Рационализация падения

***

             Ожидание тянется вечность. Фушигуро судорожно проверяет телефон: связи нет. Тяжело вздыхает. В небольшой прихожей приемного отделения эхом от стен отпрыгивают всхлипы девушки, сидящей в дальнем углу. Она тщательно пытается скрыть свой плач — но получается неважно. Из кабинета выходит миловидная сотрудница, говоря, что юноша может одеваться. Видимо, пришло время ложиться в палату. Мегуми накидывает ветровку ультрамаринового цвета, закинув почти пустую спортивную сумку на плечо.       Он идет с какой-то леди в леопардовом пальто. Сотрудница больницы шагает позади них, направляя словами:       Налево.       Направо.       Прямо по стрелке.       Второй этаж.       Леди в берете в стиле Харадзюку шумит своим чемоданчиком, катая колесики по брущатке. Мегуми знает, что должен помочь ей поднять чемодан. Знает, что сделал бы это беспрекословно, случись подобная ситуация год назад. Знает, что сестра, где-то там, на небесах, сейчас ворчит на него.       «Да какая разница», — думает он. — «Не хочу.» — и поднимается дальше, оставляя и медсестру, и леди в берете где-то там, внизу.       Ждет их у высокого окна. В этом коридоре уже виднеются таблички на дверях: «палата номер один», «палата номер два». Оборачивается и смотрит через стекло на полностью прозрачную комнату, украшенную цветами. Видимо, это какой-то зал для групповых занятий. Среди листьев монстерры и папоротников Мегуми замечает гипсовую голову. Его глаза, если бы могли хотя бы на секунду заискрится, — сделали бы это именно сейчас. Леди в берете провожают в другую сторону. Видимо, у них координально разные случаи. Сотрудница больницы пролетает мимо него, направляя Фушигуро за собой. Ее синие глаза не перестают улыбаться. Как будто бы она такая сама по себе — идеальный кандидат на должность приветствующего лица в психиатрической клинике. Мерцают ее жемчужные серьги, пока она оставляет липкие звуки своих тапочек на каменной плитке.       — У вас красивые сережки. — безучастно подмечает Фушигуро, направляясь за женщиной. Та глядит на него, обнажая профиль лица:       — Спасибо.       Мегуми продолжает дальше смотреть по сторонам, изучая местность. Читает надписи на табличках, наблюдает за гуляющими пациентами. Девять из десяти среди них просто тупят в телефоне. Все они в пижамных штанах и домашних кофтах. У девушек — мягкие материи, принты с медвежатами или цветами.       Сотрудница открывает ему дверь. Широкая лестница, огромное клетчатое окно. Высокие двери. Что-то европейское, никак не традиционно японское. Что-то старинное, что-то, что наверное хранит в себе истории многих и очень многих людей — возможно, большая их часть глубоко больные и несчастные люди с изрезанными конечностями. Но все еще люди. Хоть и с виду так не кажется.       Каждый встречный для Мегуми здесь ощущается нарисованным персонажем сюрреалистичной картины. Цветовая гамма случайно выбранной одежды, уставшие лица, расширенные поры и синие ноги — венозные, в синяках или с отвратительного качества и содержания татуировками. Наверное, работяги, несчастные подростки, матери в постродовой депрессии. Вряд ли здесь лежат бывшие якудза. Хотя кто знает. «С татуированными не хочу связываться», — думает про себя Фушигуро, хмыкая носом.       — Передаю новенького. — быстро, но не без любезности бросает сотрудница, что вела его все это время. Ее встречают четыре женщины средних лет.       — Еще одного? — говорит одна из них, пока девушка с жемчужной сережкой скрывается в дверях. Формальность. Она могла и не говорить ничего. В конце концов, Мегуми уже взрослый мальчик.       Коалиция старушек просит его подождать на диване. Напротив — картина. Девушка ступает ногой на отрубленную мужскую голову, держа в руке меч, пока ее от солнца скрывает виноградная лоза. Еще один европейский значок.       У старшей медсестры в кармане халата протекла ручка. Мегуми, в качестве формальности листавший папку с правилами внутреннего режима отделения, все еще сидел на мягком диване. Женщины смеялись, обсуждая то, что ручки новые и протекать не должны.       Фушигуро направляют в шестнадцатую палату. Кровать уже застелена новым комплектом белья, рядом стоит пустая тумбочка. Еще одна койка занята — на тумбе около нее лежит журнал, очки и несколько тюбиков с кремами или мазями. На изголовье чужой койки висит палантин — шерстяной, с непонятным орнаментом. Обычно такое принадлежит пожилым. Складывая этот кусочек паззла с меховой шапкой, которую Мегуми находит в шкафу, он понимает, что видимо, его сосед по палате — какой-то обычный старик.       «Всяко лучше, чем взбалмашный подросток», — пожимает плечами Фушигуро, — «наверное.»       Кидает вещи, особо не разбирая сумку. Выходит обратно, чтобы смирно ждать врача-психиатра. По пути из палаты до рекреационной зоны смотрит по сторонам: картины с иероглифами — причем и японскими, и китайскими, потрескавшаяся плитка на полу — но, справедливости ради, всего один недостающий кусочек, живые растения в каждом углу — видимо, для поддержания свежего воздуха и приемлемого уровня влажности в помещении.       Заполняет какие-то анкеты, проверяя рост и вес. Оголяет руки по просьбе старшей медсестры — видимо, для проверки на предмет самоповреждений. Женщина улыбается, добро смотрит и мягко выражается. Спокойно и беззаботно записывает все, что отвечает Фушигуро на ее вопрос, что его сюда — «к нам» — привело:       — Панические атаки. Бессонница. Смерть родных. Амотивационный синдром… — мягким голосом вторит она ответам Мегуми. — Ну, скоро врач позовет, там уже сами…       Фушигуро безэмоционален. Молчит и говорит лишь когда спросят. Приказали ждать — ждет. Книга, как назло, осталась в палате. В зоне отдыха девушки разбрелись по углам. Кто-то лежит на диване, кто-то разговаривает по телефону, прикрепленному проводом к розетке. Шуршит пакет одного из молодых людей — видимо, родственники привезли ему продуктов.       У лечащего врача Мегуми — спортивные кроссовки и красный телефон, а на рингтоне мелодия из какой-то игры. Фушигуро ждет смирно, сидя на диване. Наблюдает, как легко залетает в зал юноша в кожанке, весь в черном — лишь носки красные, с принтом. Тот начинает что-то шутить, задорно заговаривает с отдыхающими девушками. Эхом отдается из соседнего зала, как другой лечащий врач спрашивает у тихой пациентки «Ну как вы, малыш? Освоились уже?», и Мегуми кривится в собственном сознании. Такое панибратство ему не по душе. Да Бог знает, что вообще сейчас было бы по душе для Мегуми Фушигуро.       Ожидание снова тянется, и в этот раз тяжелее предыдущего. Отбежать — некуда. Уснуть прямо здесь, сидя на диване, — по-глупому, нет, по-тупому смешно. Читать — из книг только «В мире животных», лежащая на журнальном столике перед диваном.       Свет больничных ламп мягкий. Глаза закрываются сами по себе, но Мегуми держится ровно, слушая, как шлепают сланцы проходящего мимо пациента. Хочется на воздух. Хочется, чтобы не висело в голове сообщение безмозглой работодательницы, что никак не может запомнить ни имя Фушигуро, ни тот факт, что он вообще у нее работает. Она, наверное, будет ждать ответа, пока он будет ждать тут дальше, забыв про свой телефон — все равно сейчас бесполезный.       «Пусть ждет, карга.»       Еще немного, и Мегуми забудет, как издавать звуки, вот настолько густое молчание и томное, убивающее подвешенное состояние ожидания заполняют все пространство перед ним сейчас. Хотелось спать, есть и чтобы никуда не надо было. К сожалению, больница — не курорт. Хотя, после такой каторги, — любое место вне города покажется курортом.       От недосыпа и сухого воздуха кожа кукожилась, а губы, постоянно облизываемые и покусываемые, горели красным.       Хотелось под горячий душ, а лучше снять с себя кожу, чтобы попытаться отмыть внутренности.

***

      Бесконечный день заканчивался ужином где-то на верхнем этаже — там же, где Фушигуро нашел себе пустую кружку неприятно лимонного желтого цвета. Других не было.       Люди за столиками разбивались по группам. Патлатые подростки с тату на руках сидели вместе, как и девушки в цветочных ночнушках. Еда была по-обыденному гадостливая, тарелка полностью набита бобами и рисом. В столовой никто не разговаривал. Либо это было не принятым здесь, либо в клинику завезли новую партию пациентов, еще не успевших друг с другом познакомиться, — этого Фушигуро не знал. Поэтому и сел за крайний стол, где никого не было. За окном садилось весеннее солнце — с каждым днем закат наступал все раньше и раньше.       Соседом по палате оказался обычный старик — седой и скукоженный, постоянно моргающий и в забавных тапках. Мегуми лишь молился, чтобы ночью это не обернулось сюрпризом в виде достающего, как звук дрели, храпа.       В сторону стола Фушигуро направлялся какой-то блондин с розоватым отливом волос, держащий в руке металлический поднос с трапезой. Под его глазами были два шрама — видимо, оставленных самому себе специально. Желтая толстовка сливалась с солнечным пятном на белой стене позади юноши. Он остановился в метре от стола Мегуми, разглядывая соседний — уже пустующий. Подумал секунд пятнадцать и сел за пустой стол спиной к Фушигуро.       Мегуми молча прошел весь этот путь глазами, просто наблюдая. Он не пожал плечами и даже не покосился, когда незнакомец лет двадцати решил просто сесть за другой стол, оставив одинокого Фушигуро позади. Наверное, тот выглядел странно со стороны: лохматый дылда с волосами цвета ночи и мрачнейшим лицом сидел один в углу общей столовой. Но он не думал об этом.       «Какая разница», — в сотый раз за сегодня сказал собственным мыслям Мегуми.       Душевая комната была двойной. Горячая вода обжигала тело, освобождая от тесноты собственной сухой кожи. Наверное, это была единственная обитель тишины во всей больнице. Фушигуро выкрутил кран горячей воды на максимум. К потолку медленно струился пар.       Входная дверь в душевую щелкнула. Кто-то очень тихо пытался раздеться, боясь цоканья плитки под ногами. Мегуми услышал, как осторожный шаг приближался, видимо, проходя к дальней кабинке. Громкие удары воды пронзали шторку молочного цвета. За перегородкой кто-то включил воду.       — Сука! — громко выругнулся незнакомец. Фушигуро бросил взгляд в правую сторону, все также стоя лицом к стене. Он уже не мылся — просто стоял под горячей водой. Голова была пуста. Видимо, таблетки начинали действовать. Хотелось спать.       — Да сука! — снова крикнул человек за шторкой. Голос был юным и звонким. Наверное, какой-то подросток. — Да чтоб тебя… — сквозь зубы процедил он.       — Все в порядке? — без единой эмоции спросил Мегуми, откидывая мокрую челку назад, чтобы подставить лицо под проливной дождь.       — Да… Нормально… — слегка неловкая усмешка донеслась из соседней кабинки.       — Обжегся? — с едва уловимой иронией в голосе спросил Фушигуро. Незнакомец прыснул.       — Да тупой кран просто… Каждый день так.       Видимо, он здесь находится достаточное количество времени, раз знает, как все устроено. Вода замолкла в кабинке Мегуми. Он немного помотал головой в разные стороны, — этот жест всегда напоминал ему о собаках. Капли падали с темных волос, будто в танце, и оседали на кафеле.       Вода замолкла в соседней кабине. Душевая шторка начала отодвигаться.       Обнаженный и полностью мокрый Фушигуро, красный, как зарево, стоял с приоткрытыми губами, тяжело дыша. Словно вышел из бани. Почти потемневшим взором нашел, — вернее сказать, нащупал, — свое полотенце и принялся неряшливо промакивать влагу с собственного тела. Белоснежная кожа розовела небольшими участками, создавая на хрупком теле подобие расплывчатого узора, словно микроэлементы под микроскопом.       Из соседней кабинки вышел юноша. Блондин с слегка розовым отливом на волосах. Тот самый, из столовой. На его лице — два шрама, давно нанесенных, судя по тому, что полосы сейчас полностью белые. Весь покрытый чернющими татуировками, что не очень сочеталось с его окрашенным в нежно-коралловый цвет ежиком на голове.       Юноша удивленно пождал губы, глядя на Фушигуро. Тот лишь бросил краткий и слегка неловкий взгляд в ответ. Розовласый схватил с крючка свое полотенце. Воздух был влажным и жарким. Черные волосы прилипали к лицу. В душевой повисло густое молчание.       — Первый день тут? — татуированный обратился к Мегуми.       Он кивнул в ответ, снова кинув краткий взгляд, словно стрелка глазами.       — И как?       — Пока никак. — Фушигуро обвязал вокруг тонкой талии полотенце.       — Ты с господином Асами в палате? Шестнадцатая? — парень дружелюбно улыбался, обращаясь к Мегуми.       — Да.       — Готовься, ночка будет жаркой. Дед храпит на весь этаж. — незнакомец уже во всю смеялся.       Фушигуро вышел из душевой, отчаянно вздохнув в ответ на слова юноши. Храп — самое тяжкое, с чем приходится мириться в этой жизни. Смерть забирает людей, кто-то лежит прикованным к кровати, невинные дети умирают от рака, женщины подвергаются насилию. Это приходит и уходит, словно конвейер. А храп — это восемь часов настоящих пыток.       — Как тебя зовут-то? — крашенный прошел в раздевалку за Мегуми. — Я из десятой, если что. Мы с тобой на одном этаже.       — Фушигуро. — легким движением снял махровую материю с таза. Стоящий рядом парень даже не прикрывался полотенцем.       — Итадори, — розовласый посмотрел на Мегуми через зеркало, висящее на стене, и задорно ухмылился. — Юджи Итадори.       Брюнет лишь кивнул в ответ, стараясь смягчить собственный взгляд.       — Из-за чего ты тут? — продолжил новоиспеченный «друг».       — Потом расскажу. Хочется спать. — Фушигуро быстрым движением накинул футболку, понимая, что наверное, Итадори бы и без белья дошел до палаты. Есть люди, которых можно считать за один диалог.       — Понял, понял, понял, — протараторил Юджи. — Спокойной ночи!       Мегуми просто кивнул в ответ, выходя из раздевалки.       Старик Асами до поздна читал книги. В палатах не было предусмотрено прикроватного освещения, поэтому больничная лампа горела вплоть до полуночи. Это не помешало Фушигуро заснуть.       Спал он чутко, реагируя на каждый шорох. Цумики говорила раньше, что иногда ей казалось, что младший брат вообще не дышит — настолько ниже травы и тише воды он спал. Тяжело было продержаться и не рассыпаться от храпа господина Асами.       В шесть утра медсестра разбудила Фушигуро померить давление. Он тогда отпрыгнул от женщины, чуть не упав с собственной койки. После этого уснуть уже не получилось совсем. Казалось, что храп соседа возымел руки и толстыми длинными пальцами пытается сжать голову Фушигуро, чтобы в конце лопнуть.       Выхода не было — Мегуми ушел в коридор, чтобы переждать бурю. Планировал подремать там, на диванчике, но в здании было так холодно, что сон быстро ушел на второй план. Книга, как назло, снова осталась в палате. Бесполезный кусок металла и пластика, зовущийся телефоном, все также бы не помог.       В другом конце коридора послышался легкий шум. Кто-то шагал по разбитому кафелю, пытаясь сделать это максимально осторожно. За окнами уже светало, и с правого поворота Фушигуро увидел тень от силуэта.       Итадори крался, стараясь не задеть разбитые участки плитки. Увидев Мегуми, сидящего в почти полной темноте, он немного дернулся от страха.       — Фушигуро! — шепотом вскрикнул он. — Ты чего тут делаешь? Напугал…       — Йо. — голубые глаза невозмутимо посмотрели на юношу. — Ты был прав, старик храпит.       Юджи усмехнулся в ответ и направил шаг в сторону дивана.       — Мне тоже не спится, — он отвечал на немые вопросы сам. Видимо, понял, что Мегуми не будет играть в интервью. — Ну, голоса в голове и все такое.       Неловкий смешок. Видимо, Итадори не очень стесняется говорить о том, что привело его в эту клинику. Как и не стесняется задавать об этом вопросы.       Фушигуро молча смотрел на парня, старающегося молча плюхнуться рядом на диван.       — Куришь? — рука Юджи опустилась на кожаную спинку.       — Нет.       — Как бы тебя разговорить-то… — он усмехнулся.       Мегуми и в правду был монотонным. Здесь ему даже нравилось. Можно было молча читать книги, не думая о работе. Не было тупого начальства, консервативных политиков и медленных людей в метро. Не было дома, который напоминал о Цумики. Не было остатков ее косметики в ванной и скопленных на всей одежде в шкафу прядок ее волос. Никто не лез с вопросами здесь. Кроме… Итадори, конечно.       На удивление, на вопросы новоиспеченного «друга» было легко отвечать. От него не хотелось сбежать, как от неловких диалогов со сверстниками — либо слишком громких, либо слишком тихих. Итадори был просто обычным. Может, на каплю более улыбчивым, чем сам Фушигуро. В чем-то они, наверное, были похожи. По крайней мере, Мегуми так казалось.       — Ну… Фильмы? Сериалы? Или ты из этих…       — Из каких?       — Ну, кто книги читает. — рассмеялся Юджи. Мегуми приподнял бровь, едва заметно кивнув. По прихожей прошелся сквозняк — видимо, кто-то из пациентов тоже проснулся. — А, понял. Ну и… Какие книги нравятся?       — Научная фантастика.       — О, типа «Звездные войны»? Я не читал, только фильм смотрел…       — По «Звездным войнам» нет книг. — в голосе Фушигуро мелькнула почти неуловимая ирония.       — А… — Итадори стыдливо пождал губы.       — Ну, фильм я смотрел.       У Юджи загорелись глаза.       — Посредственно.       Глаза Юджи комедийно потухли.       — Ладно, ладно… А ты почему здесь? Обещал ведь рассказать! — новый знакомый снял обувь и прижал колени к груди, уютнее устраиваясь на диване.       — Что, тем больше нет? — с легким презрением ответил на вопрос вопросом Мегуми.       — Але, это психушка, — татуированные руки начали двигаться, поддерживая разговор жестикуляцией. — Тут не о чем разговаривать, кроме как о заболеваниях.       Итадори был задорен. Однако, его простота создавала вакуум вокруг дивана, на котором они с Фушигуро расположились. Все равно нужно бодроствовать. Впереди долгий день, обещающий бесконечный поход по врачам, а из-за старческого храпа нормально выспаться так и не получилось. Даже нейролептик не помог крепче спать. Лишь усилил сонливость.       — Просто перестал справляться. — спустя полминуты молчания, начал Фушигуро. — Сестра умерла около года назад. Ну и… Пришел сюда на консультацию. Услышал от коллег на работе.       — О, а где ты работаешь? — Мегуми был рад, что Юджи пропустил этап сочувствий, так как знал, что не сможет ответить на него без неловкости. Создавалось ощущение, что сочувствие в этой больнице — неуместно.       — На складе антиквариата.       — Ого, круто, а я нигде не работаю. Хотел раньше быть тренером или, может, заниматься боксом… Но из-за башки… Я тут. И выйду… Не знаю когда.       Юноша тараторил. Быстро сменялись эмоции на его лице, все еще блестящему детскими признаками.       — Сколько ты тут уже?       — Почти два года.       Фушигуро действительно опешил. Поднял брови, приоткрыл губы, чтобы что-то сказать, но ни один вопрос не приходил в голову. Хотелось, чтобы Юджи рассказал все сам.       И Юджи понял, что за вопросы сейчас летают у Мегуми в голове. Рассматривал вскинутые брови и прислушивался к долгому вдоху, все не способному придумать этичный вопрос.       — Сначала суд был. Долго сидел в изоляторе до него. Потом признали невменяемым. И вот я тут…       — Суд?       — Да, — Итадори развернул голову, перестав глядеть на брюнета. — Суд… — голос стал покрываться сталью, а Юджи, видимо, судорожно пытался задержать улыбчивый тон чуть подольше. — Человека убил… Ну, резня была… Ну это, как бы, не я был. А как бы он, но моими руками, в моем теле… Короче, ты понял.       — Понял. — внимательным тоном ответил Мегуми. Теперь уже он не спускал с Итадори глаз. Не хотелось знать причин убийства или степень тяжести такой жизни. Не было желания бестактно спрашивать те вопросы, которые обычно задает врач. Простого понимания было более чем достаточно, считал Фушигуро.       — Так что я тут, наверное, навсегда. Ну, может еще вылечусь.       Юджи вернулся глазами к Мегуми. Теперь они смотрели друг на друга. Розовласый снова дружелюбно поднял уголки губ, пожимая плечами.       — Признаки ремиссии есть?       — Реми… А, да. Ну, небольшие. Дай Бог…       Фушигуро кивнул.       — Уже успел с кем-нибудь тут заобщаться? — привычный задор почти полностью вернулся к Итадори.       — Нет. Только с тобой.       — Похвально. Первый день, и в корешах лишь самый крутой из всех здесь! Ну, я про себя.       — Я понял. — Мегуми усмехнулся. Его взгляд смягчался с каждой секундой.       — Вечером сегодня на сбор приходи. Познакомлю тебя со своими.       Юджи звучал воодушевленно.       — Что такое сбор?       — В беседке, где все курят, мы собираемся иногда по вечерам. Слушаем музыку, общаемся, веселимся. Если холодно — делаем то же самое, только на верхнем этаже. Там у них холл большой, а еще есть телек.       — Я не курю.       — Так и я не курю! И что, теперь с людьми не общаться?       Фушигуро кинул в Итадори очень говорящий взгляд.       — Да понял я, что ты мистер-крутость! Типа я не такой как все, смотрите, я весь такой мрачный. Были у нас такие. В беседку к нам и не ходили. Ни с кем не общались и в итоге померли.       — Много уже слегло?       — Ну, парочку. Кого-то в изолятор упекли. Кто-то выпилился. Из наших тоже были.       Мегуми вопросительно поднял бровь. Он держал руки под грудью, иногда потирая ладони о свитер. Было холодно.       — Был один… Сначала в изолятор упекли, а затем он повесился. На собственных джинсах. Такой был весь беловолосый, как альбинос. Приятный мужик, смешной. Жалко, считал себя Богом. Вот и помер, чтобы вознестись. Ну, библейский сюжет, классика…       Фушигуро усмехнулся, мотая головой. Итадори пытался поддеть шаткий квадратик на кафеле ногой. Вторую держал все также у груди. «Неусидчивый», — подумал Мегуми.       — Второй еще считал, что все больные это избранные люди. Что в мире и должны остаться лишь больные. Он хотел быть… Что-то вроде предводителем у нас. В беседке речи толкал. Мы думали, что шутит, а он потом девочку убил… Она выписку получила, а он ее задушил.       Брюнет тяжело вздохнул.       — Да, у нас тут… Небезопасно.       Юджи усмехался с горьковатым привкусом.       — Как тебя выпустили в общее отделение?       — Так же, как и всех преступников. Хорошо себя ведешь и стараешься идти на поправку. Тестируешься… В одном из тестов было тысяча сто сорок вопросов! Сначала проверяют на буйность. С тобой всю ночь сидит медсестра. Потом отпускают в общую палату…       — С кем ты? — Фушигуро выделил последнее слово.       — Двое пареньков. Мне как братья уже. Один тоже преступник. — поддетая носком плитка отлетела к стене. По стенам прошлось эхо. — Ой… Ну, ты познакомишься с ними сегодня. Если придешь.       Фушигуро молча смотрел на отпавший кусок плитки.       — Ты ведь придешь? — Юджи слегка приблизился.       — А надо?       Итадори застыл в изумлении.       — В смысле «надо»? Обычно «хочешь» или «не хочешь» ведь. Ну, тогда… Ну, конечно надо! А то будешь тут полтора месяца один… Оно тебе надо?       Мегуми задумчиво надул губу. «Надо». Действительно странное слово. Странным также было то, что он никогда не спрашивал у себя, чего он хочет. Чего не хочет. В системе действий и в распорядке дня не было разделения на «то, что я делать хочу» и «то, что я делать не хочу». С самого детства было лишь одно: «надо» и «не надо». Надо было работать, не надо было быть идиотом. Надо было готовить для Цумики, потому что она скоро вернется с работы. Не надо было просыпать работу. Надо было идти в банк и класть деньги на счет кредита, взятого на имя Тоджи Фушигуро. Не надо было пить алкоголь. Все было просто. «Хочется» или «не хочется» — сложная система для выбора действий. Выбора в принципе быть не должно. В этом плане у Мегуми все было расчитано. Наверное, лет так на тридцать вперед. Все было бы «как надо», если бы сестра не оказалась прикована к кровати. Если бы не начала терять волосы от химиотерапии, и если бы снова могла говорить.       Этот мир довел Цумики до больничной койки. Мегуми считал, что уже до гроба ее довел именно он.       — Ну и короче… Бывает всякое. А ты уже у психолога был? Они тут хорошие.       — Сегодня должен пойти.       — Крутяк. Надеюсь, к Нанамину попадешь. Он мастер. Всем, что имею здесь сейчас, я обязан ему.       — Ясно.       — О, я тебе дам комиксы свои. Там про супер-героев, но тоже же считается научной фантастикой, да? Ты почитай обязательно, крутые!       Фушигуро слабо закатил глаза. Итадори снова возмутился:       — Что? Ты из тех ненормальных, что комиксы не любят? Совсем что ли?       Они проговорили до самого завтрака. Три часа беспрерывных диалогов. В основном, разговаривал Юджи. Мегуми слушал, даже не кивая, и иногда отвечал на вопросы. Сам не хотел что-либо спрашивать. Не видел в этом смысла. Те вопросы, которые его интересовали, были неуместными, ибо касались ментального здоровья Итадори, никак не его интересов в актрисах.       Они разговаривали, стоя в очереди за лекарством, и в уборной, стоя друг от друга за перегородкой. Юджи заходил за Фушигуро в палату, параллельно здороваясь с Асами-саном, и комментируя чистоту и порядок в вещах самого Фушигуро. Тот ждал Итадори у его палаты, пока он забирал чашку с принтом из какого-то аниме и не прекращал болтать. Они поднимались по широкой лестнице, не останавливаясь трепаться — о мебели, о внутренних правилах, о моделях и музыке. Они говорили обо всем, но не о том, что действительно интересовало их друг в друге, — о причине попадания сюда.       — Тебе диагноз уже поставили? — стоя в очереди за провизией, спросил Юджи.       — Нет еще.       Мегуми держал в руках пустой поднос цвета серебра.       — А, ну… Скажешь, как поставят. Даже интересно, что с тобой. Ну, депрессуха, наверное. У нас тут был один, похожий на тебя. Помер. Ну, я рассказывал, который геноцид среди здоровых японцев устроить хотел, — Итадори смеялся.       — А у тебя какой?       Юджи расстерялся. Подошла его очередь за завтраком. Одновременно здороваясь с сотрудницей буфета и высказывая той пожелания по поводу размеру порции, он с каплей стеснения сказал Мегуми:       — Я как мужик из фильма «Сплит». Ну и вижу иногда всякое. У меня там целый набор.       Фушигуро понимающе поднял подбородок. Подошла его очередь принимать паек. Новоиспеченный «друг» стоял рядом, дожидаясь брюнета.       — Почему ты так об этом высказываешься?       С легким удивлением Итадори в непонятках посмотрел на товарища, медленно направляющегося к столовой:       — Как «так»?       — С шуткой. — пояснил Мегуми, занимая место за пустым столом.       — Ну… А чего грузиться-то? Я уже настрадался. Принял, смирился, пошел дальше. Похныкать я успеваю.       Итадори громко протащил стул по кафелю, чтобы сесть напротив Фушигуро.       — Итадакимас!       — И тебе.       Мегуми, если честно, поражала стойкость Юджи. Он искренне считал его довольно инфантильным человеком, сильно напоминающим сестру, — такой же добродушный болван, какой казалась когда-то Цумики. Может, она такой и была. Такого же добродушия и Фушигуро не хватало, наверное. Может, ему бы стоило быть таким же легким, как подобные люди, и не грузить себя бренностью мира. Сослать всю справедливость и несправедливость на глав этого мира, на Бога, на судьбу, и просто жить свою жизнь, также улыбаясь солнцу и вкусной еде.       Мегуми так не умел.       Умел все. Работать, чинить, готовить, содержать, оплачивать, убирать. Умел наказывать, управлять, командовать. Умел постоять за себя. Умел учить других, как правильно жить — по собственным меркам. Принимать не умел. Просто не знал, как это. Не знал, как смеяться. Его забавляли только остроумные диалоги в книгах, а хихикать он был способен только с Цумики — та вечно что-то опрокинет или неправильное слово применит в диалоге, особенно с кем-то важным по телефону, и Фушигуро прыскал со смеху. А сестра вечно закатывала глаза.       Ее фамилией тоже была Фушигуро. Хоть они и не кровные родственники, она вместе с матерью были не против взять фамилию отца Мегуми, перешедшую ему от первой жены. Тоджи с матерью Цумики постоянно где-то гуляли. Шлялись по миру, играли в лотереи, проводили ночи в казино и клубах.       Сын не знал, что случилось с его родной матерью. Он не помнит отца и мачеху. Всем тем, что обычные люди зовут семьей, для него была лишь Цумики. Надоедливая сводная сестра. Вечно опрятная и улыбчивая. Пытающаяся взять брата за руку по пути в школу. Учившая его манерам, показывающая, как нужно обращаться с теми, кто слабее тебя. Она всегда любила животных. Больше всего — зайцев и лягушек. Хоть ни одного домашнего питомца за свою короткую жизнь она так и не завела.       — У тебя остался кто-нибудь там? — спустя пару минут молчаливой трапезы спросил Фушигуро.       — На воле? — усмехнулся Итадори, сидящий с набитым ртом. — Не… Дедушка умер, когда мне было пятнадцать. Других родственников у меня не было.       — Родители?       — Не знаю, кем они были. Никогда их не видел. Мама тоже болела. Что-то с головой было не в порядке.       Юджи изъяснялся спокойно. Видимо, он привык много говорить об этом. Его не пугала репутация или слухи, он знал и понимал, что совершил, и кем является сейчас.       — Почему именно такие татуировки? — Мегуми очертил ложкой силуэт Итадори. Вилок здесь не было. По понятным причинам.       — Не моя воля. — розовый снова усмехнулся, также ложкой крутя у виска. — Ну, ты понял.       — Понял. А шрамы?       — Эти? — юноша показал пальцем на собственное лицо. Фушигуро кивнул. — Тоже. «Его» признак. Там у «него» глаза.       — У него есть имя? — спустя паузу спросил брюнет.       — У всех есть. Их много. Лучше не звать. — Итадори в легком стыде пождал губы.       — Понял. — пауза, — Извини.       — Да забей ты… Все нормально. Говорю же, я свое отхныкал. Было время, когда вставать не мог. Просто сидел как овощ, постоянно рыдал. Казалось, что руки в крови. Дрался с пустотой… Всякое бывало.       Юджи был теплым на эмоции. Он понятно изъяснялся и все объяснял. Читал эмоции Мегуми и отвечал на те вопросы, которые было трудно озвучивать.       — А сейчас?       — Сейчас просто спать не могу. Приступы… ну, раз в пару месяцев только. Жду, пока сон восстановится. Все равно вряд ли получится убить «его».       «Он», как потом подробнее рассказал Итадори, являлся каким-то подобием демона. У «него» было двадцать пальцев, куча рук и несколько лиц. По описанию демон внутри юноши был похож на индийскую Кали. «Он» убил всех друзей, что были когда-либо у Юджи, а также это «он» отключил дедушку от аппарата жизнеобеспечения.       Еще пару лет назад Фушигуро бы обвинил во всем Итадори. Назвал бы «больным ублюдком», если встретил лично — избил бы. Посчитал, что такому только гнить в тюрьме.       Сейчас он в одной лодке с «психом». Сейчас он сам — «псих». Сейчас Мегуми все делит на два, на три, на десять. Сейчас любая картина — это тысячи кусочков, любая ситуация — сборище тысячи вариантов и обстоятельств.       Такой способ мышления раздражал Фушигуро. Ему казалось, что это слабость, или то, что слабость принесла в его жизнь. Он не знал, чего хотеть. Хотеть болтать или хотеть молчать. Хотеть лечиться или хотеть страдать. Никакой вопрос не вылетал в воздух за ответом. Они просто копились в общей куче вопросов, на которые «надо» ответить.       Днем у Фушигуро был первый сеанс с психологом. Медсестра проводила его к кабинету. «Подождите пару минут», — сказала она, и деревянная дверь захлопнулась.       Через несколько мгновений в кабинет зашла молодая женщина.       — Добрый день. — она быстро скинула свое пальто на соседнее от рабочего стола кресло, и поправила волосы.       За ней бежал шлейф какого-то пудрового парфюма, перемешанный с сильным запахом табака. Аромат оседал в комнате, словно сочился по стенам. Мегуми едва заметно схмурился.       Женщина присела на кресло, схватив со стола папку — видимо, с личным делом.       — Фушигуро Мегуми?       — Да.       — Меня зовут Иери-сан, я теперь ваш закрепленный психолог. Сегодня мы познакомимся, и я дам вам тесты, так сказать, на домашнюю работу. Выполнить их нужно будет до понедельника.       В ответ Мегуми лишь понятливо кивнул. Он подметил коричневатую помаду на губах у психолога, а также несколько родинок, разбросанных по лицу. Женщина выглядела опрятно, но очень устало. Под ее глазами были синие пятна и небольшой слой перекрывающей косметики.       — Общие жалобы? — она щелкнула ручкой. — Что такого с вами случилось, что вы оказались здесь?       — Моя сестра умерла. — женщина сделала пометку в блокноте. — Я не знаю, зачем жить дальше.       — Суицидальные мысли? — резко перебила Иери.       — Нет. Просто жить не особо хочется. Непонятно, для чего. Ничего не интересует. Ничего не радует. Ничего не хочется.       Фушигуро заметил, как в журнале женщина начала чертить какую-то схему, перед этим сделав очередную пометку.       — Отношения с родителями?       — Я не помню маму. Папы рядом не было. Набрал долгов и свалил.       Мегуми чуть расслабленнее продвинулся вглубь кресла. Солнечный свет приятно заглядывал в окно.       — Кем вы мечтали стать в детстве?       — Никем. Я никогда ни о чем не мечтал.       Иери задавала вопросы и, на удивление, юноше было даже увлекательно отвечать. Подача психолога была такой стальной, что это позволяло общаться на равных. Резкий вопрос — резкий ответ. Быстро, без протяжных путешествий по собственному сознанию. Конечно, Мегуми знал, как работает психотерапия. Что прямо сейчас он уже погружен в состояние некого транса, в котором он останется, будет засыпать и просыпаться, пока не закончит курс.       — Вы вините себя в болезни сестры?       — Да. В том числе.       — Кого еще?       — Тупых людей.       — Например?       — Жестоких, безмозглых мразей, которые пользовались добротой Цумики, а потом отплачивали ей дерьмом.       Иери-сан снова что-то принялась чертить в журнале. Фушигуро не было печально. Он не был зол. Он просто спокойно разговаривал, временами поглядывая на цветы, стоящие в вазе на рабочем столе. На полу рядом стояло несколько подарочных пакетов — видимо, благодарности от пациентов. Такие же он видел в кабинете психиатра. Видимо, врачи здесь и правда хорошие. Жаль, что не всех удается спасти. Кто-то болен настолько сильно, долго и глубоко, что как будто, обречен на печальный конец. В конце концов, каждый встретит смерть. Зависит только, как.       — Вы когда-нибудь думали о том, какой была бы ваша жизнь, если бы у вас никогда не было сестры?       — Нет.       — Представьте сейчас. Что вы видите? Какой вы там?       — Такой же, только без сестры.       — То есть, в любом раскладе вы бы не тратили на себя время? Вы бы не задумывались о том, чего хотите сам?       — Не знаю. Я не привык думать о том, что я хочу.       Женщина вскинула бровями, как бы без слов говоря «Ну вот и ответ».       — Дело не в том, что случилось с вашей сестрой. Ее гибель просто добила ту пустоту, с которой вы живете всю жизнь. В роду были депрессии?       — Нет. Вроде. Мой отец из очень строгой династии. Может, у них было что-то.       — Иные формы заболеваний?       — Нет. Цумики… Моя сестра была нормальной.       Последняя формулировка заставила психолога слегка усмехнуться. Она задала Мегуми еще несколько вопросов, постоянно фиксируя что-то в журнале, а затем перешла к тестам.       — Что они выявляют?       — Способы мышления. Это поможет мне правильнее подобрать для вас метод терапии. — объяснила Иери-сан, доставая из папки бумаги.       Тесты действительно были направлены на реакцию, способ мышления и выявление аутичных признаков. Фушигуро справился со всеми заданиями отлично, за что женщина наградила его фразой «С вами будет легко».       — Вам на выходные опросники. В одном тысяча сто сорок три вопроса. Во втором пятьсот шестьдесят шесть. В последнем восемьдесят восемь. Постарайтесь выполнить каждый тест за один раз, не растягивайте. Выделите время и сделайте один тест. На следующий день можете сделать второй.       Мегуми кивнул, принимая бумаги.       — Не забудьте подписать бланк.       — Понял.       — И еще одно задание, — психолог протянула еще один лист. Он оказался пустым. — Выпишите здесь… Хм… Десять… Да, давайте пока что десять. Десять вещей, которые вы бы хотели для себя. Предметы, например, для дома. Что-то, что было бы ценно или полезно именно вам. Что-то, что подняло бы настроение. — Иери-сан дружелюбно улыбнулась, смотря прямо в глаза Мегуми. — Может, еда. Что угодно, главное исполнимое.       — Понял. — менее уверенно ответил пациент, собирая выданные бумаги в одну стопку.       — До понедельника, Мегуми. — она поправила медицинский халат.       — До свидания.       Брюнетка провожала его мягким взглядом.

