. И тепло. И спокойно. Потому что здесь была любовь. Самая сильная, самая светлая, самая настоящая. Та, которая выдержит всё. Даже боль. Даже страх. Даже время.