***

      Мегуми никогда не знал, чем он хочет заниматься. Только мог предположить, с какой работой он справится лучше. Например, он точно знал, что творческие профессии — не его среда, или что обслуживание людей — не для него. Он обращался за любой работой, где нужно было мало говорить. Подрабатывал на стройке, когда еще учился в старшей школе. Работал уборщиком в торговом центре, грузчиком, упаковщиком. Потом устроился смотрителем на антикварный склад. Сотрудников там было много, но по регламенту общаться с ними было необязательно. Справедливости ради, никто, кроме раздражающей начальницы, его и не трогал. Та постоянно задавала одинаковые вопросы, обращалась на «Игуми», а еще могла названивать Мегуми, в панике спрашивая, где он, пока он сидел на своем рабочем месте, мимо которого начальница проходила десять минут назад.       Фушигуро не привык жаловаться на работу, на условия и зарплату. Он никогда не жаловался на еду и никогда не жаловался на одежду. Потому что он всегда знал, что «надо», а что «не надо». Он никогда не покупал и не соглашался на то, что «не надо». Он не связывался с криминалом, потому что «не надо» было. Он работал по четырнадцать часов шесть дней в неделю, потому что было «надо».       Тесты было несложно пройти. Их составляли знающие люди. Наверное, какие-то ученые головы психологии учли касту людей, которые не интересуются собственным сознанием. Мегуми даже не знал, настолько ли он уверен в себе, что не задает вопросов самому себе, или это наоборот считается признаком слабости? Может, добрые люди, чувствующие и эмпатичные — они настоящие герои?       Этим вечером Фушигуро никуда не пошел. Итадори не нашел его ни в палате, ни в столовой, чтобы позвать на местную вечеринку.       Фушигуро же — просто сидел в конце крыла. Там, где никого не было почти целыми днями. В зале, где было много растений и маленькое окно, выходящее на восточную сторону. Мегуми наблюдал за закатом, продолжая подчеркивать «да» или «нет» на бланках. Легкий ветерок из форточки приятно щекотал темную макушку.       Было интересно проверить самого себя. Может быть, было интересно узнать самого себя. Иери-сан словно заставила Мегуми повернуться на сто восемьдесят градусов. Хотя бы начать поворачиваться, чтобы посмотреть внутрь самого себя. Посмотреть в зеркало и за синими пятнами на белой коже под глазами увидеть чуть больше, чем просто существующую единицу.       «Что я хочу для себя?» — прокручивал он в голове, задумчиво круча ручкой у подбородка.       «Что ты бы хотел для себя?» — представлял он голос Цумики.       Первый пункт уже был написан.       Цифра один: «Собака. Щенок.»

***

      Каждый день был сонливее предыдущего. Дозу препаратов поднимали, чтобы Фушигуро мог лучше спать под храп господина Асами. Психиатр действительно был хорошим мужчиной. Высокий — даже выше Мегуми — блондин, он всегда носил подтяжки с животным принтом или повязывал ленту на ремне брюк. Пиджак цвета слоновой кости, небесно-голубая рубашка. Строгий узел из атласной материи, весь в крапинку, — украшал портфель. Нанами-сан обещал узнать, можно ли куда-то переселить Фушигуро, даже несмотря на то, что сам пациент об этом не просил.       Итадори выловил его утром следующего дня. Крикнул «Эй» и в привычной детской манере начал возмущаться, почему Мегуми не пришел на «сбор».       «Я плохо себя чувствовал», — это была ложь. Фушигуро чувствовал себя нормально, даже лучше, чем сейчас, но идти правда не хотел, вся голова была сфокусирована — впервые — на самом себе.       «К тому же, занят был. Тесты. Один на тысячу с чем-то вопросов.»       «А, я говорил тебе про него, да!»       Итадори было легко отвлечь. Мегуми не собирался пользоваться этим в корыстных целях, но понимал, что иногда это поможет чуть снизить градус гипер-чувствительности Юджи.       Они разговаривали каждый день. Теперь Итадори стабильно садился только с Мегуми в столовой. У всех пациентов были разные расписания приема пищи — все зависело от лекарств. Например, соседи по палате Юджи приходили на трапезу намного раньше, чем он сам. Как и старик Асами. У Фушигуро и Итадори совпадали расписания некоторых приемов пищи, что позволяло им общаться еще больше. Мегуми не был против. Не был против и когда Юджи забегал поговорить к нему в палату, не был против, когда тот открывал прикроватную тумбу, чтобы посмотреть, какие секреты там хранит темноволосый. Не был против отдавать свою подушку, чтобы Итадори мог нахально развалиться у него на кровати и не был против, когда он ушел перед отбоем в свою палату в тапках Фушигуро.       Новый знакомый много рассказывал о своем детстве. О том, что с друзьями собрал оккультный кружок в школе, что был лучшим по метанию снарядов и воллейболу. Что обожает Дженнифер Лоуренс, и что «Человека-паука» все части наизусть знает.       Итадори проявил себя с Мегуми как очень эксцентричный человек. Видимо, вокруг него всегда были люди. Юджи Итадори как огонь: когда холодно, люди собираются вокруг, и им становится лучше. Было интересно, сколько чужих страданий брал на себя человек, каждый день страдающий от собственного сознания. Было интересно, что послужило ошибкой, и какой винтик в его голове сломался, что теперь в его личном деле столь много сомнительных фактов.       И Фушигуро спрашивал.       Интересовался, аккуратно задавал вопросы, уважал границы Юджи, и извинялся, если видел, как лицо товарища грустнеет.       Мегуми был внимателен. Когда мало обращаешь внимания на житейские неурядицы или посредственные интересы — начинаешь подмечать много мелочей. Моргания, дрожь, покалывания. То, как дергается уголок губ, или настроение, с которым вздыхает человек напротив. Здесь было достаточно времени, чтобы никуда не торопиться.       — Итадори.       — М?       Фушигуро начал диалог во время склеивания бумаг по просьбе Юджи. Тот притащил в палату номер шестнадцать клейкие листы и кучу документов. Это было «домашнее задание» от лечащего врача Итадори — Нанами Кенто, которого юноша фамильярно называл «Нанамин».       — Как ты думаешь… — Мегуми слегка паузнул, чтобы ровно сложить бумаги друг на друге, — Какую вещь я бы хотел для себя?       — Че? — юноша поднял голову, оторвавшись от дела, и рассмеялся, — Откуда мне знать, что ты хочешь для себя?       — Психолог дала мне задание. Десять пунктов того, что я бы хотел для самого себя.       — А… И как продвигается? — Итадори уже был готов к троллингу.       — Пока что два.       — Дай угадаю… — еще секунда, и Фушигуро ждет максимально толстый подкол, — Зная тебя, там… Э-э… Шуруповерт… И… Кухонный комбайн?       Юджи тянул каждое слово в иронии, словно представляя себя ведущим шоу, где нужно было угадывать приз, лежащий в черном ящике. Он прищурил глаза, словно стараясь не рассмеяться со своих же слов.       Мегуми ухмылялся глазами и расслабленно поднял брови, глядя на собеседника:       — Я пока что написал собаку и «го бао чжоу».       — «Го бао чжоу»? — розовласый резко растаял в заливном смехе. — Серьезно? То, что ты хочешь для себя… В контексте всей своей жизни… — Юджи делал паузы, чтобы громко отсмеяться, — Все что ты можешь пожелать… Это кисло-сладкая китайская свинина?       — Заткнись. Это очень вкусно. — Мегуми вернулся к бумажкам.       — Не-не, я знаю, что это очень вкусно. Я просто… Серьезно? Машина, квартира, дом… Жена, дети, Фушигуро. Ну, в конце концов, иметь хорошую должность, отличное здоровье… Нет, нет. Дайте нам одну порцию «го бао чжоу».       И снова залился смехом.       И даже на лице у Фушигуро заиграла смешинка. Он легко ударил товарища в плечо.       Вечером Мегуми вписал еще один пункт в свой список.       Цифра три: «Хорошее образование. Сильный диплом. Высокая квалификация.»

***

      Настал тот день, когда Итадори объявил очередной «сбор» в беседке. Весь день он ходил за Фушигуро по пятам и обязывал прийти.       «Скажешь медсестре, что ты выходишь на прогулку. Она добрая сегодня, так что разрешит. Выходишь и справа беседка, там все курят. Я там буду ждать.»       «Я не хочу. Вечеринки — не мое.»       «Фушигуро, это не ве-че-рин-ка. Это сбор. Мы просто там все сидим и разговариваем.»       «Ты говорил, что будет музыка.»       «Ну, если скажешь выключить — все выключат. Там такие правила. Демокрасия.»       «Демократия.»       «Заткнись.»       После ужина, когда на улице уже достаточное количество времени смеркалось, Мегуми достал из шкафа ветровку. Медсестра действительно оказалась сегодня дружелюбнее обычного, и сказала, что Фушигуро молодец, что отпросился. «Обычно просто молча уходят, а мы потом найти не можем», — добавила она.       На улице было прохладно. Постепенно наступал март, и на деревьях распускались первые почки. В воздухе уже пролетал аромат вишни и морского бриза Желтого моря.       В беседке было шумно. Женский смех расходился почти по всему внутреннему дворику больницы. Мегуми мысленно кивнул: оттуда действительно доносилась музыка. Негромкая — чтобы слышали только сидящие в беседке.       — О, Фушигуро! — Юджи привстал со скамьи и замахал рукой. На нем была та же желтая кофта, что и в прошлый раз, и кожаная куртка с красным отливом — сочеталась с его волосами, окрашенными в цвет сакуры.       В ответный знак приветствия Фушигуро высунул одну ладонь из карманов ветровки. Каждый присутствующий в беседке теперь смотрел на Мегуми. Такое внимание было дико и чуждо юноше, и он просто надеялся, что в чужих диалогах он сольется с декорациями, и про него все забудут.       — О-о, это он? — звонко подбежала к Итадори какая-то рыжая девушка. Судя по лицу — ровесница.       — Йо! — Юджи снова поздоровался с Мегуми, когда тот перешел ступеньку, и оказался внутри. — Так, это Фушигуро. Фушигуро, это…       — Инумаки. — парень с тканевой маской на лице и почти белыми волосами показал два пальца, глядя на «новобранца». — Инумаки не разговаривает. Но его легко научиться понимать.       — Чосо. — юноша с длинными волосами и огромным толстым шрамом поперек лица кивнул, глядя на Мегуми. — Чосо мне как брат. Он, конечно, грозный, но не обидит тех, кто с нами.       — Я не хочу, чтобы этот неудачник меня представлял, — та самая рыжая девушка подошла ближе к Фушигуро. Один ее глаз был закрыт, и на веке расстелалось большое пятно от ожога. — Кугисаки Нобара. Что у тебя за нечисть на голове, а? Приходи в женский корпус, мы тебе укладку сделаем, будешь хоть на человека похож.       Ее тон был нахальным, но абсолютно беззлобным. На последнем предложении где-то за ее спиной рассмеялась девушка с длинными синими волосами, заплетенными в толстую косу. У нее были изящные черты лица и красная помада на тонких губах. В руках она держала тонкую сигарету с фиолетовым узором, и смотрела манящим взглядом на Мегуми, словно оценивая с головы до пят.       — Это Мэй-Мэй. Ну и, наконец…       — И наконец, Тодо Аой. — перебил здоровяк. Его лицо тоже украшал большой шрам. — Я его брат. Если ты его обидишь, я буду обижать тебя. Долго и мучительно, пацан. — верзила говорил уверенно и с дикторским придыханием, словно привык жить под кинокамерой. — И не смей говорить мне, что не знаешь, чего хочешь. Слушай меня, чтобы научиться жить.       Присутствующие начали цокать и вздыхать после слов здоровяка.       — Не слушай его. Он помешан на курсах о том, как стать успешным. — усмехнулась Кугисаки, разворачивая Фушигуро в свою сторону. — Садись давай. — и повела его за руку к лавке.       — Мы с ним не братья… — шепотом успел посмеяться Итадори прям на ухо Мегуми, прежде чем Тодо ухватил его к себе.       Фушигуро поднял уголок рта. Веки расслабились, прикрывая вечно серьезные и холодные глаза. С каждой секундой взгляд теплел. На фоне играла музыка — какие-то песни он узнал, видимо, раньше слушал их. Раньше Мегуми слушал много музыки, собирая коллекцию любимых поджанров. Он проводил в наушниках почти все свое свободное время, а если позволяла работа, то и там включал себе песни. После того, как заболела Цумики, любая музыка казалась просто лишней. Большую часть времени последний год он проводил в тишине.              Громила Тодо что-то громко рассказывал о покорении женских сердец, пока Мэй саркастично перекидывалась взглядами с Кугисаки.       — И вообще, почему в клинике нет сексуальной терапии? — вдруг сказал Аой.       — Ты конченный извращенец, Тодо, заканчивай с этим, — с легким возмущением выпалила Нобара.       — А чего ты прицепилась так, а? Видите, вот это и вызывает чувства в женщинах. — здоровяк гордо поднял голову.       — Да ты заебал… — выругнулся Чосо.       — Тебе уже даже свои говорят, что ты изврат!       Итадори смеялся, кидая искры из глаз во всех присутствующих. Мегуми наблюдал за его эмоциями. Было тяжело поверить, что этот маленький светлый парень — больной человек, убивший кучу людей.       — Ты вообще молчи, зачем тебе фен в психушке?       — Ты совсем? То, что я ебанутая, не значит, что я должна плохо выглядеть! — Кугисаки много ругалась. Фушигуро ощущал себя участником типичной подростковой вечеринки. Люди курили и делились друг с другом сигаретами, оценивая разные вкусы и бренды табака. Казалось, что для антуража здесь не хватает только алкоголя — какого-нибудь дешевого соджу или фруктового пива. Мегуми, если честно не знал, что популярно среди подростков. Мог только догадываться.       Инумаки повернулся к нему, руками изобразив сигарету.       — Спасибо, я не курю.       Тоге пожал плечами и спустил свою маску, чтобы закурить. Около уголков его рта Фушигуро заметил две черных татуировки. Сидящий с ним на скамье Чосо тоже зажег сигарету. К висевшему в центре крыши фонарю поплыли клубы дыма.       — Тодо прав. Покорить женщину можно только сломав. Так что сила тут главное. — томным голосом промолвилась Мэй, поправляя косу. Мегуми заметил на ее макушке ряд каштановых волос — видимо, натуральный цвет отрастал.       — Вот! Правильно! — с легкой агрессией усмехнулась Нобара. Юджи смеялся на фоне. — Женщину нельзя покорить! Тебе, Тодо, вообще ничего не достанется! Не надейся. Всех лучших здесь уже забра-али!       Чосо ухмыльнулся ее словам.       — Лучших здесь и нет! — уверенно и с насмешкой ответил ей верзила, кинематографично поправив воротник короткого пиджака. Было необычно видеть здесь кого-то не в пижаме.       Нобара комедийно изобразила изумление:       — Конченный. — и также театрально закатила глаза. Мэй усмехнулась. Песня сменилась другой.       — Ну, а ты, Фушигуро? Как покоряешь женщин?       Тот поднял голову, глядя на Тодо, стоявшего почти в центре беседки. Итадори снова рассмеялся, переключая взгляд на Мегуми. В глазах Юджи было столько радости, что даже сложно было вспомнить, что все они находятся в психиатрической клинике.       — Я? — брюнет саркастично взмахнул тонкими бровями, — Никак.       — Сами валятся к ногам? — усмехнулся Чосо, сидящий рядом.       — Наверное. Не знаю. — и пожал плечами.       — О, у нас тут девственник! — рассмеялась Нобара.       — Как будто бы ты нет! — Итадори тыкнул в нее пальцем.       — Эй, осел! Тебя кто спрашивал? Иди с башкой болтай своей!       — Пошла ты! — Юджи отмахнулся от нее рукой, в шутку прикрывая глаза.       Когда открыл — сразу посмотрел на Фушигуро.       Мегуми сидел, откинувшись на стенку беседки. Он ощущал себя довольно спокойно здесь. Расставил ноги и просто наблюдал за всеми.       Инумаки снова повернулся к нему, что-то показывая руками. На язык жестов это похоже не было. Видимо, какой-то собственный шифр. Фушигуро вопросительно оглянулся на остальных.       — Он спрашивает, сколько тебе лет. — пояснила Мэй, туша сигарету в специальный ящик для пепла и окурков.       — А, — брюнет повернулся обратно к Тоге, — мне восемнадцать.       — О, как и нам с Итадори! Первокурсни-и-ики… — подшутила Кугисаки, пританцовывая.       — Что там опять мелит этот жирдяй? — Чосо затушил сигарету, чуть наклоняя корпус вперед. Все замолчали, прислушиваясь.       Тодо что-то говорил почти на ухо сидящему в неудомении Итадори:       — …И вот, когда я веду по ее бедру, а она говорит, что вот, мол, так нельзя, у меня же муж…       — Але, горилла, ты не один тут! — крикнула Кугисаки. Ее голубоволосая подруга прикрыла глаза рукой, смеясь.       — О снах своих рассказываешь? — усмехнулся Чосо.       — А вот меня не надо перебивать! Из-за тебя, — Тодо показал пальцем на длинноволосого. — мой брат Итадори сейчас не сможет дослушать мораль истории.       — И в чем она заключается? — Чосо откинулся обратно на стенку. — При дрочке вместо порно воображать, что ты с кем-то реально трахаешься?       — Боже… — цокнула Кугисаки.       — Мальчики решили интеллектом помериться. Ну, это же самое интересное… — Мэй снова поправила волосы.       — Заткнись, женщина. — громила ткнул в подругу пальцем. — Иначе в теннис играть не будем больше.       — Нашел, чем пугать. Найду себе нового компаньона… — красные губы застыли в ухмылке, когда девушка взглянула на Мегуми. Тот поднял брови без конкретной эмоции на лице. Итадори усмехнулся, смотря на Фушигуро.       — Не смущай паренька. — Чосо придвинулся ближе, — Не ведись. Она здесь самая ебнутая. — почти на ухо.       — Я все слышу, неформал. — игривость не исчезала из тона Мэй-Мэй. — Эмо уже давно не в моде, ты знал?       — Или тебе одолжить мою палетку теней? — включилась Кугисаки с саркастичной улыбкой. Итадори заливался смехом.       Фушигуро было хорошо. Наверное, он никогда бы не подумал, что в такой компании может быть весело. Пусть и всего на долю одного процента из ста, но этот вечер он запомнит хорошо. Они сидели так почти час, разговаривая о неважном и шутя друг над другом. Раньше подобное поведение он назвал бы бестактным. Проходить мимо подобных компаний на улице было мерзко. Сейчас он сам — в «мерзкой» компании. Было сложно поверить, что это не были друзья детства, встретившиеся на «слете выпускников». Было еще сложнее поверить, что каждый сидящий в этой беседке — больной. Кто-то них убивал людей, кто-то оставлял шрамы на собственных лицах. Сейчас они сидели здесь вместе, постоянно оскорбляя друг друга и крича, но в этой беседке не было ни капли злобы. Все было шуткой, словно какая-то игра. И Фушигуро был рад быть частью этой игры. По крайней мере, сегодня вечером.       Было приятно ощутить себя частью чего-то. Пусть и чего-то такого. Мегуми разговаривал так же спокойно, как когда-то общался с сестрой, приходившей с работы. Также сидел с ней рядом, обсуждая все вокруг, подтрунивая и усмехаясь. Солнце уже село. Воздух холодал. Фушигуро было тепло.       Было неожиданно осознавать: то, что ты раньше не пробовал, потому что считал «чужим», могло все это время быть «твоим».       Спустя какое-то время, Мегуми поднялся со скамьи:       — Я пойду. Холодно.       Присутствующие хором начали протягивать:       «Пока-а!»       «Доброй ночи!»       «Заходи еще, Фушигуро-о!»       — Доброй ночи. Был рад познакомиться.       Последние слова вышли немного неловкими. Не от того, что было стеснительно говорить о таком, тем более малознакомым людям, а от того, что Фушигуро боялся остаться неуслышанным.       Ему никто не ответил. Видимо, все оставшиеся в беседке принялись обсуждать самого Мегуми. Досадно от отсутствия ответа не было. Он знал, что остался услышанным: уже почти у входа в корпус, обернувшись, он увидел, как Итадори провожал его взглядом.       Встретившись взглядами с товарищем, Юджи кратко улыбнулся — и вернулся к бурному обсуждению.

***

      Душевая встречает его уже как родной дом. Пятнистая плитка, молочная гамма. Горячая вода и струи пара, плывущие к потолку.       С каждым днем Мегуми здесь все легче. Сон все более крепкий, а глаза все чаще просто спокойно глядят в книгу. Итадори все-таки выдал ему комикс «Люди Икс», сказав, что каждый уважающий себя мужчина должен прочитать это, но Фушигуро лишь сложил его в ящик. Когда-нибудь Юджи спросит, какой сюжетный поворот понравился ему больше всего, и Мегуми невозмутимо скажет: «Я не читал». Итадори будет громко возмущаться и ворчать, а графический роман все также продолжит лежать в тумбочке на нижней полке.       Фушигуро понимал, что когда-нибудь он отсюда уедет. Вернется на работу или найдет новую — чтобы закрывать долги отца. Может, снимет себе собственное жилье. Может, вообще уедет из Токио. Может, он когда-нибудь сможет выкинуть вещи Цумики или отдать нуждающимся, оставив себе лишь одну игрушку на память, или заколку для волос какую-нибудь. Может, заведет себе пса. Может, когда-нибудь откроется кому-нибудь: сможет стоять перед кем-то полностью обнаженный, позволит касаться себя чужим рукам, сможет смотреть на кого-то с теплом. Чтобы сидя в общей компании, всегда находить глазами того самого человека. И улыбаться с чьих-то шуток только ему.       — Йо, Фушигуро! Это ты тут? — знакомый голос ворвался в душевую комнату. За шторкой прошел Итадори, посмеиваясь. — Узнал по твоим тапкам!       — Я.       — Тоже после курильщиков решил смыть с себя эту вонь? — Юджи усмехнулся. В соседней кабинке включилась вода.       — Да.       — А мне, кстати, даже нравится. Есть что-то сексуальное в этом. Ну, не когда огромный толстый мужик курит в перерывах между соджу, конечно. Как думаешь, а?       — Не мое. — сухо ответил Мегуми. Он стоял под порывом воды с закрытыми глазами. Просто отогревался.       — А что твое, а?       Итадори задорно усмехнулся:       — Нет, серьезно, Фушигуро. Какие девушки тебе нравятся?       Снова молчание.       Если бы Мегуми знал ответ на этот вопрос — может быть, смог сказать хоть слово.       Единственное, что он знал, так это то, что главным в человеке всегда остается принципиальность. Остальное пребудет. Конечно, принципиально глупые люди тоже есть — Кугисаки тому пример, но она все равно сильна духом, раз выдержала все, что происходило с ней до больницы. И все равно ничего не екает у Фушигуро к ней. Как и к девушке с блондинистым каре, которая строит ему глазки с первого дня пребывания здесь и стеснительно пытается поздороваться, да так, что ничего не слышно. Видно лишь движения губ. Все равно внутри ничего.       — Не знаю. Сейчас голова другим забита. — спустя несколько мгновений тишины ответил Мегуми.       Сегодняшний вечер знаменовался как первый день в жизни Фушигуро, в который он сказал самому себе, что хочет близости с кем-то. Такое желание появилось из ниоткуда. Возвращаясь из беседки обратно в корпус, наслушавшись мата и надышавшись дымом сигарет, Мегуми впервые не разгневался. Подобное общество не утомляло его. Пока великан о чем-то пошлил, Итадори ухмылялся лишь одной половиной рта. Он кидал взгляды на Фушигуро, смеясь с пикантных шуток, и жмурил глаза, когда история подходила к настоящим интимным подробностям. Мегуми никогда не пробовал алкоголь, но ему казалось, что то, что он чувствует сейчас, — можно назвать опьянением. Осторожный и очень неловкий интерес, без какой-либо эйфории или возвышенного состояния. Просто мысль: «Хочется». И сразу в голове знакомые образы: подруга Цумики, которая вечно строила ему глазки в старшей школе, Мэй, скрестившая руки под своей пышной грудью, нахальная Кугисаки. Но ничего из этого не вызывало реакции ни в сердце, ни в том, что находится намного ниже него.       Итадори слегка неловко усмехнулся. Повисло молчание. Стекала по стенкам вода, врезалась в непромокаемую молочную ткань.       Мегуми было уже восемнадцать лет. Весь пубертат он провел на работе. Заботился о сестре, закрывал долги непутевого отца, пока тот где-то отдыхал. Избивал хулиганов, пытался научить людей манерам, держал в страхе среднюю школу. На мысли о телесных близостях у него времени не было. Не хотелось. После смерти сестры Фушигуро совсем забыл о своей половой принадлежности. Раньше просто знал, но не пользовался. Сейчас казалось, что такого понятия, как либидо, и не существует у него вовсе.       В клинику он попал самостоятельно. Хоть и по чужой наводке. Никто не забирал Мегуми на скорой, не пытался связать ему руки. Он приехал сюда сам. Подал заявку на консультацию, затем подал заявку на плановое лечение. Все было просто — обычная бюрократия. Была бы рядом Цумики, она бы давно повела брала за руку в больницу. Может, тогда не пришлось бы сейчас глотать такое количество настолько тяжелых таблеток. Не пришлось бы смотреть на увядающих людей, отчаянно пытающихся зацепиться за лучик света. Не пришлось бы давиться каждый день бобами и рисом в столовой, а была бы рядом Цумики — привезла бы ему что-нибудь поприятнее. Что-то имбирное и сытное.       Как и у Итадори, у Фушигуро не было посетителей. Ни одна живая душа не смогла бы привезти ему провизии или хотя бы сменных вещей. Приходилось стирать вещи в раковине, одалживая у старика Асами хозяйственное мыло. В один из дней Юджи принес ему гель для стирки — сказал, одолжил у девчонки с верхнего этажа — той самой, которая строила глаза Мегуми. Она была ангельской внешности: золотистые волосы, светлые глаза, легкий румянец на белоснежной коже. Даже тут у Фушигуро ничего не екало.       Может быть, так действовали таблетки, а может, накатанное одиночество. Впервые в жизни Мегуми осознал, насколько сильно он одинок. Осознал, что сам загнал себя в эту ловушку, считая все происходящее удовольствием. Ему правда нравилась тишина. Нравилось проходиться по тихим улицам в одиночестве, нравилось оставаться один на один с книгой или британской поп-музыкой из нулевых. Нравилось, что никто с ним не разговаривает. Не нравилось, когда приходилось отвечать. Нравились кассы самообслуживания — где можно не смотреть в глаза кассиру и не надо было отказываться от товаров по акции «три плюс один». Ему было хорошо с самим собой.       До того, как умерла Цумики.       Каждый день без нее — пытка.       Раньше так называемый выходной от «тупой сестры» был бы подарком, и Мегуми наслаждался бы тишиной без вечно болтающей Цумики.       Сейчас — каждый день являлся напоминанием, что ее нет. Обвинением, что это брат довел ее до больничной койки. Осознанием, что ее никогда больше не будет в этом мире. Сожалением, что она умерла так рано, что не успела воплотить в жизнь все, о чем мечтала, так как почти все свое время тратила на воспитание и заботу о брате, на нудную учебу — ибо пошла на ту специальность, благодаря которой можно будет получать больше денег, чем на той, которая приносила бы хоть какое-то удовольствие, на тяжелую работу — секретаршей, которую гнал весь офис в разные стороны, приказывая принести-подать. А она держалась. Держалась ровно, держала улыбку, заходила после работы в круглосуточный магазин, покупая сладости. Она умела находить плюсы в том, что жизнь такая тяжелая. В конце концов, она выдерживала эту жизнь, и это было главным поводом для улыбки. До поры до времени.       Мегуми плакал. Вода из лейки бойко смывала слезы с его белоснежного лица, омывая синющие пятна под глазами. Шум защищал Фушигуро от лишних вопросов со стороны новоиспеченного «друга», стоящего за перегородкой.       Прошло мгновение, и Мегуми уже сидел на полу кабинки, полностью заливался водой. Закрыл лицо большими ладонями, длинные пальцы слегка путались в ультрамариновой челке. Содрогался в рыданиях, стараясь не издавать не звука. Тяжело дышал, свернувшись в клубок.       Он не скучал по ней. Если бы он умел по кому-то скучать — он бы смог вести себя прилично до смерти этого человека. Он бы мог давать Цумики всю ту любовь, которой ей, наверное, не хватало. Он бы мог уделять ей больше внимания, и не стал бы в лоб высказывать свое отвращение. Не убирал бы ее ладошку с собственного плеча, когда она водила его в начальную школу. Мог бы делать все, лишь бы она знала — брат тоже ее любит. В конце концов, ему всегда было важно, чтобы она была здорова и счастлива.       «Поэтому она умерла от рака?» — спрашивал он сам себя.       Фушигуро скукожился сильнее, рыдания уже начинали быть звонкими. Мысли о пошлости снесло как рукой, снова вернув Мегуми в привычное апатичное состояние.       Вода в соседней кабинке выключилась. Итадори с облегчением вздохнул. Видимо, сегодня температура воды поддалась оседланию. Было слышно, как его сланцы шлепают по мокрой плитке на полу. Как шуршит махровое полотенце, огибая тело Юджи, принимая в себя весь жар и влагу.       Мегуми пришел в себя. Слегка удивленным, будто от шока, взглядом, он обернулся по сторонам — инстинктивно. Вытер слезы длинными пальцами и медленно, с небольшим завалом, встал. Конечности не слушались. Быстро умыв лицо под водой, кран выключился и в первой кабинке.       Шторка раскрылась. Юджи стоял в раздевалке, держа полотенце на голове в странноватой позиции. Он как-то говорил, что так пытается делать кудри. Фушигуро тихо прошел мимо. Полотенце висело у него на плечах. Он знал: Итадори сейчас испугается.       Итадори испугался.       — Твою налево! — слегка отпрыгнул он. — Зачем так пугать, а?       Мегуми молча начал одеваться. Юджи замер с футболкой в руках, уставившись на Фушигуро.       — Ты что, плакал?       Неожиданный вопрос. Видимо, Итадори проницателен. Может, из-за своей велико развитой эмпатии — по крайней пере, присущей его главной личности.       — Да неважно. — сухо ответил Мегуми.       — Да ты достал, а, — без агрессии выпалил розовый. — Почему я тебе все рассказываю, а ты мне ничего? Друг называется…       Фушигуро с легким вопросом в глазах уставился на Юджи.       — А… Ну да. Понял. — он считал взгляд брюнета. — Мы же не друзья. — и отвернулся, продолжив одеваться. — Понял. Круто.       — Я такого не говорил. — Мегуми тоже вернулся к одежде.       — Значит, расскажи мне, почему рыдал! И про сестру расскажи! И про девчонок! — по-детски закапризничал Итадори. Казалось, еще немного, и он топнет ногой. Мысль об этом заставила Фушигуро усмехнуться. Он наклонился к лавке, забирая свое полотенце, и посмотрел на друга.       — Хорошо. Потом расскажу.       Юджи уже было открыл рот, чтобы возмутиться, мол, Мегуми все откладывает на потом. Считав этот вопрос заранее, Фушигуро добавил:       — Сейчас не могу. Дела. Список.       — Ладно! — снова капризно ответил Итадори. — Зайду после отбоя!       Дверь в раздевалку закрылась.

***

      Через ромбовидную сетку на окне светил уличный фонарь. Итадори пришел в палату около двадцати минут назад. Слышимость в больнице была идеальной, поэтому разговаривали они только шепотом. Сам Юджи очень старался не смеяться в голос — особенно когда Фушигуро вновь вместо ответа на бестактный вопрос кидал фирменный угрюмый взгляд. Господин Асами крепко спал напротив, отвернувшись к стене. По комнате эхом отражался его, на сегодняшнее удивление, стабильный и тихий храп, больше похожий на посапывание.       — Кстати. Почему Инумаки не разговаривает?       — А, Тоге… Не знаю, что-то с психикой. Говорит, раньше шпарил только так… Сейчас молчит.       — Вас раньше было больше, да?       — Было дело, да. Еще Юки не смогла сегодня выйти… Удивительно, что Кугисаки отпустили. Она на днях такую истерику устроила, вся больница на ушах стояла…       — Кто такая Юки?       — Подружка Тодо. Говорят, это она спровоцировала Гето на убийство той девчонки на выписке… — Итадори вещал, смотря в потолок. — У нее там еще… Какой-то больничный роман с Чосо.       Мегуми слегка удивился, развернувшись корпусом к Юджи:       — Роман? В психиатрической клинике?       — У нас тут много таких. Есть девчонка, она всю свою семью перерезала. У нее пятьдесят процентов тела в ожогах. Она тоже давно с пацанчиком гуляет… Он девчонку убил, когда ребенком был. Он дольше всех тут, наверное… Очень сильный чувак. Они раньше с нами сидели, сейчас только за ручку ходят.       Розовласый потянулся, словно все это время рассказывал о чем-то обыденном.       — А ты? Почему с Кугисаки не гуляешь? — спросил Фушигуро, не спускавший с Юджи глаз все это время.       Глаза Итадори округлились, а лицо застыло в немом вопросе: «Ты это серьезно?»       — Что? Вы же нравитесь друг другу. Это заметно.       — Фу… Скажешь тоже… Не, она… Она как сестра мне. А я ей. — юноша самодовольно улыбнулся.       — Сестра? — Мегуми саркастично поднял бровь. В темноте это было мало видно.       — Заткнись. Мы с ней, короче, родные. Никаких гуляний за ручки не будет.       Асами-сан слегка двинулся во сне. Оба юноши перевели взгляд на старика, словно забыли, что он здесь находится.       — Ну так… Что случилось с твоей сестрой? — вдруг перевел тему Итадори. Он все также лежал, оперевшись о стенку.       Мегуми кинул на него прищуренный взгляд. В темноте комнаты сложно было понять, какую конкретно эмоцию он пытается выражать глазами, но то, что на лице Фушигуро явно отсутствовала улыбка — несомненный факт.       — Рак. — сухо ответил он, снова развернувшись к стене.       — Скучаешь?       Здесь не было принято говорить «сочувствую». В этой больнице лежали разные категории людей. Кто-то убил человека, а кто-то лишь попытался. Кто-то здесь вместо тюремной камеры. Ясно было одно: от хорошей жизни сюда не приходят. Сочувствовать здесь можно было каждой пришедшей душе. Лишний раз никто не использовал этого слова. Даже врачи.       — Нет.       Итадори оказался озадачен. Он приподнялся, и матрас под ним издал характерный писк. Предвещая вопрос «Почему?» Мегуми снова вернулся глазами к Юджи:       — Мы не были близки. Я вообще не особо жаловал сестру. Она меня всегда раздражала. Главное, чтобы была здорова.       — Почему она тебя раздражала? — сложив губы в привычную «уточку», Итадори сидел уже на равне с Фушигуро, не спуская с того глаз.       — Потому что была доброй.       — А-а? — изумленно протянул крашенный. — Ты что, типа… Ненавидишь свет и добро? И котят?       Мегуми усмехнулся:       — Нет… Просто из-за своей доброты, Цумики разменивалась на всех подряд. Даже на тех, кто этого не заслуживает. Некоторые люди… Они не достойны того, чтобы к ним были добры. Она не понимала этого.       Юджи отвел взгляд. Было ясно почему: глубоко больной преступник, ищущий утешения, слышит от первого принявшего его человека, что возможно, и Итадори входит в касту людей, не заслуживающих чужой доброты. Почувствовав сомнения юноши, Фушигуро повернул к нему голову:       — Не бери на свой счет. Ты… Другой случай. Все, кто лежит здесь.       Юджи понимающе поджал губы, все еще перекручивая в голове слова Мегуми. Тот уже знал: новоиспеченный «друг» не пребывает в таких состояниях долго. Он быстро переводит дух.       — Но кошек я правда не люблю. — спустя почти минуту тишины добавил темноволосый. — Лучше собаку.       — Я не смог определиться, если бы меня поставили перед таким выбором… Это слишком для моего чистого ума…       Мегуми ухмыльнулся. Итадори оклемался от сомнений. Этот светловолосый паренек никогда не застревал в темном болоте мрачных мыслей. По крайней мере, он не допускал этого в диалогах с кем-то. Наверное, это его вариант побега от реальности. В его случае — побега от самого себя.       Было сложно воспринимать Итадори и демонов, что его проклинают, как что-то раздельное. Но Фушигуро, наверное, никогда так не проникался к людям. Особо много людей он и не встречал. Поэтому даже процент принятия означал слово «дружба». Мегуми сам себе никогда бы в таком не признался, но возможно, Юджи и правда располагает.       — А что по поводу девчонок? — вдруг спросил он.       Фушигуро вопросительно посмотрел в ответ.       — Что по поводу девчонок? — он повторил вопрос.       Сейчас было крайне неловко слушать о таком. Больше, чем до этого.       — Ну… Ты-ы… И… Девчо-онки? Как, что, где, в каких позах? Все рассказывай! — задорно протараторил Юджи, и в шепоте слова сливались в одну кучу.       Мегуми закатил глаза, слегка отвернувшись.       — Ну мне же интересно!       — Не знаю я. — чуть раздраженно выпалил Фушигуро. — Я ни разу не был с девушкой.       Итадори удивленно прыснул:       — Реально?       — Да. Все, хватит ставить меня в неловкое положение. — пробубнил брюнет.       — Да ну… — усмехнулся товарищ. — Сегодня на всю беседку Кугисаки орала, что ты девственник, а в неловкое положение тебя ставлю я?       Мегуми бросил очередной холодный взгляд.       — Что? Я вообще тебя защищал перед ней! Сама… Сидит невинность, а на всех еще брыкается! — Юджи тыкал пальцем в пустоту, шутливо гневясь на подругу.       — Отстань. — голубоглазый полностью отвернулся.       — Да что… Интересно же. Я тоже никогда не был с девчонкой…       — Мне неинтересно слушать о твоих любовных похождениях.       Фушигуро снова повернул голову на друга:       — Как и рассказывать о своих.       — Да а что рассказывать? Не было же ничего… — Итадори смеялся.       Он уверенно и слегка самодовольно улыбался, дергая подол своей белой футболки вверх-вниз. Уличный свет мягко ложился на нижнюю часть его туловища, освещая таз и линию белья, торчащую из-под спортивных штанов.       Мегуми быстро отвел взгляд.       — А, я понял… Парень был?       — Завали. — юноша закатил глаза, отворачиваясь.       Юджи схватил Фушигуро за плечо, слегка поворачивая его корпус в свою сторону. Карие глаза казались совершенно стеклянными, когда Мегуми, в недоумении посмотрел на друга, уже приоткрыв рот, чтобы что-то сказать.       Разомкнутые губы оказались зажаты губами Итадори.       Фушигуро понадобилось около секунды, чтобы сначала ответить на неожиданный поцелуй, слегка вытягивая вперед собственные губы — словно инстинктивно, а затем оттолкнуть Юджи, ударив обоими ладонями тому в грудь — тоже будто следуя инстинкту.       Голубе глаза округлились, подняв длинные пушистые ресницы вверх, почти к бровям.       Итадори, сидевший рядом, смотрящий прямо на юношу напротив, тяжело дышал, слегка приоткрыв губы.       Они сидели так еще около пары секунд, уставившись друг на друга, прежде чем Мегуми сделал нечто необратимое, слегка поддавшись вперед, и, не успев даже осознать, как это произошло, их губы снова накрыли друг друга.       Юджи почти моментально положил ладонь на шею Фушигуро, слегка касаясь кончиками пальцев его затылка.       Мегуми не понимал, что происходит, продолжая двигать губами — резко, неумело и очень чувственно. С чужим тяжелым дыханием наравне с собственным. С длинными руками, которые он совсем не знал, куда деть, чувствуя себя так, будто вместо них сейчас из плеч висят две макаронины.       Чужие губы казались мягкими, слегка обветренными и не такими сухими, как собственные. Они сталкивались носами, и хотелось провалиться куда-то под землю от стыда то ли за происходящее, то ли за желание большего.       И Мегуми чувствует, как Итадори слегка опускает нижнюю губу, словно приглашая пойти дальше. И Мегуми идет дальше, делая то же самое, и чувствует, как чужие губы накрывают собственные еще сильнее, чем прежде. Кажется, это самая сильная грань нарушения его границ, которую он когда-либо мог допустить другому человеку. И юноша удивляется сам себе, спрашивая: «Что я сейчас делаю?», и удивляется еще сильнее, воображая, что может случиться дальше. И кажется, ему совсем сносит башню от безумия собственных мыслей, когда Итадори кладет вторую руку ему на плечо, легонько притягивая ближе к себе.       В слегка приоткрытых губах Фушигуро почувствовал чужой язык. И опустил нижнюю губу еще дальше, впуская Итадори внутрь. И руки сразу опустились на плечи товарища. И их становилось с каждый секундой все более и более недостаточно. Было ощущение, что все летит так быстро, будто скоростной японский поезд, в то время как на часах уже пробила полночь. Время поворачивалось вспять и отматывалось назад с каждым новым вздохом человека напротив — вздохом таким чувственнным, каким был сам Юджи.       По собственному небу прошелся шершавый и очень влажный язык, и Мегуми услышал сипловатый гортанный звук. Такой, будто слышать его было дозволено лишь одному Фушигуро, и никому больше. Такой, будто он был создан для него. Пальцы Итадори тихонько бродили по затылку Мегуми, и тот даже представить не мог, насколько это, оказывается, чувствительное место.       «Что происходит?»       «Почему никто не остановится?»       Вопросы копились в голове и дальше, пока вторая рука Юджи спускалась на ребра Фушигуро, очень осторожно ощупывая сквозь футболку каждый выступ на белоснежном теле. Пальцы цеплялись за ткань, слегка одергивая ее к себе, и Мегуми, совсем разучившийся контролировать собственное тело, тоже задвигал руками. Аккуратно поднимая рукава белой футболки Итадори, он просто трогал его плечи, будто пытался ощутить, что Юджи реальный. Что все это — реальность.       Все тело дрожало, губы не отлипали от губ товарища, дыхание становилось все напряженнее с каждой секундой. Поцелуи выходили смазанными — казалось, что еще немного, и они начнут касаться языками носов друг друга. Руки держались легкой хваткой на татуированном теле, боясь идти дальше. Губы были влажными, и постоянно облизывались чужим языком. Все это время на фоне храпел старик Асами.       Пальцы Итадори гуляли где-то около подола футболки Мегуми. Движения его рук были такими осторожными, словно он тонкой иглой вышивал сложный рисунок на канве.       Стежок раз.       Стежок два.       И в один момент Юджи забрался под легкую белую ткань.       Узелок.       Теплая ладонь очень пытливо легла куда-то в район талии Фушигуро. Тот громче прежнего выдохнул прямо в поцелуй. Собственные пальцы на плечах Итадори отмерли — и поползли ниже, ближе к крепкой груди, полностью покрытой черными рисунками, что было заметно даже сквозь футболку в ночи.       Мегуми держал глаза открытыми, лишь иногда прикрывая, когда те рефлекторно начинали закатываться вверх. Он бегал взглядом по телу, которое сам трогает, и по рукам, которые трогают его. Бегал взглядом по наполовину освещенному уличным фонарем лицу. Веки Юджи подрагивали вместе с ресницами.       Фушигуро хотелось трогать розовые волосы — наверняка высушенные от частых окрашиваний. Хотелось очерчивать ноготком расплывчатые линии татуировок, нащупывая мурашки на слегка смуглой коже.       В животе плесал целый рой бабочек. Волнение накатывало на тело, будто при полете вниз с высокого аттракциона. Замирало дыхание, напрягался торс, и дрожали бедра. Холод сменялся внутри жаром, словно температурой тела управлял мастер трюков с огнем, ловко кидая зажженные факела в воздух.       И в один момент Мегуми издал звук, который, как ему казалось, никогда не вырвется из его рта.       Едва контролируемый, но очень тихий стон опустился в комнате, когда во время поглаживаний, Юджи провел пальцем в миллиметре от линии пижамных штанов Фушигуро.       И тут Итадори отстранился от его губ.       Смотрел прямо в глаза, и считать его эмоции было тяжелее, чем прежде. Смотрел своими двумя янтарными, одновременно показывая словно и все эмоции сразу, и ни одной.       Фушигуро не знал, как смотреть в ответ. Не знал, что нужно чувствовать, не знал, что обычно говорят в таких ситуациях. Было мало сомнений, что Юджи тоже не знал ответов на эти вопросы. Поэтому брюнет просто глядел. Ждал. Высоко поднимал грудь, глубоко вздыхая, и легонько напрягал приоткрытые губы. Руки с тел друг друга никто не убрал.       Итадори — наверное, машинально — провел одним лишь пальцем под белой футболкой еще пару сантиметров.       Мегуми опустил глаза, наблюдая за неожиданным движением. Когда поднял взгляд — Юджи уже касался его кончика носа собственным.       И снова накрыл его губы своими.       И, видимо, он снова ожидал удара в грудь, совсем не двигаясь, застывши на сухих губах Фушигуро.       Удара в грудь не последовало. Сухие губы потянулись вперед — уже увереннее, чем в первый раз. И Мегуми закрыл глаза. И с груди спускался пальцами ниже, к ребрам, и накрывал слегка вспотевшей ладонью стальные изгибы сквозь футболку. И наклонял голову назад, тихо выдыхая прямо в чужие губы.       Приоткрывал рот, чтобы снова пустить чужой язык — более бойкий, чем собственный, но такой же аккуратный. Сам нащупывал языком все, что встречалось на пути: облизывал зубы, небо, десны, вообще все. Просто двигался, не останавливаясь, тихо хвастаясь за — как будто последнюю — возможность ощутить себя живым.       Мышцы наполнялись чем-то неизвестным, словно надувался гелием воздушный шарик. Дыхание становилось все тяжелее и громче, хотелось обвивать руками все части тела напротив. Все конечности ощущались прозрачными, словно Мегуми — призрак, позволяющий Итадори проходить сквозь иссякшее тело, вторгаться в белоснежную кожу и оставлять следы в крови.       А потом Юджи провел второй рукой по тазовой косточке Фушигуро.       Собственный половой орган дернулся, и юноша издал еще один тихий стон, быстро отстраняясь, теперь уже в страхе.       У него стоит.       Мегуми ощущал это лишь несколько раз за всю жизнь. Это случалось в подростковом возрасте, обычно случайно, без каких-то предшествующих эрекции мыслей или, тем более, фантазий. В жизни было слишком много работы и дел, чтобы думать о плотских утехах. После того, как сестра заболела, юноша замкнулся в себе пуще прежнего. Раньше он просто игнорировал любые представления о романтике или сексуальности, а теперь морщился или начинал раздражаться, когда слышал что-то подобное, например, от коллег во время перерывов.       Сейчас он сидел в темной палате, ромбиками падал свет с улицы на сидящего напротив Итадори Юджи — шизофреника с диссоциативным расстройством личности, который касался его так, что у Фушигуро встал.       На фоне все еще сопел старик Асами. Мегуми с круглыми глазами смотрел на товарища. Грудь вздымалась все чаще, со стороны он, наверное, был похож на человека, испытывающего панику.       Испытывал ли он панику сейчас?       У Фушигуро всегда было все под контролем. По крайней мере, до смерти сестры. Он всегда контролировал, когда пора спать, когда пора есть и когда пора плакать или смеяться.       Сейчас он сидел в темной палате психиатрической лечебницы, весь запыханный, с горящими губами и эрегированным членом.       — Ты в порядке? — вдруг шепотом спросил Итадори. Создавалось ощущение, что ему уже знакома эта ситуация. Он словно знал, что делать. Был уверен в себе и собственных действиях.       Мегуми дважды моргнул в ответ. Казалось, что длинные ресницы издали два громких хлопка, будто ребенок звонко хлопнул в ладоши.       — Я что-то не так сделал? — Фушигуро снова сфокусировался на чужом шепоте.       — Нет, нет… Я… — он заикнулся, слегка пошатнувшись, но взгляда так и не отвел. Еще немного — и упал бы с кровати, если бы не цепкая реакция Итадори, схватившего Мегуми за бок.       Еще одно касание. Оно должно ощущаться неправильно, как и все, что были до этого, но почему тогда оно ощущается столь необходимым — как и все, что были до этого?       И Фушигуро шокированными глазами смотрит на Юджи. Вжимается в его ладонь, пытается забрать все ее тепло. Поддается вперед — ни на секунду не оставив удивленные глаза, все также безумно глядя на товарища.       И Фушигуро целует сам. Размыкает зрительный контакт только в конце, быстро кинув взгляд на чужие губы. Прижимается к ним, делая глубокий вдох, и сразу прикрывает глаза.       И Фушигуро сам кладет руку на чужую скулу. Притягивает Итадори другой рукой за торс ближе к себе, сам пускает язык в пляс. Сам забирается пальцами под футболку, касаясь крепкого пресса и фигуристо выпирающих мышц. Нащупывает маленькие шрамы ближе к ребрам и очерчивает их указательным пальцем.       И снова начинает парить собственное тело, поднимаясь еще выше прежнего. И Юджи трогает его увереннее и активнее, притягивает к себе все ближе, держит теплые мозолистые ладони на талии Мегуми, и тот прямо в губы получает тихие стоны, наблюдая, как Итадори закатывает глаза от удовольствия.       Опавший член становится твердее с каждым прикосновением татуированных рук. Теперь уже скрывать нет смысла.       Наверное, это секс.       Наверное, это первый раз Фушигуро.       Здесь он, наверное, произойдет.       Здесь, с Итадори Юджи.       И когда Итадори Юджи, снова поглаживая белую кожу вокруг линии штанов, случайно тыльной стороной ладони задевает эрегированный половой орган Мегуми — быстро проводит прямо по головке сквозь мягкую клетчатую ткань, — Фушигуро отрывается от чужих губ, слегка закидывая голову назад, и издает сиплый стон.       Он ошарашенными глазами смотрит в потолок, перед этим быстро кинув взгляд в сторону соседней кровати — чтобы проверить, что сосед по палате не наблюдает за тем, чем занимаются здесь юноши.       «Чем мы занимаемся?»       Вопрос в голове Мегуми не успевает удостоиться ответом, потому что Юджи сносит все его мысли поцелуем в шею. Ведет губами выше, почти касаясь мочки уха, и Фушигуро всего передергивает. Изо рта вылетает сдержанный звук, больше напоминающий писк. Он рвано выдыхает в потолок.       Чужая рука мягко ложится на собственный член.       Губы Итадори продолжают бегать по бледной шее.       Фушигуро глубоко вдыхает.       Хочется оттолкнуть Юджи. Хочется избить его до потери сознания, чтобы кровь заполнила весь деревянный пол, чтобы тот задыхался также, как сейчас задыхается сам Фушигуро.       Хочется, чтобы Юджи шел дальше. Хочется, чтобы хватал крепче, чтобы целовал больше, чтобы своим языком прошелся по всему телу, чтобы поглотил Фушигуро полностью, чтобы не оставил от него ни кусочка.       Настолько полным разных эмоций и ощущений, Мегуми, наверное, никогда себя не ощущал.       Сердце билось в истерике, а дыхание все рвалось и рвалось, чтобы издать громкий стон — чужие пальцы сквозь штаны обхватили эрегированный орган, начиная осторожно, хоть и крепкой хваткой, вести снизу вверх. Нос уткнулся куда-то в крепкое плечо Итадори. Зубы впивались в обветренные губы. В темноте еще больше казалось, что перед глазами плывет.       — А ты? — куда-то в футболку хрипло прошептал Мегуми, так и не убрав ладоней с чужого тела.       Ответа не последовало.       Наверное, Юджи просто в очередной раз исполняет чужую прихоть, пытаясь быть тем человеком, который всем угодит. Наверное, он не испытывает всех тех же стыдных ощущений, что сейчас переполняют Фушигуро, наверное, единственный, кто делает что-либо неправильно сейчас, — это он сам.       Беззлобный смешок:       — Если хочешь.       Мегуми задержал дыхание.       «Хочу что?»       Что нужно хотеть в такой ситуации? Желать чего-то для себя или для другого человека? Снова делать выбор в пользу собственных интересов, словно это еще один пункт из списка Иери?       Как вообще происходит этот процесс? Что принято говорить, куда принято двигаться дальше?       Только бы Итадори не отлипал. Главное, чтобы это не закончилось прямо сейчас.       Последствия не играли никакой роли для Фушигуро, окончательно разочаровавшегося как в жизни, так и в самом себе. Сейчас он чувствовал не просто «хоть что-то», он чувствовал как будто все, везде и сразу. Каждый миллиметр собственного тела покрывался мурашками, словно вторя разрядам тока внутри.       «Какая разница», — и выдохнул.       Если это что-то новое, как, например, повседневная дружба с кем-то, пусть и формальная. Как посиделки «у костра» и новые знакомства, подколы друг над другом и настоящий интерес в глазах.       «Почему нет?»       Было много ответов на этот вопрос, и некоторые из них даже казались Мегуми верными, обоснованными. Остановиться сейчас не было бы разумным ходом. Рационально было бы не начинать этого вовсе: свести все на глупую шутку Итадори или прогнать его из палаты, если его действия сейчас правда серьезны.       Вряд ли дело тут в романтике. Наверное, Юджи бы, учитывая свою сверхчувствительность, упомянул бы любовь раньше. По крайней мере, симпатию. Видимо, дело просто в желании. Наверное, люди вправду действуют инстинктивно, когда заходит вопрос о сексуальных отношениях. Наверное, люди вправду животные.       Поэтому они живут так полноценно?       Потому что «трахаются»?       Мегуми мысленно пожал плечами.       Собственная рука опустилась на крепкое бедро Итадори. Затем вторая.       Он поднял голову, смотря исподлобья то ли на губы приятеля, то ли на кончик его носа.       Фушигуро не успел опомниться, как его снова затянули в поцелуй. Более энергичный и резвый, чем раньше. Юджи буквально зацеловывал его губы, временно остановив движения в области паха. Как будто бы забирал из брюнета все чувства, пытался ухватиться даже за маленький кусочек, как ребенок, что доедает с тарелки последние крошки.       Пытаясь примагнититься к Мегуми, положил руку тому на скулу. Целовал без какой-либо пошлости, без животной страсти, о которой думал Фушигуро минуту назад. Просто касался губами, словно стараясь докричаться до чего-то давно утерянного.       А затем возобновил движения рукой.       Он не лез в клетчатые штаны ладонью, не хватал за член резко, он лишь поглаживал в одном направлении, мягко. Как будто бы старался угодить Фушигуро, как будто бы думал, что у того есть, с чем подобное сравнивать. Оттопырил большой палец — и поглаживал чуть выше, почти у пупка, заставляя Мегуми легонько дергать бедрами. Его вспотевшие ладони лишь неловко застыли на бедрах Итадори.       Тот, видимо почувствовав скованность в руках Фушигуро, отстранился от его губ. Мегуми непроизвольно тянется вперед — по инерции, — не ожидав, что поцелуй оборвется.       Юджи посмотрел вниз, на свои бедра.       Поднял взгляд снова на темные глаза. Брюнет выглядел крайне дезориентированным. Он смотрел на товарища с немым вопросом на лице и приоткрытыми губами, судорожно пытающимися ловить остатки воздуха. Пара темных прядей прилипли ко лбу.       Итадори быстро кинул в Мегуми слегка дерзкую, но такую же беззлобную ухмылку.       Тихо посмеялся:       — Помочь?       Фушигуро вдохнул, пытаясь собраться, чтобы ответить. Моргнул. Отвечать было нечего.       Юджи легонько двинул таз вперед. Не намекая. Открываясь. Приземляя их на равные уровни.       Матрас издал характерный звук под ним. Несколько длинных пальцев оказались на чужом паху.       У Итадори тоже стоит.       Пальцы дернулись. Что делать дальше — Мегуми не знал.       Он никогда не смотрел порнографию. Видел эротические сцены в кино, читал о кратких постельных эпизодах в книгах — в нон-фикшн подобных моментов было мало. Случайно становился свидетелем чужих поцелуев где-то за углом, пока шел домой от метро. Слушал разговоры тупоголовых коллег, обсуждающих, как, где и в каких позах они совокуплялись с… девушками.       Фушигуро знал, что есть люди, которых влечет собственный пол. Ему было абсолютно все равно на эту группу людей, как и на большинство существующих. Он испытывал крайнее отвращение к лицам, позволяющим себе домогаться девушек. В особенности из-за сестры. Мегуми знал, какими ужасными могут быть люди. Слышал тихий женский плач, когда дверь ванной закрывалась. Он так и не спросил у нее в старшей школе, что случилось. Догадывался, наверное, даже мог предположить виновных, но не сумел. Побоялся, что тема слишком личная, что тронет и так широкую рану.       Наверное, брюнет никогда бы и не подумал, что окажется в такой ситуации. Он в принципе не думал, что способен оказаться в любой ситуации, имеющий относительно романтический характер. Личная жизнь заканчивалась на заглядываниях молодых девушек с работы или на том самом недалеком однокласснике, который в начальной школе кричал «Любовь-морковь», когда Фушигуро посадили вместе со случайной одноклассницей за одну парту.       Сейчас он сидит прямо напротив Итадори Юджи.       Итадори Юджи — психически нездоровый преступник, мастерски умеющий избегать реальности и располагать к себе. Видимо, настолько, что у Мегуми разрешил себе не просто физический контакт, он разрешил себе настоящую близость.       Вот-вот предстоящую близость.       Пальцы все еще слегка подняты над чужим пахом. Ладони упираются в складки на бедрах. У домашних штанов Итадори приятная на ощупь ткань, хоть и, видимо, уже изношенная. Наверное, к нему никто не приходил почти два года с передачкой новых вещей. Фушигуро на секунду заинтересовался процессом получения новой одежды здесь.       Отвлекся.       Вернулся. Пришел в себя.       Сознание абсолютно трезво. Не накрывает никакой эйфории, внутри не бушует никакой огонь страсти.       Фушигуро трезво говорит сам себе:       «Это просто происходит. Я хочу, чтобы это просто происходило дальше.»       Поворачивает голову: сосед все также сопит.       Возвращается глазами обратно к Итадори.       Паренек улыбается. Слегка согнув губы в «треугольник», он просто смотрит на Мегуми, словно готовый к абсолютно любому ответу, даже к кулаку в лицо.       И Фушигуро снова целует сам. Просто прижимается, слегка жмуря глаза — иначе откроются сами, это он уже понял.       И Фушигуро таки опускает пальцы на ткань, нащупывая чужой эрегированный орган, пальчик за пальчиком, как и сам Итадори до этого, ведя словно тонкой иглой сквозь канву.       Его движения робкие и от попыток показаться неуклюжим медленные. Он идет по тонкому канату на самом высоком этаже самого высокого небоскреба, боясь сорваться. Он пытается сделать так, чтобы было приятно, даже не зная, как это — когда приятно.       «Приятно ли мне самому сейчас?»       Мегуми задает сам себе вопрос, слегка хмуря брови прямо во время поцелуя, и пытается полностью сконцентрироваться на ощущениях своего тела.       Ноги легко потряхивает, собственный член подрагивает под чужой рукой. Губы зацеловываются губами напротив и облизываются шершавым языком, и Фушигуро чувствует, что завтра проснется с красной каемкой вокруг рта. Горло ловит текущее дыхание Юджи, сердце с осторожной быстротой отстукивает в груди.       Наверное, это — приятно.       На своем иссякшем теле было тяжело концентрироваться. Наверное, Мегуми слишком устал за последние годы, наверное, чрезмерно долго был сконцентрирован на чем-то другом. Интересно, оказался ли бы он в этой клинике, если бы не твердые моральные принципы, которых он придерживался всю жизнь? Интересно, придерживается ли Фушигуро этих принципов до сих пор, держа руку на чужом члене, целуя чужие губы, пока сосед по палате мирно сопит на койке рядом?       Мегуми просто решает повторять движения Итадори. Ведет ладонью по чужому органу сквозь штаны, также не залезая под ткань, словно пытаясь поддразнивать Юджи, все еще казавшегося ему опытным в сексуальных делах и знающим, что делать. По крайней мере, в отличие от самого Мегуми, Итадори явно занимался мастурбацией хотя бы раз, значит, знает, как это — когда «приятно».       Во всяком случае, приятель уже намекал, что может помочь.       И тут Итадори меняет хватку. Держит крепко, начиная двигаться быстрее, нарабатывая какой-то новый темп, и Фушигуро снова издает хрипловатый стон прямо в губы Юджи, и те расплываются в легкой улыбке прямо в поцелуе.       — Не бойся, если хочешь. — прошептал друг, наверное, имея в виду руки Мегуми у себя на паху.       И Мегуми послушал. Перестав касаться лишь кончиками пальцев, он обхватил член почти полностью сквозь ткань. Впервые в голову ему пришла мысль, что он был бы не против, если на Юджи не было бы сейчас штанов.       «Наверное, до этого еще дойдет.»       Итадори впервые за весь процесс издал стон. Тихий, неожиданный. Оторвался от губ Фушигуро, закинул слегка голову назад и прикрыл веки. И Фушигуро сам не заметил, как приподнял уголок губ, все еще глядя ошарашенными глазами. И Фушигуро казалось, что прошло около пятнадцати минут, в то время как на часах было почти два ночи.       Они трогали друг друга с легким разнобоем, не думая о темпе, лишь узнавая что-то новое, будто исследуя. Желали сделать хорошо друг другу.       Фушигуро сам прикасался губами, смазывал поцелуи на щеки, закрывал глаза от удовольствия и один раз поймал себя на том, что согласно хмыкает куда-то в висок Итадори, когда тот сквозь ткань начинает поглаживать исключительно головку, касаясь ее с поддразниванием, чуть оттягивая наверх.       И в один момент Мегуми начинает больше и громче мычать прямо в чужие губы, свободной хватает Юджи крепко за бедро, случайно прикусывает его нижнюю губу. Хочет что-то сказать, но будто бы разучился складывать буквы в слова. Узелок связывается все крепче, канат натягивается все дальше.       Фушигуро резко отстраняется от губ Итадори. Жмурит глаза, уже не стесняясь издавать подобия стонов, совершенно забыв, что здесь может быть кто-то еще, а стены в больнице не самые толстые.       Цепляется пальцами в бедро Юджи все сильнее и крепче, на время прекратив движения на его члене, — но отпускать не стал, — и говорит:       — Сейчас, сейчас…       Его голос выше, более звонкий, словно вдохнул гелия. Привычный спокойный тон сменился на жалобный, смущенный и запыханный.       Перед глазами подплывало. Он не знал, каким было лицо Итадори в этот момент, и не хотел даже думать о том, что тот видел Мегуми на грани.       На грани чего?       Раньше Фушигуро был «на грани», когда заваливался домой после работы абсолютно без сил и засыпал в ботинках на пуфе в прихожей, когда разбил любимую тарелку сестры, потому что та попыталась его пристыдить за очередное избиение местных хулиганов, когда из страховой компании позвонили со словами о том, что Тоджи Фушигуро взял очередной кредит, указав номер сына как запасной. Раньше «на грани» означало злобу. Неконтролируемый поток гнева, сменяющийся слезами от собственного отчаяния.       Сейчас грань — это удовольствие?       Вспышка перед глазами, застывший приоткрытый рот, пальцы, впивающиеся в чужое бедро. Рваный рыкающий звук откуда-то из глубин собственного живота.       Узелок растягивается. Канат с хлестом сбрасывает натяжение.       «Эякуляция.»       Конец. Самый пик удовольствия. Мокрая челка цвета обсидиана, прилипшая ко лбу, словно ее туда прицепили на клей.       Мегуми открывает глаза. Итадори с легким волнением улыбается, прикусив губу. Смотрит прямо на Фушигуро, смотрел все это время. Янтарными глазами следил за каждым его телодвижением, водил по воздуху узоры взглядом.       Ошарашенные синие глаза смотрят в ответ. Брови хмурятся.       — Извини. — на выдохе шепчет он.       — Все нормально? — Юджи дотрагивается до плеча Мегуми. Возвращает в реальность.       — А ты? — слегка побегав глазами по лицу приятеля, спрашивает брюнет.       — Мне немного осталось. — смешок.       Фушигуро прислушался. Старик спит.       — Сейчас… — глубокий вдох. — Секунду. — выдох.       Розовый что-то согласно прошептал в ответ, внимательно вглядываясь в румяное лицо.       Он еще раз наклонился, чтобы рассмотреть Мегуми, прежде чем снова поцеловал его. Мягко прижался губами, совсем невинно, просто подтверждая присутствие.       Фушигуро ответил на поцелуй. Дыхание слегка перевелось, и он очень робко возобновил движения рукой по члену Юджи. Тот тяжело выдохнул прямо в губы. Мегуми снова приоткрыл глаза. Наблюдал, как Итадори напрягает бровь, как дергаются его веки. Слушал его дыхание, запоминал каждый децибел его то ли стонов, то ли смеха, то ли просто мычаний. Казалось, что Итадори просто щекотно, а не приятно. Будто кто-то пытался погладить рыжего кота, а не ублажить восемнадцатилетнего юношу.       «Он просто притворяется?»       Брюнет ответил на собственный вопрос очередным движением вверх по чужому стволу — тверд, как камень. Чужой орган в руке ощущался странно и непривычно, но будил какой-то интерес внутри. Что-то таинственно пошлое просыпалось в Фушигуро. Развязность балансировала на грани с теплом и нежностью. Он решил повторить то же движение по головке, которое несколько мгновений назад застало самого Мегуми врасплох.       И это сработало.       Итадори простонал прямо в губы.       И Фушигуро почувствовал чужие пальцы на своих.       Юджи направлял его. Двигал в собственном темпе, зная, как сделать так, чтобы ему понравилось. Просто мягко взял контроль.       И брюнет ухмыльнулся, отлипая от чужих губ.       Припал к татуированной шее, слегка заходя на ключицы. Оставлял влажный след на каемке белой футболки, просто прикасался губами. Итадори издал еще один хриплый полустон.       И вдруг Фушигуро услышал его шепот, эхом отбивающийся от больничных стен:       — Еще…       Он не знал, чего нужно «еще». Чужая крепкая ладонь ускорилась, пока большой палец поглаживал кисть Мегуми.       Брюнет целовал больше. Шел медленно вверх, проходился языком по мочке уха. Случайно задевал смуглую кожу зубами и слышал результативный шик. Движения становились быстрее и интенсивнее, и в один момент Фушигуро почувствовал, как Юджи двигает тазом вперед — видимо, от нарастающего удовольствия, от желания большего.       Итадори громко дышал сквозь зубы, оставлял влажные следы на футболке Мегуми где-то в районе плеч, все больше и больше гладил его руку пальцем, одновременно продолжая двигать ею у себя на члене.       Видимо, он уже знает, как ему больше нравится.       — Я скоро… — услышал Фушигуро и отпал от шеи товарища. Перестал поглаживать его бедро и, положив руку тому на щеку, снова поцеловал сам, сразу проникая языком.       Касался пальцем мочки уха, постукивал подушечками по шее и затылку, не замечая, что сам начал издавать звуки в унисон. Это не были стоны. Юноши не звучали, как звучат обычно актеры порнографии или персонажи постельных сцен в кино.       Мегуми чувствовал дыхание Итадори. Наверное, это был первый раз в его короткой жизни, когда он настолько ощущал чье-то присутствие. Чью-то настоящую жизнь.       «Вот такая она?»       — Я сейчас… — брови Итадори нахмурились, и он отстранился от губ Фушигуро, закидывая голову назад.       Сделав пару рваных движений его рукой, Юджи прикусил губу — казалось, сейчас разгрызет до крови.       Пальцы отмерли, скатываясь с руки Мегуми.       «Кажется, он кончил.»       Янтарные глаза открылись, смотря на Фушигуро будто сверху вниз. Итадори с легким шоком усмехнулся. Окоченевший брюнет пару раз моргнул. Кажется, наступала неловкость.       — Ого… — приятель пытался отдышаться. — Кхм. — кинул взгляд на храпящего старика Асами. — Эм… Мне надо переодеться. Я побегу, ладно?       — Да. Да, мне тоже. — Мегуми принял прежний серьезный вид.       — Спокойной ночи. — Юджи тихо встал с кровати, поправляя штаны, видимо, чтобы не заляпаться.       — Ага.       Дверь со скрипом закрылась.       На койке все еще остался мятый след. Воздух все еще был влажным и липким.       Мегуми поднялся с кровати только через пару минут. Кажется, он точно осознавал, что только что произошло.       Стараясь не издавать скрипа, юноша направился по деревянному полу к раковине и тихо включил воду. С темной челки стекали холодные капли.       Аккуратно, чтобы не испачкаться еще больше, он снял с себя пижамные штаны, кинув в небольшой умывальник. Сменил белье, кинув грязное туда же, к штанам, и в темноте комнаты принялся отмывать еще не до конца въевшиеся пятна. Хотелось сменить футболку, хотелось под уже привычный горячий душ.       Плохо не было.       Было хорошо.       На теле все еще горели фантомные прикосновения.       Было удивительно и странно.       Стараясь не расплескать воду из раковины, длинные пальцы аккуратно натягивали ткань, проходясь по ней хозяйственным мылом. Фушигуро глянул на себя в зеркало. Глаза бликали от фонаря из окна. Что-то необычное снова произошло с ним сегодня.       Мегуми смог уснуть только под утро. На этот раз храп соседа был не при чем.

***

      Фушигуро проснулся особенно помятым.       Сегодня он уснул намного позже обычного, и совсем не желал вспоминать о причинах. Хотелось трезво посмотреть на ситуацию, но получалось лишь кривить лицо от воспоминаний.       Ему не было плохо.       Ему было хорошо. И это все лишь сильнее усугубляло.       Наверное, это было бы более естественно, произойди подобное не с Юджи Итадори, а с любой девушкой.       Мегуми никогда не интересовался вопросами собственных романтических предпочтений. Мало чем он вообще интересовался в вопросе самого себя. На прикроватной тумбочке лежала стопка бумаг.       «Список», — Фушигуро вздохнул.       Голова превращалась в кашу, а в сердце злобно била тревога. Настоящий страх, словно закипает чайник, и скоро взорвется оглушительным свистом. Ни на какие размышления сил не было, все они уходили на безумство в собственной голове — и попытки его усмирить.       Что можно было бы еще добавить в «список желаний»? Уверенность в своих предпочтениях? В собственном выборе? Точное знание, к кому Фушигуро влечет, а к кому нет? Специальную иконку над каждым проходящим мимо, на которой будет написано «да» или «нет»?       «Главное исполнимое», — слова доктора Иери всплыли в голове.       Мегуми застучал пальцем по деревянной поверхности тумбы.       Наверное, психотерапия на то и была направлена — чтобы обходиться без технологий, создающих таблички с ответами на любой вопрос. Ведь все подсказки должны сами всплывать в голове. Наверное, у него еще будет время разобраться в этой части собственного сознания.       Что делать с Итадори?       Наверное, ничего. Юджи Итадори — простак, хоть и больной. Наверное, от него можно ожидать бурной реакции, но вероятность тому слишком мала. Да, наверное за него переживать не стоит.       «Было и было», — Мегуми представил, как розовый легко пожимает плечами.       Из всех, кого Фушигуро когда-либо знал, лишь новый знакомый обладал такой сильной способностью пропускать жизнь через себя, просто позволяя вещам случаться. По крайней мере, Фушигуро так предполагал.       Они должны были снова встретиться за приемом пищи. Медсестра тихонько открыла дверь палаты: «Поднимайтесь на завтрак», и направилась в следующую, чтобы сообщить то же самое.       — Мегуми, завтрак. — хрипло повторил за ней старик Асами, медленно поднимаясь с соседней койки. Он всегда вторил всем словам сотрудниц, заходивших к ним.       — Да, иду. — Фушигуро предпочел избегать зрительного контакта с господином.       Лестница к столовой была широкой, а на стенах снова висели картины. Стараясь держаться подальше от общей толпы, длинные ноги шагали медленно ступень за ступенью. Тонкие пальцы держали чашку — на трапезах всегда давали выбор напитка. Темные волосы, слегка отросшие на затылке, все еще сбрасывали с себя немного влаги после утреннего душа, и прикрывали лоб вплоть до тонких бровей.       По гранитным ступенькам шлепали сланцы пациентов. Кто-то разговаривал друг с другом, обсуждая, какой сегодня будет гарнир. Разговоры между постояльцами больницы были редкостью. Обычно даже те, кто ходили бок о бок или сидели за одним столом, могли не обмолвиться за весь день ни словом.       Получив свою порцию завтрака, Мегуми занял привычное место у окна. Небольшая паранойя брала вверх: казалось, все знают. Хуже — казалось, все это видели.       Фушигуро действительно собирал на себе множество взглядов. Особенно девичьих — дамы постоянно глядели на него, проходящего по коридору. Причем как ровесницы, так и пожилые. Может, причиной тому был его рост или мрачная внешность, словно специально похожая на типичный вид представителя одной из мрачных субкультур.       В столовую вошел Итадори. Мегуми услышал его стандартное «Привет всем, кого еще не видел» и поднял голубые глаза — сегодня более обеспокоенные, чем обычно.       — Йо, Фушигуро. — Юджи встретился с ним взглядом, сразу направившись к столу у окна. Видимо, нарушать традицию сидеть вместе за приемом пищи никто из них не собирался.       Брюнет не поздоровался. Даже не кинул привычный кивок.       Итадори казался обычным. Таким же, как всегда. Было заметно, что он хотел что-то сказать или хотя бы послушать, что скажет Фушигуро. Такому человеку, как Юджи Итадори, был очень важен эмоциональный фон беседы, поэтому он всегда держался добродушным. Даже если судить по страшным ситуациям из своей жизни, которые он рассказывал Мегуми: розовласый всегда быстро очухивался и снова принимался улыбаться.       Так и сейчас.       — Приятного аппетита. — менее задорно, чем обычно, но не без поднятых уголков губ, сказал он.       — И тебе.       — На улицу пойдешь? — спустя пару минут молчаливого завтрака спросил Итадори, видимо, как всегда начинавший разговаривать только с набитым ртом.       — Опять на вечеринку? — по интонации Фушигуро ответ на этот вопрос был очевиден.       — Нет, ну, просто. Там солнце сегодня.       — С тобой?       — С тобой? — претензиозно изобразил его Итадори. — Ты что, «королева крика»? Да, со мной. А что не так?       Голубые глаза кинули привычный резкий леденящий взгляд прямо на собеседника.       — Зачем?       — А тебе не о чем со мной разговаривать? — с доброй усмешкой отвел глаза Юджи, возвращаясь к своей еде.       — Не знаю.       — Да пошли. Круги помотаем. Птичек послушаем. Где-то в час. Нормально?       — Нормально.       — Во-от. — какая-то крошка вылетела из набитого рта, пытающегося улыбнуться. — Ой… Короче, договорились, да?       — Да.       И Мегуми действительно вышел около часа дня на улицу. И действительно светило солнце, пока где-то вдали кричали чайки. На улице пахло наступающей весной. Пациенты наслаждались погодой. Кто-то медленно прогуливался по патио, кто-то отдыхал на скамьях, укутавшись в рукава курток — воздух все еще был обманчиво прохладным. Вдали, около беседки, кто-то играл в волейбол. Чуть прищурившись, Фушигуро заметил уже знакомого ему Чосо с какой-то светловолосой девушкой. Его черные длинные волосы сегодня были собраны в два высоких пучка, что выглядело в глазах Мегуми довольно экстравагантно.       В центре внутреннего дворика, у маленького фонтана он заметил знакомую оранжевую ветровку. Итадори сидел спиной к солнцу, прикрыв глаза, а его руки покоились на спинке скамьи. Заприметив друга, Мегуми направился к нему. На клумбах около фонтана уже можно было заметить первые росточки зелени, а на объемном дереве позади — первые почки на ветках. Скоро там прорастут яблони или вишня.       Юджи, видимо, услышавший шаги неподалеку, приоткрыл один глаз, сразу найдя Фушигуро в поле зрения.       — Йо! Ты пришел! — он слегка отстранился от деревянной спинки.       — Йо.       Мегуми сел рядом на скамью.       — Погода правда хорошая. — непринужденно сказал он, чуть жмурясь от солнечного света.       — Ну, я же говорил… — Итадори снова откинулся назад, спрятав руки в карманах яркой ветровки.       — Наверное, нам нужно поговорить. — тонкие черные брови нахмурились.       — Ну, наверное, да…       Никто не дрожал и не запинался. Слова выходили изнутри спокойно и медленно, словно все уже было обговорено тысячу раз до этого. Мегуми поразился этой способности Итадори: располагать к себе настолько, что перестаешь переживать о чем-либо, полностью концентрируясь на чем угодно, кроме волнующих тем. Наверное, это и послужило главной причиной произошедшему вчера. Юджи Итадори — умелый эскапист. Он знает, как сбежать от насущных проблем. Он живет с тем, от чего убежать поможет лишь смерть, и все еще выбирает жизнь, и это было удивительно незнакомо для Фушигуро, сразу после гибели сестры подумавшего, что смерть — единственный верный путь. Ибо ту жизнь, которую он живет, и жизнью не назовешь. Простое бесцельное существование.       — Чтобы ты знал, я… Я не занимаюсь подобным с кем попало, — Мегуми смотрел куда-то вперед, на легкие дуновения ветра, сбивающие голые кусты в стороны.       Юджи по-детски сжал губы.       Фушигуро не видел этого, но предполагал, что последует такая реакция.       — Друг — это тоже «кто попало».       — Ясно, ясно… Так… Ты типа… Ну…       — Заткнись. — пауза. — Не знаю. Я никогда думал об этом.       — Если что, я не осуждаю, — тон Юджи был добрым и задорным.       Примерно также, как и вчерашний сексуальный контакт с Фушигуро, он обычно обсуждал кино или комиксы. Это помогало Мегуми смотреть на ситуацию под другим углом. Словно ничего особенного не случилось, и это событие, равное по значимости обычному повседневному диалогу о чем-то рутинном и бытовом.       — Чтобы ты знал… Я не испытываю к тебе никаких любовных чувств, — казалось, что Мегуми выговаривал каждое слово по слогам, настолько он был осторожен.       Итадори внезапно рассмеялся.       — Так и я тоже… Или ты думал, что сердце мне разобьешь? Нет, ну если ты хочешь, я могу влюбиться в тебя по…       — Заткнись.       Небольшое спокойствие повисло между юношами.       — Я бы не хотел, чтобы то, что случилось, помешало нашему общению.       Юджи тихо цокнул.       — Забей. Не помешает. Я принимаю любую сторону. Как скажешь — так и будет. — и пожал плечами.       — И еще… Я бы хотел, чтобы об этом никто не знал, — впервые за весь диалог Фушигуро повернул голову на собеседника.       — Принято! — с легкой развязностью в голосе кивнул тот.       — Даже не упоминай, что у тебя такое случилось.       Грозность с легким шлейфом насмешки слышалась в каждом произнесенном Мегуми слове.       — Хорошо, хорошо…       Снова повисла тишина. Вдалеке прокричала чайка, и кто-то из местных волейболистов крикнул «аут».       — Ну и… — шмыгнув носом, Фушигуро слегка развел колени, чуть удобнее устраиваясь на скамье. — Часто у тебя тут такое?       Если бы Юджи сейчас ел — подавился бы.       — Пха… Ты серьезно сейчас? Да я даже не целовался ни с кем ни разу! — Итадори вернулся на стабильный уровень задорности в голосе. — Ну, Озава в средней школе не считается, это и не поцелуй был, так…       Склада между бровей Мегуми так и не исчезла.       — Эй, да забей ты! Фушигуро, было и было. Как ты сказал, так и будет! Всякое же бывает…       — Ладно.       Мысли в голове потихоньку перестраивались в привычный режим работы. Тревожное ощущение где-то в области груди пропадало с каждой минутой, проведенной на улице. Юджи снова наклонил голову ближе к скамье, слегка оборачиваясь, чтобы понаблюдать за игрой названного брата.       — Я не могу смотреть в глаза господину Асами. — Мегуми, жмурясь, глядел вдаль.       Итадори громко рассмеялся.       — Думаешь что он лишь изображал храп?       Брюнет ухмыльнулся.       — Что там за девушка с Чосо? — Фушигуро кинул взгляд на беседку.       — Юки. Я тебе рассказывал. Она типа… Девушка его, наверное… Ну, он ей точно нравится, она даже не стесняется, постоянно об этом талдычит.       — Вечером будете снова собираться?       — Не знаю… А ты хочешь прийти? — Юджи повернул голову на приятеля. Мегуми слегка наклонил макушку назад, прикрывая глаза в ответ палящему солнцу.       — Не знаю. Может быть. Было весело в тот раз.       — О-ого! — воодушевился Итадори. Казалось, он сейчас подпрыгнет прямо на скамье. — Тебе? Тебе там понравилось? Среди этих гопников?       Фушигуро расслабленнее обычного дернул вверх плечами. Руки потихоньку начинали зябнуть, но на улице было так тихо и свежо, что уходить не хотелось. Спустя еще несколько минут Итадори приметил товарищ по палате, громко позвав его по имени через весь дворик.       Цукумо Юки крепко сжимала ладонь Фушигуро в знак знакомства, а затем еще долго задавала вопросы про женщин, пока голубые глаза дергались верх-вниз, наблюдая за мячом. Юджи громко отбивал мяч, высоко поднимая ноги от земли, и Чосо гордостно усмехался собственным проигрышам, словно специально поддаваясь «младшему брату».       Мегуми просидел в беседке еще около часа, прежде чем совсем замерзнуть, и под расстроенное «Уже-е?» блондинки в солнцезащитных очках уйти обратно в корпус.       Что-то новое зарождалось в его душе. Механизмы работали слаженно, даря незнакомые ранее результаты. Все было на своих местах, а пустые заполняли какие-то неожиданно приятные для Фушигуро Мегуми вещи.       Около часа он размышлял тем же вечером о новом пункте в списке для Иери-сан. Отужинав, все еще сомневался, но решил написать:       Цифра четыре. «Дом с внутренним двориком»;       Цифра пять. «Научиться играть в волейбол».

***

      Солнце заглядывало в шестнадцатую палату сквозь больничные жалюзи. Старик Асами уже ушел на завтрак, не забыв перед этим позвать и юного соседа.       Дверь попытались открыть без скрипа. Фушигуро сразу понял, кто за ней. Подъем был около часа назад. Итадори закрался в палату. Особенно сонный сегодня, Мегуми заканчивал заправлять постель.       — Йо. У тебя тут провизия… — он протянул юноше пачку с каким-то печеньем, и тот вопросительно нахмурил брови, глядя на Юджи. — Под дверью лежало.       Фушигуро взял в руки «подарок». На обратной стороне к нему была приклеена записка:       «Ты красивый! Надеюсь, все наладится! Твой Ангел» и нарисованное сердце рядом.       Мегуми нахмурился еще сильнее. Утром тяжело было играть в детектива.       — Кто такой Ангел?       — Ангел? — переспросил Итадори, а затем бесцеременно приблизился к брюнету, чтобы прочитать записку самостоятельно.       «Как будто бы это поможет», — подумал Фушигуро, бросая хмурый взгляд на друга сонными глазами.       — А, Ангел! Хана что ль? Ну, она такая… Маленькая, белокурая, — жестами Юджи изображал ее рост и длину волос. — С челочкой такой еще.       — Я понял. Кажется, я ей нравлюсь. Вряд ли это для Асами-сана.       Итадори рассмеялся.       — Ну, да, чувак. — пожал плечами розовласый, разводя ладони в стороны. — А она тебе?       Мегуми бросил грозный взгляд в ответ. Он закатил глаза, кидая пачку обратно в руки товарища, и направился к выходу из палаты.       — Ты что, реально гей, что ли? — в спину спросил его Юджи.       — Заткнись.       — Ладно, себе заберу. — и пожал плечами, догоняя брюнета.

***

      Новый день наступил быстрее, чем казалось. Сегодня Мегуми у себя ждала Иери-сан. Список был готов лишь на половину, и юноша, как бы не пытался смотреть по сторонам, вглядываясь в мелочи, все равно не смог придумать ничего больше. В любом случае, ему было, о чем поговорить с психологом.       Горло неприятно першило, голова слегка шла ходуном. Хотелось лечь спать, чтобы физическое состояние снова вернулось в прежний режим, но за сегодняшнюю ночь Мегуми просыпался, наверное, раз десять, помято оглядываясь по сторонам.       «Ангел» улыбалась ему в столовой во время завтрака. Фушигуро заметил, что сегодня ее волосы выглядели как-то иначе — наверное, девушка сделала укладку. В ответ он лишь смыкал губы, создавая подобие ответного приветствия. Юджи сидел рядом, наблюдая за действиями блондинки. Корчил игривые морды, что-то шептал с набитым ртом:       — Да подкати уже к ней!       В этом не было особого смысла. Это незнакомая девушка, и как бы красиво она не выглядела, Мегуми не знает, что у нее внутри. Ему не хотелось участвовать в неловких диалогах и в еще более неловких попытках избежать этих диалогов. Тем более, если нужно будет раскрываться перед человеком, то как он раскроет тот факт, что почти совокупился с Юджи Итадори несколько ночей назад.       — Почему «Ангел»? — шепотом спросил Фушигуро.       Губы все еще были опухшими, и по краям рта появилась небольшая алая кайма от обветренности. Общее состояние предвещало простуду.       — Это она себя так воображает, — ответил Итадори, — она вообще из окна пыталась вылететь. Разбилась, попала сюда. Недавно тут.       — Ясно.       Мегуми задавался вопросом, почему его привела в эту больницу обычная смерть. Хтонь, заразившая всю его жизнь. В то время, как у всех пациентов происходило что-то явно более интересное. Брюнет не знал, является это плохим или хорошим знамением. Наверное, он пробудет здесь месяц, может, два, прежде чем получит выписной эпикриз. В то время, как кто-то здесь будет встречать старость и смерть. В конце концов, половина больницы — преступники, и то, что они здесь, лучше чем если бы были в тюрьме.       — Погуляй с ней по двору, она же миленькая.       — Не хочу. Может, потом.       Юджи был беззаботным. По нему никак нельзя было сказать, что подобные разговоры вызывают у него хоть какую-то болезненную реакцию.       — Когда потом? Ты тут надолго не задержишься.       — Ну, уж точно не сейчас. У меня врач.       — А-а… Список доделал? — Итадори усмехнулся.       — Нет. Пять пунктов только.       — Еще пять порций свинины попроси. Или смелость подойти к девчонке.       — Заткнись. Мне не страшно подходить. Мне просто не хочется.       — Тогда запиши туда пункт «точно знать свою ориентацию».       Приятель смеялся. Без злобы, с легкой подколкой, не более. Пытался понять и принять Фушигуро — наверное, таким, какой он есть.       — Заткнись.       После завтрака и быстрой прогулки вокруг корпуса с Итадори, наступил час приема. Мегуми легко постучал в дверь. За ней его ждал уже знакомый затемненный кабинет, полный разных кресел — видимо, для групповой терапии. Сама по себе мысль о том, чтобы делиться «собой», пока в комнате есть кто-то еще, кроме врача, заставляет краткой нахмурить тонкие брови.       — Можно? Здравствуйте. — он легко приоткрыл дверь.       Стоящая к нему спиной, чтобы расправить жалюзи, женщина обернулась. На подбородок была спущена медицинская маска, оголяя несколько заметных родинок. Иери-сан выглядела точно так же, как и в прошлый раз: те же синяки под глазами и серая водолазка под халатом. На левой руке Фушигуро заметил позолоченные тонкие часы.       — О, это вы. Добрый день, заходите.       Доктор обращалась к Мегуми на «вы». Она объяснила это особенностями психотерапии, а именно необходимостью быть на равных в беседе. Либо они оба будут общаться на «ты», либо оба на «вы», и юноша счел слегка неудобным разговаривать с взрослой женщиной неформально.       Закончив с окнами, психолог присела на свое кресло. Солнечный свет мягко ложился сквозь наполовину опущенные жалюзи, оставляя теплые полоски света на полу.       — Ну, как вы? — спросила она, доставая из кармана халата записную книжку.       Щелкнула ручкой.       — Нормально.       — Выглядете лучше, чем в нашу прошлую встречу. Фармакотерапия идет вам на пользу?       Иери улыбалась с легкой томностью, словно это была формальность. Ее голос был низок, казалось, еще немного — и перейдет на шепот.       — Наверное, да. — Фушигуро протянул вперед небольшую стопку бумаг. — Я сделал тесты.       Женщина согласно промычала, принимая бланки в руки.       — Список не сделал. Только половину смог.       Она легонько нахмурилась, словно не поняла, о чем идет речь.       — А-а, список, точно… — снова щелчок ручкой. — И как вам? Тяжело ли было его составлять?       — Да. Я не знаю, чего хочу сам. Поэтому пока что написал какую-то ересь.       Мегуми все же протянул последний лист Иери, и та с любопытством пробежалась глазами по надписям.       — У вас аккуратный почерк… О, вы тоже любите «го бао чжоу»? — какая-то граница формальности только что потрескалась. Наверное, ненадолго. Фушигуро легко усмехнулся в ответ.       — Я общаюсь с некоторыми ребятами здесь… Один из них долго смеялся над тем, что этот пункт какой-то несерьезный.       — Ну почему же? — брюнетка протянула лист обратно. — Я бы тоже написала еду. Еда — это источник всего. Знаете, даже в пирамиде потребностей еда стоит на первом месте.       Мегуми прочистил горло. Он приоткрыл рот, пытаясь выразить мысль.       — У меня… Кажется, я вступил в сексуальные отношения здесь.       Психолог отложила бумаги на соседнее кресло, сконцентрировав внимание на брюнете. Ее лицо оставалось профессионально безэмоциональным, резкость ее вопросов и томность ее голоса нравились Фушигуро. Казалось, что женщина, как специалист, понимает его. Наверное, он даже начал замечать от этого какую-то пользу.       — С кем?       Крайне неожиданный вопрос для юноши.       — С пациентом.       — М… — она пометила что-то в блокноте. — Это был ваш первый сексуальный контакт?       Мегуми кивнул, легко поджимая губы — от небольшого напряжения. Не от осознания, что подобное случилось, а от, скорее, напоминания себе об этом.       — Это была женщина или мужчина?       Мегуми молчал, отведя глаза в пол. Иери, заметив это, добавила:       — Я понимаю ваши границы, но хочу настоять на важности данной информации для нашей дальнейшей работы. Вы можете мне доверять. То, о чем мы говорим здесь, строго остается между нами.       — С мужчиной. — пауза. — Ну, с ровесником.       Доктор сделала очередную пометку.       — Вы осознаете себя как человека, которому нравятся лица собственного пола?       — Нет. Не знаю. Я никогда не думал об этом.       — Вы пользуетесь спросом среди девушек?       На секунду Фушигуро задумался, что у Иери-сан он — не единственный пациент, и кто-то из девушек больницы, та же «Ангел» могла признаваться в своей симпатии к нему на этих сеансах. В любом случае, сейчас разговор был не о ней.       — Наверное. Даже здесь мне уже оказывают знаки внимания. Я не знаю, я… Я никогда не обращал внимания на это.       — Вы ранее задумывались о том, какую роль в вашей жизни играет сексуальность? Я имею в виду общее понятие…       — Я понял. — перебил Мегуми. — Нет, я не думал об этом.       — Тогда спрошу следующее. Как вам по ощущениям ваш первый опыт?       Щелчок ручкой.       — Хорошо.       Очередная запись.       Жалюзи барахтались на окне от легкого ветра, слегка постукивая. Солнечный свет облил собою кресло, где сидел юноша. Лицо Иери скрывалось в тени.       — Что конкретно было «хорошо»? Можете без постельных подробностей. Опишите несколько вещей, которые запомнились больше всего.       Фушигуро задумался. Он разъединил зрительный контакт, уставившись в стену. Подвинул корпус чуть в сторону и оперся спиной о подлокотник большого кресла.       Наверное, ему становилось комфортнее сидеть здесь.       На стене висели фотографии. Какие-то снимки врачей, стоящих рядом, а также Иери-сан в одиночестве за своим рабочим местом. Рядом на гвоздик был прикреплен портрет — видимо, здесь лежал какой-то художник.       «Что запомнилось большего всего?»       Чуть прикрыл глаза. Виделась ночь, собственная койка в палате. Склеенные от пота волоски на макушке Юджи Итадори. Его глубокое дыхание в унисон собственному. Стоны, движения рук по самым чувствительным местам. Чужие губы, смазанные поцелуи. Какое-то блаженное спокойствие. Ощущение, будто время остановилось, будто можно было забыть обо всем на минуту. Что-то неожиданно новое для Фушигуро, что-то тайное. Немного грязное, немного возвышенное. Яркие ощущения, словно ступил ногой в синюю-пресинюю воду где-то на Окинаве. Сам Фушигуро там — на Окинаве — никогда не был, но предполагал, что почувствовал бы то же самое.       — То, что мне не было страшно. — вдруг ответил он. Иери с интересом приподняла брови, высказывая готовность слушать дальше. — То, что тот человек… Тот, с кем это случилось, он просто принял меня. Что не нужно было ни о чем думать.       — Как отреагировало ваше тело?       — Ну… — он легко поерзал в кресле, — Не знаю, наверное, нормально. Ну, мне было хорошо, я помню.       Брюнетка сделала еще одну запись. Заправила прядь волос за ухо, снова щелкнула ручкой. Задумалась — видимо, над тем, какой вопрос задать далее.       — Вы допускаете, что подобный контакт с этим человеком может повториться, пока вы здесь?       Наверное, у Фушигуро скривилось лицо, когда он начал размышлять над ответом. Он снова отвел взгляд, рассматривая черные лаковые туфли Иери-сан, прикрывающие обычные белые носки под узкими джинсами. Она была статной женщиной. Уставшей, наверное, судя по синеве под глазами, но все же было в ней что-то чарующее. По крайней мере, как в психологе уж точно.       Итадори — временный друг. Более близкий, чем кто-либо, кроме сестры, но все же временный. Мегуми получит выписку из лечебницы и уедет домой, пытаясь строить жизнь заново. Найдет себе приличную работу, заработает на квартиру. Будет реабилитироваться «на свободе», пытаясь справиться с утратой. Как выполнит это все — возможно, задумается о семье. Найдет самый спокойный и прагматичный вариант: девушку, что будет дарить только теплые эмоции и сохранять чистоту в доме — хотя и сам Фушигуро с этим отлично справляется. Возможно, оправится от потери сестры годам к тридцати и сможет завести детей. Обеспечит им хорошее наследство и светлое будущее, воспитает порядочными людьми. Доживет до лет восьмидесяти свою самую обычную жизнь и спокойно, тихо умрет у себя на диване.       Обычная жизнь. То, что происходит сейчас, и то, где это происходит, — всего лишь лимб. Грань, которую нужно пройти, чтобы оказаться в раю. Все темное уже осталось позади. Сейчас — это чистый лист, на котором нужно научиться что-то писать.       — Нет. Мы договорились, что подобного не повторится.       — То есть, вы считаете, что то, что случилось, было ошибкой?       — В каком-то роде да.       — Если бы вы прямо сейчас оказались там, снова. Перед тем, как все началось. Вы бы дали этому произойти снова? Даже не так… Вы бы хотели снова испытать все те же чувства?       Щелчок ручкой.       — Да.       Очередная пометка в журнале.       В голове «да» всплыло вместе со словом «конечно».       Было неважно, кто и что будет думать про Фушигуро. Он назидательно наблюдал за толпой, словно растворившись в воздухе, оторвав остатки собственного сознания от слабого тела. В конце концов, он уже совсем забыл про мир вне больничных стен. Забыл, что было до и не думал о том, что будет после. Так было проще — просто не думать. Как Итадори. Тот уже, наверное, совсем отошел от прежней жизни, приняв, что это — все, что у него осталось до конца дней.       — Хотите домой? — вдруг спросила Иери, словно мысли прочитала.       — Нет. Не знаю. Мне все равно.       Разговор длился еще около сорока минут, прежде чем психолог спросила, могут ли они заканчивать.       — Давайте к пятнице полный список. И… И добавьте еще пять пунктов. Ну, или хотя бы три. — сказала брюнетка, вставая с кресла. — У вас хорошие показатели. Мы быстро вас подлатаем, но нужно и вам постараться.       Женщина легко улыбнулась, поправляя маску на подбородке.       — Понял. Спасибо.       — До пятницы.       — До пятницы.       Дверь в кабинет врача-психотерапевта закрылась. Спустя несколько минут Фушигуро, уже сидя в своей палате, услышал звонкий стук каблуков Иери-сан по плитке в коридоре. Видимо, та пошла на перекур.       Мегуми расслабленно лежал на койке. Старик Асами, видимо, ушел на какие-то процедуры. С каждым днем на улице было все больше солнца, и его свет все чаще сквозил в палату номер шестнадцать. Март был обманчиво холодным, и на улицу Фушигуро выходил редко, чтобы не заболеть. Тонкие пальцы держали уже знакомый лист и щелкали ручкой.       «Хотите домой? У вас хорошие показатели.»       Хотел ли Мегуми Фушигуро домой? С каждым днем все меньше. Внутри больничного комплекса было так тихо, лишь чайки кричали где-то в небе и иногда с улицы доносились звуки проезжающих машин. Природа вылезала из зимней спячки, просыпались мелкие мошки. Пациенты доставали гитары, кто-то играл в мяч или отбивал ракеткой невесомый воланчик. Во внутреннем дворике мягкой песней лилась жизнь — не такая, как в метро с утра, или в продуктовом под вечер. Самая идеальная форма жизни царила здесь. Кто-то помогал поварам за дополнительную порцию ужина, кто-то лежал на коленях у другого, читая книгу, кто-то бегал с утра каждый день вокруг одного и того же фонтана. Итадори со своей «компанией» просто разваливались на лавках в беседке и громко смеялись, обсуждая все на свете.       Фушигуро сидел в теплой палате, задумчиво поджимая губы. Постукивал ручкой по подбородку, рассматривал иероглифы, что сам же и написал раннее. Поднимал глаза на потолок, долго смотрел в окно на местных кошек. На лавке под окнами иногда обнимались молодые пациенты, или одиноко сидела какая-нибудь пожилая женщина.       Весна рождала прежде незнакомые желания, а тишина, гробовое молчание, поселившееся внутри Мегуми, — замедляла его жизнь, чтобы насладиться этими желаниями сполна.       Брюнет аккуратно написал еще один пункт, прежде чем выйти на улицу. В ветровке было прохладно, и кто-то из новых знакомых одолжил ему синий шарф.       Он сидел на лавке почти до самого ужина, читая какую-то книгу, которую он нашел в местной библиотеке, пока на носке его кроссовка мирно дремала местная кошка.       Цифра шесть. «Комнатный цветок. Можно несколько.»

***

      Имя Мегуми является женским и обозначает «благословение». Как только маленькому Фушигуро поведала этот факт сводная сестра, он задался вопросом: он должен быть сам благословлен кем-то или являться благословением для кого-то другого.       Миловидная девушка, называющая себя «Ангелом», вместе с подругами нахаживала круги вокруг скамьи, где Мегуми расположился, чтобы почитать. На руках — все та же незнакомая книга из библиотеки, выбранная по принципу интересного названия. Солнце стояло в зените, скоро должны были созывать на обед. Девушки, бродящие вокруг, о чем-то хихикали, видимо смущая Хану. На соседней лавке расположился Чосо, тоже с книгой. Он держал сигарету протертыми подушечками пальцев и сщуренными глазами бегал по страницам. На секунду Фушигуро стало интересно, что читает его новый знакомый.       Сегодня лечащий врач сказал Мегуми, что у него действительно позитивный прогресс пребывания здесь. Обследования показывают добротные результаты, и сотрудники наблюдения хорошо отзываются о состоянии Фушигуро. Доктор Иери передала психиатру, что в следующие выходные его можно спокойно выпустить на прогулку в город. Система прогулок работает так, что после двух недель пребывания в больнице, пациента могут отпустить сначала на два часа в город, а затем на четыре. Пациент волен в это время заниматься чем угодно, главное вернуться в назначенное время. Если все проходит спокойно, то в следующие выходные его отпускают домой на одну ночь.       Весь день после этих вестей словно кошки скребутся по грудной клетке Фушигуро. Ему страшно. Страшно выходить обратно. Уже успевший привыкнуть к тепличным условиям клиники, он был совершенно не готов возвращаться в мир, в город — где почти каждый угол напоминал о чем-то утраченном. О проваленных результатах и об упущенных возможностях. О сестре, ушедшей столь рано, и о нескончаемом, безнадежном одиночестве, коего здесь — в лечебнице — не было ни разу.       Никто не сможет понять его в прежнем мире, в обычной повседневности так хорошо, как люди, которых он встретил здесь. Преступники, психопаты и шизоиды, собирающиеся вместе вечерами, чтобы курить и шутить, оказались для Мегуми лучшей компанией из всех возможных. Раньше ему казалось, что он выше этого. Казалось, что он слишком воспитан, чтобы опускаться до подобного. Сейчас он понимает:       «Все мы люди.»       В конце концов, всех ждет одинаковый конец. Шизофреников и отличников, путан и священников. Все люди умрут в итоге. Только пока они собираются вместе, можно ощутить жизнь. Даже если Мегуми и сидит на другой скамье, казалось бы, совершенно один. Не выходя из палаты, не вставая с больничной постели, он все равно был где-то там. Он все равно знал, что если выйдет во сколько и когда угодно, он окажется принят там. Так было здесь с каждым. Здесь не было людей, которые отвергали бы друг друга, не было людей, которые бы ненавидели друг друга. Если и были — они давно умерли. По крайней мере, так говорил Итадори.       Впервые за все время здесь Фушигуро было до слез страшно и грустно представлять, как он выходит из ворот клиники.       Была бы его воля — следующим пунктом в списке стала надпись «Никогда не уезжать из больницы». Была бы его воля — он бы и не уезжал.       Темные волосы на лбу сдувал ветер. Страницы шуршали. Девушки хихикали, а Чосо выдыхал табачный дым. Солнце приятно грело белоснежные щеки.       — Йо! А я на пост пришел тебя искать! — знакомый задорный голос донесся из-за спины.       Мегуми обернулся, прикрыв глаза ладонью от палящего светила. Юджи Итадори в привычной оранжевой куртке направлялся к скамьям. Он звонко хлопнул ладонями с названным «братом», сидящим на соседней скамье, и обмолвился с ним парой слов о чем-то, видимо, понятным только им двоим.       — Йо. — Фушигуро поприветствовал розовласого, когда тот плюхнулся на скамейку. Брюнет закрыл книгу.       Юджи что-то говорил про своих друзей и очередную активность, которую они придумывают для сегодняшнего «сбора». Спрашивал о пантомимах и о каких-то настольных играх.       — Я не пойду. — резко перебил его темноволосый.       — Что-о-о? — Юджи комедийно скорчил рожу. — Почему?       — Список нужно доделать. Да и я… Я как-то неважно себя чувствую.       — Значит, попроси дополнительную дозу «транков» и приходи к нам кайфовать.       — Нет, спасибо. — с легкой ухмылкой ответил Мегуми, поднимаясь со скамьи.       — Как хочешь, козел. — Итадори драматично махнул ладонью вслед.       С каждой минутой нахождения в клинике, реальность расплывалась все сильнее. Мегуми казалось, что ему становится лучше, но после разговора с Иери-сан в его потухшую голову закралась мысль о том, что все, что он считает «положительным прогрессом», — всего лишь иллюзия. Иллюзия того, что солнце светит чаще, иллюзия того, что в голове все думы потихоньку раскладываются по полочкам. Иллюзия спокойной жизни, происходящей в этих стенах. Через окно доносилось чье-то пение под гитару. Кто-то громко смеялся на улице. Плитка тряслась под шагами за дверью. Старик Асами снова куда-то делся.       Так проходил каждый день. Безмятежно и легко начинался и заканчивался сладким сном. Что за стенами — Фушигуро не знал. Боялся даже представлять. Люди, настоящие люди не воспринимались им как реальные. Даже сотрудники больницы, врачи и охрана: все стояли здесь на своих закрепленных местах, словно в театральной постановке, и выполняли определенную роль. В обычной жизни придется отвечать за себя самостоятельно, даже за прием лекарств, а здесь все по точному расписанию.       Что ждет там, снаружи стен?       Быстро ли вернется прежняя апатия, или накроет случайно, после фактора стресса? Будут ли там такие же люди, как здесь, настолько безопасно принимающие Мегуми? Будет ли где-то там, «на свободе» свой Юджи Итадори, который не забывает о Фушигуро, но и дает ему возможность побыть одному? Который легко пропустил сквозь себя их физическую близость, который уважает границы Фушигуро, который для Фушигуро — собственное отражение, только без депрессии?       Мегуми знал: он выйдет один. Он выйдет один и будет один. Он заживет один, будет приходить на кладбище к сестре один. Он будет работать один и, если пойдет учиться, то тоже один.       В принципе, это не было удивительно. Мегуми всю жизнь один. Рано был оставлен непутевыми, хоть и беззлобными родителями, поэтому привык быть сам по себе. Рано научился чинить домашнюю сантехнику и платить по счетам за коммунальные услуги. В двенадцать лет пошел на свою первую подработку.       Наверное, у Фушигуро никогда не было друзей. До клиники он никогда ни с кем не обедал вместе и никуда не выходил гулять. Надо было пройтись — проходился один, иногда, очень редко мог взять с собой сестру. Ходил с ней в школу и обратно. Ходил с коллегами до ближайшей к работе станции метро, от своей остановки до дома всегда один.       «Надо после больницы прибраться на могиле Цумики.»       Мегуми задумался, считается ли хорошее место на кладбище желанием для самого себя, а потом услышал скрип. Дверь в шестнадцатую палату открылась.       — Мегуми, там душ починили… — пожилой мужчина медленно зашел в комнату.       — Спасибо, Асами-сан.       Перед ежедневным ритуалом горячего вечернего душа Фушигуро обмолвился парой слов с соседом по палате, которому он все еще стыдился смотреть в глаза, а затем добавил еще одну строчку в списке.       Цифра семь. «Хорошее место на кладбище.»

***

      Проливной дождь окутывал своими горячими каплями тело Мегуми, которое с каждым днем чувствовало себя все менее исхудавшим. Трехразовое питание, понятный режим сна и ежедневные пять тысяч шагов, намотанных вокруг корпуса больницы, делали свое дело. Показатели правда были хорошими. Темные волосы все сильнее опускались на лоб, еще немного времени, и их можно было бы заправить за уши. Душевая лейка была сломана, поэтому две тонких струи воды заливали стены кабинки. В предбаннике стукнула дверь.       — Я опять узнал тебя по тапкам! — звонкий голос донесся мимо душевой, проходя в следующую кабинку. Как всегда: Фушигуро был в первой, Итадори заходил во вторую. Словно знал, кто внутри, ждал и высматривал в коридоре.       Это был один из тех немногих дней, когда Мегуми почти не пересекался с Юджи. Все-таки Фушигуро любил одиночество. Уединение здесь, в больнице наполняло его силами, давая возможность отдохнуть от ежедневных задач и ситуаций, где мойка посуды граничила со вселенским отчаянием. Проведя весь день наедине с собой и, на удивление, приятной книгой в жанре научной фантастики, Мегуми был рад появлению товарища, даже несмотря на то, что оба они сейчас находились в душевой комнате.       — Ты где был весь день? — в соседней кабинке включилась вода.       — У себя. — приходилось чуть повышать голос, чтобы речь можно было распознать сквозь льющиеся звуки.       — А чего не выходил?       — Выходил.       — Что-о? Когда?       — После обеда.       — Э-эй! — Итадори еще сильнее повысил голос. — Ты же знаешь, что у меня процедуры после обеда! Специально без меня ходил?       Мегуми действительно старался избегать Юджи. Не прятать каждый свой шаг, но не допускать ситуаций, где они бы находились наедине. Приемы пищи или очередь за лекарствами всегда происходили в помещениях, полных народа, а вот, например, прогулка — дело совсем иное. Наверное, Фушигуро просто не хотел привязываться к приятелю еще сильнее после того, как Иери заставила Мегуми вспомнить, что здесь он не навсегда.       Психолог рисовала диаграмму, на которой клиника была лишь точкой «пустоты». Лимбом, где ничего не было. Произошел спад, и Мегуми оказался здесь. После выписки его ждет подъем, которого доктор хочет добиться путем проведения сессий.       В этой точке «пустоты» было слишком легко обзавестись якорями, которые бы удержали Фушигуро хоть где-то. Всю жизнь он принадлежал своей сестре, буквально просыпаясь ради нее. Цумики не стало, и Мегуми остался в абсолютно чистом пространстве. Все принципы, которые раннее помогали ему двигаться дальше, освещая путь, сейчас потухли. Он остался ни с чем, и было очень легко начать приобретать хоть что-то, хоть кого-то, даже если это люди, которые раньше не могли соотнестись с идеалами Фушигуро ни на йоту.       Из трещины на лейке били тонкие струйки воды. Мегуми стоял под ливнем, склонив голову. Он был бы рад Итадори Юджи, если бы они могли встретиться в обычной жизни, где-нибудь на работе. Оказаться соседями или каждый день закупаться продуктами в одном магазине, в один и тот же час.       У некоторых пациентов строго запрещены посещения. В основном, у преступников. Туда же относят и «буйных», например, скандальную Кугисаки. Юджи Итадори тоже был в этом списке. К Мегуми просто было некому приходить.       Когда Фушигуро уедет, а нужно было именно мыслить через слово «когда», а не «если», он останется снова один. Ему придется вернуться в свой дом и начать заниматься ремонтом. Продавать вещи сестры или отдавать их в благотворительные центры. Заново устраиваться на еще одну работу, которую через полгода Мегуми начнет ненавидеть. Все было бы гораздо проще, если бы каждый день его встречали все те, кто встречает его здесь.       Если бы каждый день его ждал старик Асами, зовущий проспавшего Фушигуро на завтрак, если бы в беседке видно было Чосо, машущего ладонью, если бы Юки, проходящая мимо, в качестве приветствия бы проводила пальцами по плечу. Если бы Итадори Юджи каждый вечер встречал его в душевой, где-то там, за занавеской, а потом они бы половину ночи что-то обсуждали, прячась в шестнадцатой палате.       Эта жизнь — утопия для Фушигуро. Самый спокойный и безмятежный сон среди пучины ночных кошмаров. Хотелось разрыдаться, как плачут маленькие дети, от осознания, что в один день Итадори Юджи поможет ему донести сумки до ворот, они, наверное, пожмут друг другу руки и попрощаются навсегда, и единственным напоминанием, что Мегуми лежал в этой клинике, будут лишь редкие прогулки по Канагаве или ветерок, несущийся сквозь черные волосы с океана.       — Ты сегодня зайдешь? — вдруг спросил Фушигуро, будто сам не ожидал.       — Не знаю… Ну, если хочешь, могу. А что, зачем? Все нормально?       — Да. Ну, просто.       — Ну, ладно. Как скажешь.       Как будто выделив в среде «безопасного» человека, или как было принято в психологии его называть, фаворита, Фушигуро первым делом тянулся к Итадори, иногда задумываясь, а к кому тогда тянется Юджи. Паренек лежит здесь уже почти два года, и наверное, он не раз оказывался в ситуации, где приходилось провожать человека в новую жизнь, пока сам он оставался здесь. Он был здесь один все это время, и он останется здесь один. Мегуми же был один всю жизнь до этого момента, до этой «точки отсчета», и он вернется в свою жизнь также один.       Кран повернулся, и вода перестала литься. Кончики темных волос слиплись вместе, влажные капли разбивались о кафель. Щеки как всегда горели красным — от температуры воды, и даже тело покрывалось в разных местах алыми пятнами. Фушигуро отодвинул занавеску. Вода в соседней кабинке также выключилась. На секунду Мегуми задумался, почему Юджи не может подождать чуть дольше, прежде чем выйти, чтобы не создавать неловкую ситуацию, особенно после их подобия физической близости.       Полностью мокрый, с слегка припущенными вниз розовыми волосами, приятель ступил на коврик рядом с Фушигуро. Тот кинул быстрый взгляд, продолжая вытирать затылок полотенцем. Контуры татуировок Юджи слегка расплывались от капель воды, и на смуглой коже были заметны такие же алые пятна, как на теле самого Фушигуро.       Итадори, сложив губы в привычный невозмутимый треугольник, смотрел на Мегуми.       — Что? — заметил чужой взгляд на себе и повернул голову.       Юджи смотрел вниз. Не в глаза и даже не на плечи. Он смотрел на белоснежный, слегка подсушенный торс, все еще влажный и горящий розовыми пятнами от только что принятого жаркого душа.       — Что? — слегка отвернутый спиной к Итадори, брюнет повторил вопрос.       Кинул еще один быстрый взгляд.       «О, черт.»       Надеялся, что показалось.       Кажется, у Итадори стоит.       Сделал вид, что не заметил.       «Непромокайка» под ногами издала липкий звук, когда татуированный, кажется, приблизился ближе.       «Кажется» — потому что Мегуми старался быть намного дальше от ситуации, что, наверное, вот-вот должна была произойти. Он вытирал голову полотенцем, защищая свое боковое зрение от того, что он еще мог увидеть.       Чужая рука попыталась развернуть корпус на себя, хватая за плечо.       — Да что? — уже более напряженно спросил Фушигуро, поворачивая голову на товарища.       Старался смотреть только на лицо.       Не успел разглядеть ни единой эмоции, лишь поджатые губы на очерченном шрамами лице. Итадори, быстро положив ладонь на затылок Мегуми, притянул того к себе, чтобы поцеловать.       Мокрые губы коснулись собственных, прежде чем Фушигуро выставил ладони вперед — уже во второй раз, — и оттолкнул Юджи от себя. Ударил грубее и резче, чем тогда, и смотрел совсем иначе: гневно так, будто вот-вот пар пойдет из ноздрей. Словно это первый шаг в начинающейся драке.       И Фушигуро бы правда ударил.       Если бы не собственный член, снова дернувшийся, когда чужие губы накрыли свои.       И Итадори заметил. Он снова сжал губы в тонкую нить, стараясь смотреть лишь в глаза напротив.       «Я не занимаюсь подобным с кем попало.»       — Извини… Я… — протараторил Юджи.       Мегуми опустил грозный взгляд в пол, нахмурив брови.       — Я… Я не знаю, я…       — Заткнись. — перебил Фушигуро. — Я выйду первым. Не приходи сегодня.       Товарищ что-то согласно пробубнил в ответ, пока Мегуми открывал дверь в раздевалку. Его шаги были громкими, одежда летела на тело рвано.       Хотелось расплакаться. Разныться, как маленький ребенок, распинать несчастного Итадори и громко кричать, оскорблять, посылать. И бить, бить, бить.       «Зачем он это делает?»       «Зачем он это делает со мной?»       Близкие отношения — пропасть для Мегуми. Привязанность — камень, который и потянет ко дну в итоге. Висок начинал неприятно ныть от боли. Если бы Фушигуро пил алкоголь — сейчас он хотел бы напиться.       «У вас положительный прогресс.»       — Козел. — тихо выругнулся брюнет, заходя в пустую палату.       «Хотите домой?»       «Я что-то не так сделал?»       «Ну да, понял. Мы же не друзья.»       «Я не занимаюсь подобным с кем попало.»       «Мегуми, не надо.»       Слова бились в голове, как мухи, загнанные в одну банку. Брюнет схватился за голову, садясь на край койки. Матрас издал глухой звук. Тонкие брови дрожали от напряжения, пока в висок словно били из маленького молоточка. Фушигуро быстро дышал. По телу полз вагон фантомных прикосновений Итадори, которые кожа все еще помнит, словно это случилось только что. Под кожей словно рой насекомых устраивал вечер бальных танцев. Хотелось драться, рыдать и драться.       «Зачем ты подохла?»       «Тупая сестра.»       Хотелось увидеть отца, кричать на него, ударить в уверенную физиономию, которую Мегуми видел лишь на старых фотографиях и документах из банка. Хотелось долго трясти покойную мать за плечи, вопрошая, зачем она связалась с таким мужчиной, зачем вообще родила сына.       Фушигуро не мог плакать. Сколько бы ни было сейчас в нем эмоций — они никак не могли выйти наружу. Он морщился и напрягал брови, держался за голову, пока в коридоре кто-то слушал музыку.       Ничего. Ни единой слезинки.       Видимо, лекарства действуют как надо.       Тяжелый вздох.       — Сука. — Мегуми посмотрел в окно. Наверное, сейчас бы не помешало выйти на воздух, но он прекрасно знал, кого мог там встретить.       По хорошему, это нужно было обсудить.       По хорошему, этого не должно было произойти.       Что, если бы он ответил?       Что случилось, если бы он не ушел?       Самым неприятным оказался не ответ на эти вопросы, а сам факт того, что эти вопросы только сейчас всплыли в голове у Фушигуро. Дело было не во внутренних предрассудках и, тем более, не в каких-то любовных чувствах. Всему виной лишь страх. Страх выйти из больничных стен, шагнув в привычное одиночество. Страх такой, что невозможно находиться ни в одном месте этой огромной планеты. Страх близости и привязанности, страх, который окутывает Мегуми с каждым днем все сильнее.       Страх хотеть снова поцеловать Юджи Итадори, страх желать, чтобы он снова также неожиданно прикоснулся губами к губам Фушигуро.       Страх смотреть на самого себя в зеркало, понимая, что все, во что ты верил все свои годы, — кажется, ломается. Страх радоваться этому моральному падению. Страх, что все хорошее, что происходит здесь, — всего лишь иллюзия.       Страх невозможной, невыносимой необходимости, чтобы Итадори все-таки пришел в шестнадцатую палату сегодня.       Мегуми кинул взгляд на прикроватную тумбу.       «Тупой список.»       «Тупой я.»       Отчаяние накатывало с каждой секундой, и Фушигуро будто закипал изнутри. Покидать стены лечебницы не хотелось, но и оставаться в них становилось невыносимым.       Было мерзко от самого себя — от того, что рушится жизнь, которую он еле как нес на своей спине, будучи ребенком, и выстраивал большой дом по кирпичику. Рушится сейчас, и рушится самыми неожиданными для Мегуми образами. Непонятными вещами, которые он не знал, как контролировать, и событиями, что создают ощущение того, что все вокруг не является настоящим.       «Тупые люди.»       Бежать было некуда, да и не хотелось. Фушигуро просто устал.       Он провалился в сон раньше положенного, совсем забыв про вечерние лекарства. Свернулся клубком на кровати, даже не накрывшись одеялом, и уснул, не дожидаясь старика Асами, который для чтения держит большой свет включенным почти до самого отбоя.       «Тупое все.»

***

      — Можно присяду?       Еще не до конца проснувшийся Фушигуро поднял голову, оторвавшись от завтрака. Хана Курусу стояла перед ним, держа в руках металлический поднос. Он неважно кивнул в ответ, и блондинка проскрипела ножками стула по линолеуму.       — Итадакимас!       — И тебе.       Нежный, высокий, по-настоящему «женский» голос звучал ласково. Юноша заметил легкое стеснение в ее движениях.       — Кхм… Ты ведь Мегуми, да?       Она судорожно разглядывала содержимое его тарелки, моргая длинными ресницами.       — Да.       Настроения на формальные разговоры не было. Тем более, когда незнакомые люди называют его по имени. Тем более, когда он знал, что эта незнакомка питает к Фушигуро какие-либо чувства.       — Кхм… Это я тебе подарок оставляла. Ты видел? Или кто-то успел себе забрать…       Брюнет вспомнил, как Итадори с утра зашел в шестнадцатую палату с пачкой какой-то холестериновой дряни.       «Кажется, я ей нравлюсь.»       «Ну, да, чувак. А она тебе?»       — Да, видел. Спасибо.       Это не та реакция, которую, наверное, ожидала девушка. Она смущенно отпустила глаза вниз, ковыряясь вилкой в еде.       — С чем ты лежишь, если не секрет?       За время пребывания в клинике Мегуми уже понял, что это являлось формальным вопросом, и что расспросы о чужих тяжестях бытия — это не личный разговор.       Отвечать не хотелось.       — Сестра скончалась.       Выбора все равно не было. Диагноза у юноши нет, а раскладывать по полочкам, что конкретно он чувствовал, когда первый раз консультировался с психиатром, не хотелось.       — О-оу… Я очень сочувствую. — Мегуми кивнул в ответ. В знак формальной благодарности. На сочувствие ему было побоку. — У тебя есть еще кто-нибудь там, из семьи?       — Нет.       — Бедняга…       Излишняя миловидность в голосе Ханы, прямо с самого утра ввалившаяся в тарелку с завтраком Фушигуро, заставляла его голову немного гудеть. Он еще не успел вспомнить, в каком плачевном состоянии вчера вырубился, а сейчас уже начался новый день, и нужно снова держать спину ровно. По крайней мере, он так считал.       Благодарить за жалобность не хотелось. В принципе не было желания разговаривать с человеком, который выпрыгнул с окна, потому что считал, что он ангел.       — У меня шизофрения. — спокойно обмолвилась блондинка. Она не усмехалась этому факту и не печалилась. Ее тон напоминал робота — абсолютно лишенного эмоций.       Фушигуро удивленно вскинул брови, глядя на девушку. Здесь было принято гордиться своими болячками, стесняться их. Отшучиваться — как Итадори, и прятать далеко внутри. Горевать, за что же выпала такая доля, считать, что без диагноза ты ничего из себя не представляешь, но пока что никто не говорил об этом с таким умиротворением. Видимо, Хана полностью приняла свою судьбу. Ее божественное спокойствие напоминало доктора Иери. Такая же томность и мягкость, с которой обычно приглашают зайти на службу в храм. Теперь уже было не так удивительно, что эта маленькая девушка называла себя «Ангел».       — Поэтому я тут… — Мегуми заметил, что блондинка так почти ничего и не съела.       Через пару минут молчаливой трапезы брюнет встал из-за стола.       — Хочешь прогуляться? — быстро выпалила Курусу.       — Нет, спасибо. В другой раз.       Ему не о чем разговаривать с ней. Фушигуро знал: раньше он думал так про каждого, кого сейчас уже считал кем-то родным. Это его и пугало.       Цумики никогда не была ему кровной родственницей, но он готов был драться и пахать хоть всю жизнь, лишь бы она была счастлива и здорова. Теперь ее нет, и видимо, Мегуми, сродни бродячей собаке ищет, кто направит его на новый путь. Конечно, и эта миловидная, действительно неземная девушка может стать для него маяком. Единственное «но» — она здесь, в больнице, и наверное, она здесь надолго.       Интересно, смогла ли бы Хана вызвать у Фушигуро те же физические ощущения, что удалось вызвать Итадори Юджи? Даже проверять не хотелось.       «В другой раз.»       Весь оставшийся день Мегуми проспал в палате, лишь изредка перекидываясь парой фраз с стариком Асами. Кажется, это регресс. Отрицательная динамика. Кажется, точка «нуль», в которой находился Фушигуро в этой клинике, начала расти вниз, создавая все большую и большую яму.       Болото, из которого он еле как вылез, чтобы приползти сюда, кажется, снова начинало затягивать его обратно. Будто звало его вернуться, ведь это, наверное, единственный известный Мегуми путь. Путь самобичевания, путь, полный хтони. Без намека на свет.       Раньше было все равно. Внутри было настолько пусто, что казалось, что бы ни случилось — «да какая разница». Сейчас что-то прорастает внутри Фушигуро. Что-то незнакомое, поэтому и пугающее, дает корни у него в душе. Поэтому становится страшно.       Ведь сейчас есть, что терять.

***

      На улице уже цвела весна. Пациенты доставали шорты, кто-то из девушек надевал юбки и платья. Чирикали птицы и приятно щекотал кожу ветер с Токийского залива. Фушигуро с книгой сидел на самой отдаленной лавке. Прошедшая мимо несколько минут назад Цукумо приветственно потрепала черную макушку, оставив на голове Мегуми небольшой беспорядок. Он не стал поправлять волосы, ждал, когда за него всю работу сделает вечерний ветер.       Потихоньку смеркалось. Юджи Итадори проходил мимо сегодня и лишь молча махнул рукой в знак приветствия. Хана Курусу снова оккупировала стол, за который Мегуми присел на обеде. Она спрашивала, как юноша себя чувствует, и не нужна ли ему ее помощь. Он вежливо отвечал отказом, но продолжал формально благодарничать.       Листок со списком мирно покрывался пылью на прикроватной тумбе. Кажется, уборщица, которая ее протирала, случайно попала на бумагу каплей моющего средства.       Страницы книги с приятным звуком шуршали на ветру. Мегуми привыкал обратно, к жизни «вне стен», к миру, из которого приехал. К одинокому существованию в большом городе, полном незнакомых мест и еще не протоптанных дорог. Непривычным было только отсутствие работы. Конечно, Фушигуро мыл за собой посуду и менял постельное белье, но повседневность без рабочих смен по четырнадцать и больше часов казалась удивительно пустой.       Вокруг слышались шаги, где-то вдалеке хохотала Кугисаки, пока Тодо Аой хлопал в ладоши — видимо, снова пытался научить кого-то боевым искусствам. Рядом со скамьей шеркнули подошвой чьи-то кеды.       — Йо. — знакомый голос. Менее задорный, но все такой же теплый по звучанию.       Фушигуро наклонил голову назад, разглядывая компаньона. Итадори держал руки в карманах, а на не до конца застегнутой молнии куртки висели проводные наушники. Юджи выглядел все так же: он был удивительно молод и свеж для человека, два года лежащего в психиатрической клинике.       — Можно? — Итадори указал пальцем на скамью. Рукава его оранжевой куртки были слегка подвернуты вверх, оголяя татуировки на руках.       Мегуми закрыл книгу, чуть отодвигаясь в сторону, чтобы уступить место товарищу.       — Новая какая-то? — розовый метнул глаза на книгу.       Фушигуро кивнул.       — Ну, ты извини, конечно, но надо поговорить, а то без тебя очень грустно. Да и ты там с Ангелом постоянно, а я даже сплетен не знаю. Не дело, короче, это. Извини.       Юджи тараторил, слегка съедая некоторые буквы. На упоминании Курусу Мегуми кинул в приятеля стандартный холодный взгляд в ответ, вопрошая у вселенной, как Итадори обладает настолько чистым, легким умом при настолько грязной биографии.       — Ну, говори.       — Что?       — Ты сказал, что надо поговорить. Говори.       — А… Ну…       Юджи замолк. Стянул задумчиво губы, рассматривая собственную обувь. Где-то вдали о землю звонко прилетел волейбольный мяч.       — Я не знаю, короче, что это было. Если захочешь, чтобы этого больше не было, этого не будет. — пауза. — Я знаю, я так в прошлый раз тоже говорил, но что-то не так пошло. Короче, я не гей. Вот.       Мегуми беззлобно рассмеялся, прикрывая глаза.       — Что? Чего угараешь?       — Придурок. — брюнет прикрыл лоб ладонью, продолжая улыбаться. Надменно, сухо, но улыбаться.       Он повернул голову на Юджи:       — Ладно. Я тоже резко отреагировал. Я… Извини, если это тебя задело.       — Да заткнись, ты извиняешься так, будто я гей!       Фушигуро снова рассмеялся, закидывая голову назад.       — Ты же сам говорил, что не осуждаешь?       — Ну, я и не осуждаю же! Козел!       Итадори снова усмехнулся, смотря вокруг. Он по-свойски положил локти на спинку скамьи.       — Что ты слушаешь?       — М? — приятель обернулся на юношу. Тот показал на висящие на воротнике проводки. — А, ну… Гулял просто. На. — и протянул Мегуми левый наушник.       Тонкие пальцы словили провод, поднося к уху. Оттуда тихонько звучала какая-то мелодия с английскими словами. Песня была явно создана для вечеринок. Фушигуро легонько скривил лицо.       — Что? Ты слушаешь только похоронный марш? — комедийно возмутился Юджи, выхватывая наушник.       — Да нет. Нормально. — Мегуми закатил глаза.       — Так а что слушаешь? — приятель уже полностью развернул корпус к брюнету, эксцентрично глядя на него.       Они просидели так почти до самого отбоя, когда уже охранник вышел разгонять гуляющих по своим корпусам, ведь на ночь каждая дверь больницы закрывалась. Юджи что-то говорил про зарубежную яркую музыку и культуру музыкальных альбомов, а Фушигуро снова слушал, иногда отвечая на вопросы.       «Сейчас, погоди, я за какао сбегаю.»       Итадори вернулся через несколько минут с двумя кружками, из которых шел пар от горячего напитка, и Мегуми даже сделал несколько глотков, хоть и с детства ненавидит какао, о чем решил не упоминать. Розовый притащил с чашками еще каких-то сладостей и снеков, держа пачку с печеньем прямо в зубах.       — На. — он протянул брюнету кусок пропитанной джемом вафли.       — Я не хочу, спасибо.       — На! — он почти начал тыкать десертом прямо в рот Фушигуро.       — Да не хочу я.       — У меня день рождения сегодня! Давай, это вместо тортика со свечками!       Голубые глаза округлились, уставившись на Итадори.       — Что? — уже с набитым ртом вопросительно развел руками приятель.       — Серьезно?       — Да. Ну, пожалуйста, у меня же праздник типа. — и облизал изнутри этикетку, пропитанную конфитюром.       — Я не об этом. У тебя сегодня день рождения? — Мегуми все еще слегка шокированно глазел на Юджи.       — Ну, да.       — Почему не рассказал?       — А зачем? Да и мы несколько дней не общались даже. Я особо не праздную. — нервный смешок.       — Ладно, давай вафлю.       — Во-от. Другое дело! — сладкое тесто надломилось, и тонкие пальцы приняли кусочек из рук Итадори.       — С днем рождения.       — Во-оу! Ты что, улыбаешься? Фушигуро! Ахереть! — Юджи театрально замахал руками.       — Да пошел ты. — усмехнулся Мегуми.       Где-то вдалеке звучала гитара. Волейбольный мяч ударялся о чьи-то ладони. Солнце уже давно село, а казалось, будто оно все еще здесь, будто птицы все еще кричат, пока ветер с залива играется с волосами.       Не стало, как прежде. Прежде было незнакомо и серо. «Прежде» Фушигуро знал лишь один путь, и после того, как тот оборвался, Мегуми не оставалось ничего, кроме как исчезнуть вместе с ним. «Прежде» — жизнь до этого мгновения. До момента, когда все живое на планете остановилось, буквально на секунду, просто чтобы дать Фушигуро сделать глубокий вдох, задержать дыхание на этот миг пустоты. Посмотреть на мир вокруг, заприметив для себя новые цели и смыслы жить. Просто обернуться и заметить, сколько красоты вокруг.       Потом уже — выдыхать, собираться, идти дальше, бежать на работу.       Пусть сейчас останется этим мгновением. Моментом, когда абсолютная пустота сменяется совершенной чистотой, подготавливая место для полной свободы. Белый лист, на котором Мегуми сможет написать все, что сам захочет.       «Так вот, почему Иери-сан выбрала список желаний.»       Это была одна из последних мыслей Фушигуро, поедающего приторные сладости, прежде чем его с Итадори начал разгонять по корпусам охранник больницы.       На часах было почти десять вечера. Губы приятно слипались от сахара.

***

      Дверь палаты номер шестнадцать пытались открыть без звука. После отбоя прошло всего минут десять, и розовая макушка показалась в притворе, жестами спрашивая, можно ли войти. Итадори уверенно уселся на койке Мегуми, задавая какие-то вопросы. Он интересовался состоянием приятеля, что-то спрашивал про его «список желаний», и не докучает ли ему старик Асами.       — Серьезно? Чувак, кладбище? Тебе сколько лет? — шепотом вопрошал Юджи, вщуриваясь в лист.       — Да пошел ты. — Фушигуро вырвал бумагу из чужих рук. — Об этом бы не помешало подумать в любом возрасте, если что.       — Мне все равно. Я знаю, что умру здесь. — татуированные руки по-хозяйски опустились за голову. Итадори скинул сменную обувь, забираясь на матрас с ногами.       — Это не очень оптимистично.       — Ну, это же правда. Что поделать.       — Тебе хочется домой? — Мегуми посмотрел на товарища.       — Я уже не помню, что это такое. — смешок. — Нет. Наверное, нет… Здесь есть все, что мне нужно.       — Тебе правда будет грустно, если я уеду?       — Не «если», а «когда», Фушигуро. — брюнет согласно кивнул, напрягая плечи. — Да, я даже поплачу, хах…       — Козел. — цокнул Мегуми.       — Что? Я реально буду рыдать!       Фушигуро лишь отмахнулся.       Не «если», а «когда». Первостепенно нужно было думать о своей жизни. Сейчас юноше даже жаль, что он был воспитан настолько вежливым альтруистом. В голову лезли мысли, как бы остаться подольше в клинике, кому и о чем соврать, чтобы его упекли здесь надолго.       «А ради чего?»       «Ради Итадори?»       «Бред.»       Розовласый приятель прочистил горло. Асами-сан громко храпел на соседней постели.       — Эй, Фушигуро.       — М?       Мегуми повернул голову на Юджи. Все было таким же, как и в прошлый раз, кроме глаз Итадори. В темноте палаты они казались черными и уже не смотрели на Фушигуро так, как раньше. Что-то гложило Итадори Юджи сегодня.       — Кхм… Мы можем, ну… Кхм…       Он так и не поднял взгляда на Мегуми.       — Ну, я…       — Нормально скажи.       — Если скажу, ты меня ударишь.       Юджи выделял шепотом каждую букву, словно ребенок, который учится читать по слогам. Конечно, Фушигуро догадывался, о чем идет речь.       «Хочется?»       «Да, хочется.»       Чего хотелось конкретно, Мегуми не знал, мог лишь отдаленно предположить что-то об объятиях или поцелуях. В темноте комнаты не было этого видно, но белые щеки горели красным пламенем, слегка пощипывая кожу на лице.       — Говори. — голубые глаза тоже казались абсолютно черными.       — Ну… Я бы хотел, ну… Кхм. Как тогда. Можем поцеловаться? Я просто, ну… Короче, извини. Забей.       Фушигуро молчал. Внимательно вглядывался в шрамы на чужом лице. Дышал, поднимая грудь, спрятанную за белой домашней кофтой.       — Я не знаю.       Все, что он смог ответить. В конце концов, это было правдой. Мегуми метался от черного к белому, не понимая, чего желать. Чтобы щеки перестали краснеть навсегда или чтобы не переставали никогда.       — Ну… Ты хочешь? — Итадори наконец-то поднял глаза. Мегуми в раздумьях прикусил губу, опустив голову. Все лицо горело. Тело легонько тряхнуло от напряжения.       «Ты хочешь?»       «Если хочешь.»       «Чего ты хочешь для себя, Мегуми?»       Фушигуро сделал глубокий вдох, прикрыв веки. Представил ту же самую больничную койку, тот же запах стен лечебницы, тот же уличный фонарь, заглядывающий в палату. Тело покрывали фантомные прикосновения из воспоминаний о чужих руках — все тех же, татуированных.       «Я не занимаюсь подобным с кем попало.»       Кто для него Юджи Итадори? Друг? Да, наверное, так это можно назвать. У Мегуми никогда не было друзей. Все, что у него было, — крепкая нить привязанности к сестре, стойкие принципы и нерушимые идеалы. Все, что у него было, — разрушилось. Неважно было, допустил ли он это сам, или так распорядилась судьба. Это просто произошло. Теперь нужно было думать, что с этим делать.       Фушигуро открыл глаза. Поправил черную челку, делая глубокий вдох. Посмотрел на Юджи, и тот снова жонглировал на лице привычной триадой дружелюбия, терпимости и принятия. Итадори просто ждал. Был готов к очередному удару в грудь, был готов снова уйти из палаты, не возвращаясь никогда. Был готов больше не взмахивать рукой при виде Фушигуро в коридоре.       — Да, хочу.       У Мегуми грозный вид. Хмурая складка собралась меж бровей. Длинные ресницы сделали двойной взмах. Он тоже обезоружен. Он тоже просто ждет.       — Можно, да? — Юджи слегка приподнимается на матрасе, и тот снова скрипит.       Фушигуро согласно кивает, медленно выпрямляя спину.       Итадори, опираясь ладонями о постель, медленно приближается к Мегуми. Моргает так, будто пытается изучить его лицо. Кидает быстрые взгляды на тонкие губы, движется так, словно проводит какой-то эксперимент, старается уловить каждую деталь.       — Все хорошо?       Фушигуро смотрит на губы в пяти сантиметрах от собственных. Быстро фокусирует слух на привычном храпе соседа по палате. С легкой нервозностью сглатывает.       — Да.       Брюнет успевает неловко пождать губы, прежде чем Юджи нежно прикасается к ним своими. Его губы такие же мягкие, как в прошлый раз, и в уголке слегка шероховатые из-за белого шрама. Татуированная ладонь притягивает Мегуми за скулу ближе к себе, и тот еще несколько секунд не знает, куда себя деть. Продолжает моргать, сидя смирно, лишь слегка приоткрыв сухие губы.       Итадори отстраняется через мгновение. В его янтарных глазах, кажущихся черными в ночи, смесь надежды и беспокойства. Мегуми так и не сомкнул губ. Просто смотрел в глаза напротив, бегал от левого к правому.       «Еще раз», — и Фушигуро прикасается к чужим губам сам.       Цепляется тонкими пальцами за шею и затылок, проводит рукой по коротким волосам, сам приоткрывает губы, зацеловывая Итадори. Движется медленно, очень робко. Прикрывает веки, но не до конца, и чувствует вторую ладонь Юджи на своем лице, чувствует его поглаживания большим пальцем по линии челюсти. Слышит тихие звуки поцелуев, эхом отпрыгивающие от стен.       «Еще раз», — и Фушигуро начинает двигать языком сам.       Щеки больше не горели. Весь прежний стресс покидал тело. В этот раз руки увереннее ползали по поджарому телу напротив, пока кончики пальцев поглаживали выступы, рисуя узоры.       Чужие крепкие руки обвили тело Мегуми полностью, собственные пальцы путались в розовых волосах, Юджи судорожно выдыхал прямо в губы Фушигуро, и в один момент тот почувствовал, как Итадори слегка движется вперед. И Мегуми поддался, оперся на один локоть, ощущая, как товарищ начинает надвисать над ним.       Брюнет оторвался от чужих губ первым, уже почти лежа, и волнительно посмотрел наверх, в янтарные глаза. Было сложно представить, что могло побеспокоить Фушигуро. Все, чего он хотел, — чтобы это не заканчивалось.       Не сейчас.       Итадори снова поцеловал его. Прижался грудью, слегка опуская Мегуми вниз, словно приглашая прилечь. Легко касался коленкой тонкого бедра сквозь пижамные штаны, держал за ребра, большим пальцем поглаживая кожу под кофтой. Фушигуро положил голову на подушку, прикрывая глаза от концентрации приятных ощущений. Под закрытыми веками рисовались космос и звезды, губы не переставали двигаться, целуя все больше, пробегая языком все глубже. Пальцы прятались под чужой футболкой, иногда случайно царапая ноготком смуглую кожу.       Мегуми не опускал уголков губ, чувствуя, как Юджи тоже улыбается прямо в поцелуй — смазанный, но очень чувственный. Итадори спускался губами на шею Фушигуро, пробегался языком, немного покусывая нежную кожу, хватая мочку уха, заставляя брюнета громко выдыхать, снова ошарашенными глазами смотря в потолок.       Чужие руки бегали по телу, создавая в голове хаос. Собственный член дернулся уже несколько раз, твердея в штанах. Фушигуро тихо мычал от каждого нового прикосновения, ощущая, как Итадори двигает тазом — так же, как и в прошлый раз. В один момент Юджи прижался к Мегуми так сильно, что оказался сидящим на его паху, и провел эрегированным органом по бедру Фушигуро. Юноша взрыкнул, прикрывая глаза.       Оторвавшись от губ Мегуми, товарищ выпрямился. Брюнет внимательно наблюдал за каждым движением. Итадори потянул за свою футболку, обнажая крепкий, покрытый мускулами торс, весь обшитый черными татуировками.       — Можно тебе тоже? — прошептал Юджи, буквально сидевший на Фушигуро.       Тот кивнул, подцепив край собственной кофты, и чужие ладони моментально прилипли к тонким пальцам Мегуми, помогая раздеться. Фушигуро рассматривал Итадори, глядящего на его тело полностью заинтересованными глазами.       — Я не знаю, что дальше. — на выдохе прошептал брюнет. Юджи прыснул, стараясь не превышать громкость, а затем еще раз двинул тазом, соприкасая твердые органы сквозь ткани штанов. Мегуми зажмурил глаза, глубже утопая затылком в подушке.       Итадори снова наклонился, забирая Фушигуро в очередной поцелуй. Он продолжал легко двигать бедрами вперед-назад, ловя тяжелые вздохи прямо в губы. Мегуми казалось, что еще пара минут — и он начнет умолять, настолько дразливым был Юджи.       Мегуми не знал, чего просить, и что нужно делать дальше, поэтому просто повторял каждое действие приятеля. Двигал тазом, слушая, как Итадори старается сдержать стон, кусал мочку уха, проходился губами по шее, держал ладони на широкой талии, слегка поглаживая пальцами смуглую кожу.       Фушигуро утопал в удивлении, пытаясь ловить каждую молекулу момента. Он никогда не разговаривал о романтике и не интересовался отношениями, он не кривил лицо при мыслях о сексе просто потому, что их не было. Он кусал губы словно по рефлексу, оставлял рот приоткрытым, жмуря глаза, когда Юджи снова зацеплялся зубами за нежную белую кожу на шее. Проверял, все еще ли спит сосед по палате, но не фокусировался на звуках, чтобы не отвлекаться от процесса.       «Процесса чего?»       «Что сейчас происходит?»       Наверное, это точно секс.       Они, будучи оба полуголыми, совершают какую-то часть сексуальной прелюдии.       «А зачем быть полуголыми?»       Наверное, чтобы сильнее возбуждаться.       — Я тоже хочу на тебя смотреть. — Фушигуро прошептал это в губы напротив. Его тон можно было счесть за игривый.       Юджи усмехнулся.       — Давай.       Чувствовалось, что Итадори неловко чуть меньше, чем Мегуми, но он все еще старался быть аккуратным, хоть и руки его не двигались так, будто он трогал до этого девушку. Однако, Фушигуро на девушку никак не был похож, хоть и внешность его можно было назвать андрогинной.       Юджи, полностью прижав ладонь к спине Мегуми, потянул его на себя, помогая привстать. Голубые глаза цеплялись за каждое движение, словно кошка за лазерной указкой.       Теперь Фушигуро был сверху. Он не торопился усесться на чужом паху или начать касаться руками ниже пояса. Он дал себе немного времени почувствовать момент еще ярче, касаясь губ Итадори, охватывая его ребра пальцами, проводя по контурам татуировок, желая ощутить их хозяина полностью, удостовериться в том, что он настоящий. Что все это — настоящее.       Юджи все громче выдыхал прямо в губы, все сильнее хватался пальцами за фарфоровое тело Фушигуро. Отвечал на поцелуи с легкой улыбкой, зацеплялся за его губы, как скалолазы цепляются за выступы в горах, словно это было что-то необходимое для Итадори — по крайней мере, Мегуми хотелось в это верить. Ведь с его стороны так и было.       Тонкие пальцы коснулись чужого бедра, и Юджи издал сдержанный хриплый звук, больше похожий на краткий рык, нежели чем на стон. И Фушигуро понравилось. И Фушигуро захотелось слышать Итадори больше. Он вел пальцами по внутренней стороне ноги, слегка цепляя ткань штанов вверх. Мегуми предполагал, что его движения дразнят товарища, поэтому не смел останавливаться ни на секунду. Оперевшись одной рукой о постель, он отстранился от Юджи. Тот слегка вопросительно посмотрел в ответ.       И Фушигуро понял правила игры. И первый положил руку на чужой член.       Итадори, следящий глазами за рукой Мегуми, открыл рот в беззвучном стоне, глотая воздух. Фушигуро оглядывал товарища полностью: смотрел на выпирающие горки пресса, на сильную грудь, на крепкие руки, держащие плечи Мегуми. Юджи хотел вмешаться, хотел поторопить, направить. Брюнет не заметил, как прикусил губу, внимательным, просто одержимым взглядом рассматривая, как Итадори почти извивается от рук Фушигуро.       И Итадори не остался в стороне. И Мегуми вдруг притянули за шею, резко и даже грубо, чтобы затянуть в очередной поцелуй — глубокий, более интенсивный и дерзкий, чем раньше. И руки Юджи оказались там, где Фушигуро совсем не мог ожидать. Пальцы крепко вжались в стан, словно пытаясь охватить его полностью.       Мегуми никогда не занимался своей фигурой. Ему было важно лишь выглядеть опрятно и быть здоровым физически, но он никогда не заботился об оболочке. В один летний день Цумики, глядящая за тем, как брат на балконе развешивает белье после стирки, сказала ему: «Ого, когда ты стал ходить в зал?», и Фушигуро вопросительно посмотрел на нее в ответ. Сестра имела в виду подкачанные руки, которые раньше не замечала под черными кофтами. Мегуми же — просто работал. Работал на стройке, работал на складе, работал курьером. Кем только Мегуми не успел поработать за свои юные года. Видимо, там и приобрел какую-то физическую форму, но по меркам моды все еще оставался достаточно «сухим». По сравнению с Итадори уж точно. Юджи был крупноват, хоть делил с Фушигуро один показатель ввысь. Наверное, собрал такую форму, постоянно питаясь чем-то жирным и жареным.       И у него получалось обхватывать Фушигуро почти полностью, желая, наверное, сжать в руках, прочувствовать полностью, поглотить. И Юджи резче проводил коленью по его паху, заставляя Мегуми снова жмурить глаза, под веками которых снова плавали черно-белые круги.       Итадори держал брюнета почти полностью за корпус, поглаживая спину большим пальцем одной руки, пока другая держала его за шею, не отпуская от собственных губ.       Мегуми быстро адаптировался к ритму, как и, в принципе, к процессу в целом. Тело легко подрагивало от, как он предполагал, нарастающего желания и от чужих прикосновений в, как оказалось, самых чувствительных местах. Он изучал Итадори с интересом, рассуждая не в мыслях, а руками о том, где тому могло бы быть приятнее всего. Касался коренастого тела, надавливал подушечками пальцев на смуглую кожу, словно протаптывая себе путь. Целовал чужие губы, почти не контролируя направления собственного языка. Шумное и рваное дыхание переливалось из одного горла в другое.       Фушигуро было приятно. Приятно так, как становится после того, как нашел новое любимое блюдо. Теперь Итадори — его стопроцентный фаворит. Не просто «безопасная среда» среди этого бесконечного беспорядка, а почти что объект обожания. Человек, которого становится мало лишь после одного маленького касания. Человек, которого хочется забрать с собой, спрятать, просто съесть, внедрить внутривенно.       Наверное, это — эйфория.       Легкая игла, с которой будет очень тяжело слезть. В пожизненном недостатке чувств найти что-то такое сродни загнать себя самого в ловушку.       Это — смысл?       Неумелые поцелуи и взаимные ласки — смысл жизни для Мегуми Фушигуро? То, чего, оказывается, ему не хватало?       Все его действия, всю его жизнь, каждый шаг и вздох привели его сюда.       В крепкие руки Итадори Юджи, юного глубоко больного преступника, ласкающего Мегуми в тех местах, где даже ветер не ласкал?       И Юджи почувствовал заминку, понял, что что-то не так. Его ладонь медленно оторвалась от паха, губы отстранились от щеки Фушигуро. Лишь одна рука держала того за шею, но уже мягче.       — Все хорошо? — заглядывая в голубые глаза, спросил Итадори.       Мегуми тяжело дышал, поднимая обнаженную грудь. Влажные губы судорожно ловили воздух, пока длинные ресницы совершали звонкие взмахи.       — Да. — выдох. — Да.       — Мы можем… Ну… Остановиться, если что…       Фушигуро ощутил осторожные поглаживания большого пальца у себя на скуле.       — Нет, нет. Я в порядке.       — Тебе нравится?       Было слышно, с какой надеждой Юджи задает этот вопрос, как много интереса в его глазах, словно у ребенка, впервые столкнувшегося с чем-то новым. Уголок его губы, украшенный шрамом, был слегка поднят вверх.       Итадори вызывал невероятные чувства. Полное ощущение спокойствия и принятия, словно Фушигуро наконец-то вернулся домой. Эмоциональные скачки были вызваны лишь неожиданностью чего-то нового, раннее незнакомого. Как найти тот самый товар на прилавке, как увидеть того самого человека в толпе, как получить то самое сообщение на телефон.       — Да. Очень нравится.       Мегуми говорил строго, все еще не отпуская серьезность происходящего. Ему казалось, что нужно сохранить трезвость мыслей, чтобы правильно оценивать ситуацию. Хотя бы для того, чтобы не забыться и не начать издавать те звуки, что точно разбудят соседа по палате. Тот все еще мирно похрапывал.       — Хорошо… — почти в губы прошептал Итадори, улыбаясь. — Мне тоже.       Янтарные глаза с искрами еще раз пробежались по лицу Фушигуро, прежде чем забрать его в очередной поцелуй. Руки снова загуляли по телу, постукивали подушечки пальцев, зацеплялись за кожу ногтями — легонько, чтобы только подразнить. Губы расплывались в улыбке, громкое дыхание постепенно запело в унисон, зубы касались чувствительной кожи, даже не понимая, что на ней останутся отметины.       Мегуми полностью прикрыл глаза, представляя руки Итадори, блуждающие по его телу, и картины рисовались моментально, краски чувственно опрыскивали белое пространство, с каждым касанием добавляя все более и более яркий цвет. Фушигуро уже не стеснялся хрипло постанывать, когда чужие пальцы пробирались сквозь резинку домашних штанов, поглаживая нежную кожу ниже живота.       Юджи видел, насколько брюнету приятно, и не останавливался больше ни на секунду. Проходился языком по всей ушной раковинке, заставляя Мегуми ерзать на матрасе, подрагивая бедрами. Итадори медленно вел ладонью под тканью, поглаживая выпирающие тазовые кости и складки в паху, от чего Фушигуро вновь опустился головой на подушку.       — Пожалуйста. — среди громких вздохов проронил он, полностью потерявшись в пространстве.       Итадори лишь усмехнулся, снова целуя юношу в губы, опускаясь к нему. Теперь они оба лежали, неуклюже блуждая руками по телам друг друга, нащупывая новые и новые эрогенные зоны, испытывая все больше и больше терпение друг друга.       Юджи проводил рукой по твердому члену, все еще не оттягивая резинку нижнего белья, все еще дразня Фушигуро каждым своим движением, все также улыбаясь прямо тому в губы. Наглаживал грудь и, как оказалось, очень чувствительные соски, хватался за стан, оставлял следы зубами или ногтями — не грубые, случайные.       Мегуми лишь держал Итадори за торс, словно запутавшись, что нужно делать дальше. Он отвечал на каждый поцелуй, кусал губу — рефлекторно, — после каждого движения чужой руки у себя в штанах, хрипло дышал на грани со стонами, уже вообще потеряв «холодный» разум. Вся голова горела.       Хаоса не было. Что-то выстраивалось ступень за ступенью внутри Фушигуро.       — Я не хочу настаивать, но… Ха, как бы тебе сказать… — после очередного поцелуя где-то за ухом, начал шептать Юджи. — Можно ты… Ну?       И Мегуми понял. И отстранился от головы Итадори так, чтобы видеть каждую эмоцию на его лице, чтобы задокументировать каждый вздрог ресниц и каждую капельку пота, стекавшую по лбу. И без прелюдии просто засунул ладонь тому в штаны.       Товарищ издал гортанный звук, громче нужного — наверное, не ожидал. Стон отпрыгнул от стен. На секунду оба юноши приостановили любые движения, концентрируясь на других звуках в палате. Первым услышавший храп соседа, Мегуми забрал Юджи в еще один поцелуй. Собственные тонкие брови создавали складку на лбу, такую, будто Фушигуро умолял об этом моменте, будто ждал именно этих губ, именно сейчас, будто ждал так долго, что уже забыл, что это.       Истина в том, что он и не знал.       Беда в том, что он теперь, наверное, не сможет без этого.       Он не думал об этом. Старался просто забирать все от мгновения, старался забирать все от Итадори, словно выцеловывая всю его сущность, забирая себе, будто жадный ребенок, пряча что-то ото всех в дальнем ящике.       Мегуми первый приспустил чужие штаны, чтобы было удобнее двигать кистью. Чужой член в руке ощущался странно, особенно эрегированный, но он с интересом продолжал ритмичные движения, слушая, как в такт вздыхает Юджи. В один момент Фушигуро поймал себя на мысли, что хочет слышать больше и громче, что собственный орган твердеет еще сильнее, когда Итадори издает этот незамысловатый хриплый звук, напоминающий что-то между рычанием и стоном. Поэтому Мегуми двигался интенсивнее, целовал везде, куда мог дотянуться, касался всех мест, на которые хватало рук, лишь бы и его начинали умолять, и под его пальцами начинали ерзать.       Хотелось слиться с Итадори во что-то единое, дышать в унисон, касаться друг друга одинаково, будто ласкаешь самого себя, будто желаешь слышать самого себя, будто все в этом мире сконцентрированно в человеке напротив. Будто они — одно целое.       Мегуми, как и в прошлый раз, сдался первым. Громко мыча, увидел резкую вспышку в глазах, хватаясь пальцами за татуированную кожу, и искусал губы, кажется, до крови, лишь бы не закричать.       Хотелось дать себе времени на передышку, но Юджи схватил брюнета за плечо.       — Сейчас, сейчас… — с прикрытыми веками шептал Итадори, улегшийся на спину, звучавший так, будто на самом деле умоляет.       Фушигуро привстал, оперевшись на локоть. Разглядывал поджарое тело, всматривался в собственные пальцы, наглаживающие все быстрее и быстрее чужой член. Вглядывался в то, как Юджи покусывает губы, то прикрывая рот, то открывая его в немом крике. Заметил чужую ладонь на своей, ведущей, снова направляющей, почти приказывающей, как лучше двигаться. Заметил вторую татуированную руку — держащую Мегуми все также за плечо, то ли поглаживая, то ли просто дрожа.       Момент спустя Итадори издал такой громкий звук, что Фушигуро пришлось привстать, чтобы прикрыть его рот ладонью. Пальцы левой руки почувствовали на себе теплую вязкую жидкость, отпуская чуть опавший член. Мегуми аккуратно держал запачканную руку, все еще тяжело дыша.       «Кажется, я оставил пятно на простыне», — подумал он за секунду до того, как Юджи Итадори начал вытираться простыней.       — Придурок! — шепотом ругнулся Фушигуро. — Ты какого делаешь?       — Их хоть каждый день тут менять можно! Мне же нужно вытереться! — приятель начал тормошиться на кровати, запутываясь в тканях.       Мегуми направился к раковине, молясь, чтобы легкий скрип пола не потревожил, видимо, глубокий сон господина Асами. Уже с чистыми руками, юноша подошел к шкафу, чтобы поменять всю одежду ниже пояса.       — Возьми. — спустя минуту он кинул в Итадори чистую пару нижнего белья.       — Твои? — засмеялся приятель. — Мы что, настолько близки?       — Идиот. — брюнет нашел на краю койки свою футболку.       Юджи скомкал в руках простыню, протягивая ее уже полностью одетому Фушигуро.       — Закончил? — с претензией прошептал тот.       — Ну, а что мне еще оставалось? — розовласый размахнул руками, «гавкая» в ответ.       — Остальное чистое? — Мегуми кинул взгляд на чужую футболку, валяющуюся на полу рядом с постелью.       — Ну, вроде да… — осматривая поднятую вещь, ответил Итадори.       Фушигуро присел на кровать, из-за плеча глядя на товарища. Мысли потихоньку собирались обратно. Уличный свет мягко падал на бледное лицо.       — В этот раз тоже убежишь?       Его тон был спокойным. Кажется, в его словах можно было даже услышать нотку волнения. Розовласый, одевшись, потрепал волосы, глядя на Фушигуро.       — А что, ты хочешь, чтобы я остался?       Итадори звучал смешливо. Мегуми закатил глаза.       — Козел.       — Давай посижу до пяти где-то. — он начал устраиваться на кровати. Грязная простынь лежала на полу рядом, скомканная в небольшой шарик. — Если нас так увидят на подъеме, то тебе выкатят штраф.       — Ты чего улегся? Это моя койка.       — Ой, правда? Я не знал. — передразнил Юджи.       — Пошел ты. — Фушигуро легко ударил кулаком по чужой голени.       — Да ну… Не хочешь после такого лежать со мной рядом?       Мегуми вскинул бровью:       — Придурок… Подвинься. — и снова ударил по ноге. Он еще пару раз потолкал товарища, пытаясь улечься рядом.       Итадори лежал почти на боку, глядя на то, как брюнет спокойно прикрывает глаза, держа руки на груди.       — Эй. — слегка потерянный и очень тихий шепот раздался рядом. — Фушигуро.       — М?       Мегуми открыл глаза, поворачивая голову на Юджи. Он почти свернулся в комок на кровати, касался локтями рук Фушигуро, смотрел куда-то мимо, о чем-то сильно задумавшись.       — Я не знаю, что я буду делать без тебя тут.       Мегуми отвел взгляд, снова зацепившись за потолок.       «И я не знаю.»       — Ну, не то время, конечно, чтобы это сказать, но… — смешок. — В общем, да.       Фушигуро поднял уголок губ, расслабляя веки.       — Да уж.       Итадори вздохнул. Плотная тишина опускалась по стенам палаты.       Пришедший сюда Фушигуро, абсолютно пустой и потерянный, кажется обрел хоть какой-то смысл. Жизнь играла добрыми и светлыми красками впервые за восемнадцать лет. Не было цели и не было больше никаких принципов, было лишь чистое спокойствие. «Ничего» впервые ощущалось хорошо. Тишина. Покой. Режим.       Мегуми казалось, что все те идеалы, что постепенно рушились после смерти Цумики, рушились на благо. Что это означало обновление, создание чего-то нового. Что он выйдет из клиники новым человеком, что сможет спокойно противостоять всему, что было и будет.       Но это не так.       Фушигуро был один. Самостоятельный и практичный мальчик, делающий все ради своей семьи, совсем не знает, кто он такой на самом деле. И моментальная связь с кем-то, кто впервые вызвал в Мегуми эмоции, не обозначает, что теперь он понимает, что делать дальше.       Он остался ни с чем и он оказался никем, когда умерла сестра. Он выйдет отсюда ни с чем и продолжит быть никем, когда придется сказать Итадори Юджи «пока».       Дальше — жизнь по списку. Дом, работа, цветы, свинина по-китайски. Хорошее место на кладбище, прилежная жена и обеспеченное будущее детей.       Мегуми казалось, что он родился бракованным. Все чувствуют так много, и спектр ощущений у всех такой большой, а он — словно робот. Встает без будильника, потому что знает, во сколько надо вставать. Плачет, когда надо плакать, и целует, когда надо целовать. По крайней мере, так было до Итадори Юджи, поэтому Фушигуро никого и не целовал. Поэтому и не плакал, когда было тяжело, а лишь шел работать дальше, понимая, что заминки влияют на каждый дальнейший шаг. На то, будет ли у Цумики обед, а потом на то, будет ли у нее качественная химиотерапия.       А затем ее не стало.       Мегуми ошибался лишь в одном — идеалы начали рушаться, не когда он вступил в сексуальную близость с Итадори Юджи, открыв тому не просто свою грудь, а по-настоящему обнажив свое сердце. Идеалы разрушились с болезнью сестры. Это несправедливость судьбы, о которой все говорят, как о данности. Что, мол, это просто нужно принять, попытаться смириться и идти дальше. И Фушигуро казалось, что он сможет идти. Впервые за весь год он считал, что заимел достаточно сил, чтобы вернуться в реальный мир, где этих несправедливостей еще больше, где он будет встречать их каждый день, где каждый миг будет напоминать о сестре, о том, что ее больше нет. Где снова придется выплачивать долги отца, где снова придется выслушивать, кто и с кем из коллег занимался отвратительным сексом.       Мир — это борьба. Каждый день нужно было вставать и бороться. Итадори Юджи — воюет сам с собой, каждый день своей жизни, и все еще сохраняет дружелюбность, способность чувствовать, доверять людям. Он открывается миру, вдохновляя пойти за собой.       И Мегуми уже понимает: был бы шанс, он бы пошел.       Попросил бы у Итадори: «Спаси меня.»       И Итадори бы спас.       У Юджи здесь есть друзья. Есть, кому открыться, с кем можно будет разговаривать, кого можно ощутить физически так же полноценно, как и Фушигуро. А у того — никого нет. Он выйдет из клиники тем же человеком, что и раньше, только с еще большей дырой в груди. Ведь впервые за все время с момента смерти сестры, у Мегуми появился смысл. Не семья, не долг. То, что он хочет для себя.       «Чего ты хочешь для себя, Мегуми?»       «Что угодно. Главное исполнимое.»       Квартира где-то в родной Сайтаме. Маленький домашний мемориал сестре, где-нибудь на полке в гостиной: ее детская игрушка и парочка украшений. На подоконнике несколько комнатных растений, а также горшок с небольшой, уже зацветшей зорькой коралового цвета. Красные боты, неопрятно скинутые около выхода. Собственные черные кеды, стоящие рядом. Запах чего-то вкусного с маленькой кухни, две чайных пары на журнальном столике. Домашняя библиотека с научной фантастикой. Две куртки, висящие в прихожей: оранжевая и черная. Две зубных щетки, бьющихся о стакан в ванной.       Компаньон. Вторая половина.       Встречи с рыжей крикливой подругой по выходным, держащиеся за руку дерзкая блондинка и томный длинноволосый брюнет, курящий сигареты. Громила, собирающий плакаты с секс-символами и тихий парень, общающийся лишь жестами.       Друзья.       Светлое будущее, зовущее так, что кажется, будто это ловушка. Зовущее так, как сирены зазывают моряков на верную, но сладкую смерть.       Сон. Сон, который будет повторяться. Будет навевать тоску, будет заставлять ронять слезы.       Первая в жизни Фушигуро мечта. Мечта, которой не суждено сбыться.       Молчание.       Всхлип.       — Я тоже не знаю, что я буду делать.       Он все также глядел в потолок. Одна слеза аккуратно поползла вниз.       — Эй, эй, Фушигуро. — суетливо зашептал Итадори, потряхивающий юношу за плечо. — Ты чего…       Мегуми, кажется, не моргал. Стеклянные глаза просто смотрели перед собой.       — Ты выйдешь и заживешь отличную жизнь. Забудешь о всех проблемах.       Юджи обнял брюнета одной рукой, как ребенок.       — У тебя все будет хорошо, Фушигуро.       «Мегуми, у тебя все будет хорошо.»

***

      Фушигуро возвращается домой после очередного рабочего дня. На лобовое стекло машины падают хлопья снега. Если присмотреться, то в каждой из них можно найти снежинки разных форм. Дочери очень нравится их разглядывать, она сидит на заднем сидении, протягивая пальчик то к одному окну, то к другому. Совсем скоро рождественские праздники, и Мегуми потратил не одну ночь, чтобы заняться упаковкой подарков для девочки. Сегодня был один из тех дней, когда мужчина снова не выспался, потому что пол ночи просидел у себя в спальне над оберточной бумагой. Пальцы склеивались в попытках прикрепить на коробку маленькие звездочки, и поэтому весь день его беспокоило нескончаемое желание помыть руки.       Девочке уже шесть. Совсем скоро она пойдет в первый класс начальной школы, и приемный отец решил порадовать ее игрой, помогающей развивать счет и чтение. Она способная малышка, и не препятствует правилам папы, который считает, что главное — учиться.       — Почему мы не едем? — вопрошает милый голос с заднего сидения.       — Пробки. — мягко ответил мужчина.       И вправду, весь город спешил домой. Метро и дороги были переполнены, ведь сегодня день зимнего солнцестояния. Сегодня Фушигуро исполняется тридцать семь. С утра, сидя в машине по пути в детский сад, дочка не переставала говорить, что «папу ждет сюрприз», прикрывая рот маленькой ладошкой.       Мегуми удочерил девочку, когда той не было и шести месяцев. В Японии не было принято обращаться в детские дома, ведь по традициям страны в приоритете должно быть кровное родство, но мужчина решил пойти против обычаев, так как знал, что будучи отцом-одиночкой, он справится лучше, чем будучи мужем, который не любит жену.       А он не любил. Не мог. По молодости, когда еще учился в университете, пробовал ходить на свидания, встречаться и даже жил с одной девушкой несколько лет. Не получилось.       «Ты никакой, ты знал это?» — стандартный женский вопрос для Фушигуро.       Ему твердили, что девочке нужна будет мама, и он проводил беседы с юной дочерью о том, откуда она появилась на этот свет и как оказалась в квартире Фушигуро, расположенной в приличном жилом комплексе недалеко от Сайтамы.       Мегуми любил свою дочь, любил свою собаку, свой дом и работу. Он был доволен своей машиной и страховкой, телевизором и электрической плитой. К тридцати семи годам он точно понял, что все на своих местах.       Девочка часто спрашивает его о тете, за упокой которой они приходят молиться на кладбище. Папа поднимает дочку на руки, изображая самолет, и она часто рассматривает фотографию давно ушедшей Цумики, стоящую в рамке на самой верхней полке в гостиной. Девочка любит говорить, какая та была красивая, и какие милые носила серьги — те лежат около рамки.       Младшенькая никогда не спрашивала, где ее мама. Мегуми объяснил ей все сам, без фантазий об аистах и капусте. Девочка знала о дедушке, знала, что он был нехорошим человеком, знала, что даже папа не пришел на его похороны.       Фушигуро ходил в бар каждую субботу, слушая рассказы коллег по работе о том, как одному надоела теща, а второму любовница. Иногда смеялся с их шуток, иногда выпивал слишком много, но всегда знал: ему еще возвращаться домой к дочери. Та часто сидела с няней и на вопрос, чувствует ли себя девочка одиноко, она никогда не отвечала «да» — в ее жизни было все нормально. Так же нормально, как и у ее отца. Он работал, чтобы обеспечить ей хорошее, светлое будущее. Впервые за долгое время у него в жизни был смысл.       В себе Фушигуро смысл найти не смог. Все-таки, найдя в себе огромную дыру посредине груди, жить потом как раньше не получилось. Он пытался найти смысл в женщине. Хана Курусу вышла из больницы почти спустя два года после выписки Мегуми. Она сама нашла его, проявив инициативу первой, и так Фушигуро заработал первый штамп о разводе в своем паспорте.       Хана была милой. Она идеально подходила под роль «девы в беде», которую нужно защищать, и какое-то время Мегуми даже нравилось быть ее правой рукой. Она целовала сама, поднимаясь на цыпочках, шептала его имя нежным голосом, приглашая обняться, но никогда не оставалась довольной. Фушигуро обнимал, потому что надо было, и целовал, потому что надо было. Он пробовал проходиться губами по ее шее, поглаживать внутреннюю сторону тонкого бедра, прижимать ее к груди, но она никогда не получала удовлетворения.       «Это потому, что я тебе не нравлюсь?» — спрашивала она на протяжении нескольких лет, лежа полностью голой под ним, вся бледная, нежная, хрупкая, как фарфоровая кукла. Смотрела на него своими огромными зелеными глазами, хлопала ресницами. Сжимала бедра, прикасаясь тонкими пальцами, ласкала языком, но все равно в конце видела лишь одну маленькую каплю пота, стекавшую по его лбу.       Не выдержала.       «Ты вообще хоть как-то можешь проявить ко мне любовь?»       Кричала. Ругалась. Мегуми знает: много плакала. Била его по груди, рыдая, как маленький ребенок. Он извинялся, но никогда не ругал себя. Может, догадывался.       Подала на развод. Уехала.       Все, что осталось от их подобия брака — обручальное кольцо, лежавшее в ящике прикроватной тумбы. Обычная мелочь, которую и потерять однажды стало не жалко.       — До-ом! — радостно воскликнула малышка, пытаясь развязать шарф, в который она была закутана. Мегуми присел, чтобы ей помочь. Открылись румяные пухлые щечки и кнопочный носик.       — Ботиночки. — мягко сказал мужчина, предлагая помощь.       — Я сама хочу!       Девочка наклонилась, пытаясь стащить маленькие оранжевые бутсы с ножек. Промычала, уже запыхаясь, но все же сняла.       — Я сама сняла!       — Молодец. Мой руки и на кухню. У меня тоже для тебя сюрприз.       Малышка воскликнула в ответ и с радостными возгласами побежала в ванную комнату прямо в зимней куртке. Сняв пальто, Мегуми прошел в гостиную, оставляя часы и телефон на тумбе. Было слышно, как в детской комнате что-то происходит, и Фушигуро не переживал за дочку, давая ей время подготовить сюрприз. Из приоткрытой двери спальни выглянула пушистая мордочка.       — Привет, дружище. — мужчина наклонился, чтобы погладить пса. Тот был больше дочери, но никогда бы не причинил ей вреда. Будучи еще совсем малышкой, она могла побаиваться собаку, ведь Широ был больше девочки раз в пять, и до сих пор оставался животным внушительных размеров.       Девочка выбежала из своей комнаты уже в яркой домашней одежде, что-то держа за спиной.       — Подожди, я переоденусь. Потом сюрпризы, хорошо?       — Хорошо!       Она уселась за стол, упрятав подарок неподалеку. Все равно Мегуми уже знал, что там.       Квартирой Фушигуро обзавелся за пару лет до того, как взять ребенка. Хороший район, приятные соседи и чистый внутренний дворик. Собственная небольшая библиотека в гостиной и техника высокого качества. Белая спальня и детская с видом на юг, раньше просто заставленная коробками, в основном с вещами Цумики. Уголок с парой комнатных растений и полка с благодарностями и грамотами — с работы и со времен учебы в университете.       Его жизнь абсолютно спокойная. Идеальная — и он действительно так считает. У него есть все для полного счастья. Все, что он может исполнить, у него уже есть. Семья, собака, машина, высокая должность, жилье, библиотека, хорошая сантехника, выгодная страховка, кофе дорогих сортов, бар по выходным, пальто за триста тысяч йен и огромная плазма в гостиной. Фушигуро действительно ни на что не жалуется. Он много работал и через многое прошел, чтобы получить ту жизнь, которой живет сейчас, и о прошлом не горит желанием вспоминать. Главное, чтобы дочь была счастлива и здорова.       Мегуми выходит из спальни. Его обгоняет добрый пес Широ, направляющийся к девочке.       — Привет, Широ-тан! — маленькие ладошки сжимают пушистые щеки. — То-тян, у тебя звонит телефон!       Дочь направила пальчик на вибрирующий гаджет, лежащий на тумбе.       — Спасибо, принцесса.       На экране неизвестный номер с кодом, указывающим на принадлежность к городу. Обычно с таких номеров звонят из государственных служб или, например, проводят опросы среди населения определенного города.       Фушигуро не знает, зачем поднял трубку. Может, почувствовал.       Секунда тишины.       — Алло?       Сердце пропустило удар.       Детский лепет на фоне окончательно пропал из поля слышимости.       — Алло, это Фушигуро?       Мегуми попытался ответить, но горло предательски хрипло.       — Да.       — Привет, это я. Эм, с днем рождения, чувак. Меня в общем… Меня скоро будут типа казнить. Поэтому на последнее желание я выбрал разговор с тобой. Вот.       Знакомый голос не был таким же задорным, как раньше, почти двадцать лет назад. Было слышно, насколько устал человек на другом конце провода.       «А у тебя когда день рождения?»       «А тебе зачем?»       «Буду тебе звонить и поздравлять!»       «Тебе же не выдают телефон.»       «Ну, мало ли!»       Ладонь, держащая мобильный, задрожала.       — Ну, как ты?       Почти двадцать лет прошло с момента, как Мегуми Фушигуро получил выписной эпикриз и уехал из психиатрической клиники. За эти годы он не раз возвращался туда, но только в качестве посетителя. Приносил передачки для Итадори и его компании, покупал им вкусности и сигареты, один раз даже смог пробраться на территорию, договорившись с охранником. Кажется, Мегуми было тогда около двадцати лет. Они с Юджи проникли в какую-то небольшую комнату, наполненную ведрами и швабрами, и провели там всю ночь. Это был последний раз в жизни Фушигуро, когда он целовал Итадори.       С тех пор ежемесячные посылки, записки и длинные письма сошли на нет. Постепенно в жизни Мегуми появлялись дела. Он отвлекся на учебу, на брак, на собаку. Жизнь складывалась идеально, хоть и было временами тоскливо. Фушигуро казалось, что он может жить дальше.       Сейчас, сегодня, держа в дрожащей ладони телефон, слыша тот самый голос, уже взрослый и солидный мужчина понимает, что он так и не смог пойти дальше. Если бы у него все получилось, и жизнь бы действительно была идеальной, он бы не трясся так сильно сейчас.       — В смысле «казнить»?       — Я это… Человека, ну. Пациента… Ну, убил.       Было слышно, как ему тяжело об этом говорить. Как не хочется снова признавать, что из-за него кто-то пострадал.       — Ну, расскажи, как ты? Мы так давно не общались. Я так рад слышать твой…       — Зачем позвонил мне?       Мегуми был грозен. Он развернулся, чтобы проверить дочку. Та сидела на стуле, дрыгая ногами вперед-назад. Отец показал девочке знак «минуту» и зашел в свою комнату, прикрыв дверь.       — Ну, как… Ну, хочу просто. Кугисаки здесь все еще. Ты помнишь ее, да? Расскажи, как ты, Фушигуро.       Мужчина тяжело вздохнул. Прикрыл глаза, пока в голове рисовался один и тот же вопрос.       «Зачем ты делаешь это со мной?» — прямо как тогда, почти двадцать лет назад.       Мегуми принимал антидепрессанты на протяжении почти полутора лет после выхода из лечебницы. Пробовал разные препараты, консультируясь с лучшими психиатрами Токио, а также до двадцати двух лет посещал терапию у Иери-сан, после выписки — уже платно. Сейчас, в тридцать семь лет, Фушигуро обходится без таблеток, и обходится давно. Живет спокойную жизнь, абсолютно нормально наслаждаясь каждым днем. При стрессе — стрессует, в веселье — веселится. Как обычный человек.       — Да хватит молчать. Я вообще-то подохну скоро. Расскажи, где ты, как ты. Почему пропал тогда?       — Я не знаю, что говорить.       У Фушигуро дрожали губы.       — У тебя есть жена? Дети? Хана перед выпиской, сука, все уши проела… Мегуми, Мегуми… — смешок.       — Мы с ней были женаты. Развелись лет десять назад. — еле как ответил мужчина.       — Ого…       — У меня есть… У меня дочь. Приемная.       — Ого-о… Как круто!       Он искренне радовался. Он умел это делать. Итадори Юджи всегда находил в себе силы помочь кому-то, даже когда в помощи больше всех нуждался он сам. Так и с радостью, гордостью и сочувствием. Казалось, что он был полностью полным сосудом, из которого ручьем лилась жизнь.       Мегуми помнил его как мальчишку. Полностью обтатуированного с покрашенными в розовый цвет короткими волосами. Помнил, какой был на ощупь шрам у того в уголке рта, помнил смех и улыбку во все тридцать два зуба — даже, когда самому ему было паршиво.       — Когда… Когда приговор?       — Завтра. Сегодня праздники, решили не портить картину. — усмешка.       — Ты не в лечебнице, да?       — Да, я в изоляторе при тюрьме. Условия тут, конечно, не санаторные…       Фушигуро понимал, что хочет повесить трубку. Знал, что хочет разбить телефон в щепки, отмотать время назад, чтобы этого разговора никогда не происходило. Считал, что научился жить без этого. Знал, что это все ему уже чуждо.       Фушигуро знал, что наверное, никогда больше не встретит человека, которого сможет целовать так, как целовал Итадори на протяжении всего пребывания в больнице. Знал, что в его прихожей никогда не появится две куртки — оранжевая и черная. Он это знал, он понимал это. Он знал, что на вопрос дочери «Папа, а ты любил когда-нибудь?» он вероятней ответит что-то кратко про Курусу, чем расскажет, что два месяца лежал в лечебнице, где почти каждую ночь оставался в шестнадцатой палате с Юджи Итадори, прячась в его неуклюжих руках.       — К тебе можно приехать?       — Не… Я уже уточнял. Никак.       — Ясно.       Для Фушигуро это был верх эгоизма. Ведь Юджи Итадори завтра умрет и никогда больше не вспомнит об этом разговоре, а Мегуми придется жить с этим дальше. Дыра в сердце начала побаливать хлеще, чем прежде.       — Чего добился этим разговором?       Мужчина говорил серьезно. Хмурил брови, приложив ладонь ко лбу. Медленно ходил из стороны в сторону в темной комнате, освещаемой лишь бликами уличных фонарей.       — Я хотел услышать тебя. Напоследок. Я так… Мне тяжело было… Ну, научиться жить без тебя.       — Пошел ты. — вдруг выпалил Фушигуро. — Конченный.       — Я знаю, извини. Извини меня. Я понимаю, это очень капризно. Прости. Я очень скучаю по тебе. И по себе… По тому себе, молодому, который шел на поправку. Прости.       На другом конце было слышно слезы. Дочка плакала также — глупо, стыдно и стеснительно.       — Просто я… — всхлип. — Я так и не смог…       Мужчина сжал губы в тонкую нить. Бросил тяжелый, слегка сщуренный взгляд в окно. Снег продолжал накрывать город.       — Я знаю. Я тоже не смог.       Повисло молчание. Закончились всхлипы.       «Интересно, как ты выглядишь сейчас?»       В память о нахождении в клинике в последний день пребывания там вся компания решила подарить Фушигуро открытку. Каждый из его «друзей» по больнице написал добрых слов напоследок, словно ребятишки под конец смены в детском лагере.       Номер психолога Шоко Иери был стерт из телефонной книжки пять лет назад, когда Мегуми чистил раздел контактов. Список, составленный Фушигуро за время пребывания в клинике — тот самый, который он так и не сумел закончить до первого понедельника, растянув на два месяца, — все еще был у него. Как и открытка с пожеланиями.       — Ты не виноват в этом, ты знаешь? — дрожащим голосом вдруг нарушил тишину мужчина.       — Да… Да, наверное…       Голос звучал все также молодо и свежо. Случайный человек бы никогда не подумал, что на другом конце провода преступник, которого вот-вот казнят.       — Ты рад жизни, которой зажил после больницы?       «Рад?»       Высокая должность, качественная техника, хорошая машина. Дорогое пальто и чистая квартира. Внутренний дворик и игры в волейбол по выходным. Умная дочь и дружелюбнейший пес. Комнатные цветы, приличное место на кладбище. Своя библиотека, книги именитых издательств. Страховка, чек-апы, лучшие клиники города. Дочь ходит в хороший детский сад, а потом поступит в лучший университет Японии. Ежегодный отпуск и костюм-тройка лучшего пошива для светских мероприятий.       У Фушигуро Мегуми к тридцати семи годам было все.       Годы фармакотерапии и общения с психологом, проработка всего, что накопилось или пряталось глубоко в душе. Штамп о разводе и горы непрочитанных сообщений от девушек, обделенных любовью.       Глубочайшее одиночество. Дыра в груди, с которой Мегуми, как он считал, научился жить.       — Да. — нервно сглотнул. — Я рад.       — Это здорово. Я же говорил тебе. У тебя все будет хорошо.       — А ты?       — Что?       — Ты жалеешь о прожитой жизни, Итадори?       Самый солнечный человек в конце концов тоже остается один. С кровавыми руками и с невозможностью спать без таблеток. С каждодневным напоминанием, что он совершил. И все еще — с улыбкой этому миру, улыбкой каждому утру, наблюдаемому сквозь ромбовидную сетку на окне.       — Нет.       — Почему?       — Я верю в перерождение. Помнишь, ты писал про цветы у себя в списке? Купи послезавтра какой-нибудь новый. Вдруг, это буду я.       Итадори Юджи был вечно молод. Фушигуро предполагал, что он до сих пор носил красные ботинки и желтые кофты, раз в месяц подкрашивая волосы в розовый цвет.       Мегуми усмехнулся. Сердито помотал головой.       — Хорошо.       — Фушигуро, кстати о списке. Все сбылось?       «Это правда то, чего вы для себя желаете?» — вспоминались слова доктора Иери, рассматривающей новые пункты на листе.       «Если вы не сможете принять, что то, что вы написали, — невозможно исполнить, то боюсь, у вас может случиться регресс.»       «Я понимаю. Но это то, чего я действительно хочу для себя.»       «Вы уверены?»       «Да.»       «Мегуми, представьте. Вам тридцать лет. Вас правда будет волновать именно это, или вы допускаете тот вариант, что вы можете давно перерасти все это?»       «Я понимаю. Но сейчас это то, чего я для себя хочу.»       Длинные ресницы сделали горький взмах, отгоняя слезы. Глаза становились стеклянными.       — Да. — все еще держался Мегуми. — Да, все сбылось.       — Я очень рад.       Фушигуро нервно кивал в ответ. Знал, что Итадори не видит. Сожалел о каждой прожитой секунде за последние двадцать лет. Знал, что пройдет, и знал, что это лишь импульс, эмоции, но не мог не поддаться — повод был, наверное, самый серьезный и самый важный на данный момент.       — Мне уже пора. Увидимся на другой стороне?       Слезы ринулись рекой.       — Козел. — невнятно ответил мужчина. — Тупой козел.       Голос на другом конце трубки рассмеялся. Иногда казалось, что Итадори не боится ничего, и что ему все ни по чем. Конечно, это было притворство, но он настолько хорошо вживался в роль, что начинал верить сам, что все с ним в порядке. Это спасало не только самого Итадори, но и окружающих его людей. Кугисаки как-то раз разговорилась с Мегуми наедине, признавшись, что ее больше всего на свете вдохновляет и мотивирует вылечиться именно Юджи. До него она даже не рассматривала тот вариант, что с ней что-то может быть не так. Он подарил ей истину — сказала она тогда, — и помогает каждый день.       Итадори берет на себя все заботы. Свои и чужие, даже случайных людей, лишь бы мир оставался светлым, эмоциональный фон спокойным, а погода теплой.       «А я бы хотел на Окинаву», — рассказал он, когда они вновь обсуждали «список желаний» Фушигуро.       «Для меня там слишком жарко.»       «Ну, и езжай в Скандинавию. Там все, как ты любишь. Люди не улыбаются, солнце не появляется.»       «Да пошел ты. Зато там хорошие социальные условия.»       «Ой, да кого это вообще волнует…»       Мужчина прикрыл глаза, горько улыбаясь. По щеке сползла последняя слезинка. Бликовали фонари на улице.       Внутри все замолчало. Итадори взял весь удар на себя. Наверное, он не позволил бы так сильно плакать по себе, как бы это ему не льстило. Он бы постарался отшутиться, принял бы смешную позу и внимательно наблюдал за каждым вздрогом на лицах друзей — лишь бы те оставались довольны.       — Все, я пойду. Спасибо, что взял трубку.       — Да. — умиротворенно ответил Мегуми.       — Все у тебя будет хорошо, Фушигуро, помнишь? Это личное.       Брюнет рассмеялся.       — Да. Это личное.       — Все, пока-пока. Спасибо тебе!       Итадори казался сумасшедшим, так спокойно и даже задорно разговаривая с кем-то в последний раз.       — Да. Спасибо.       Абонент на другом конце отключился первым.       Внутри не было ничего. Пальцы все еще держали телефон рядом с ухом.       Фушигуро опустил руку. Он не заметил сам, как стал задыхаться, пока слезы снова не заполнили глаза, размывая пространство перед собой. Он не понял, как оказался на полу, запустивший пальцы в темные волосы, и начал рыдать, судорожно глотая воздух. Он не услышал, как открылась дверь спальни, и как девочка подбежала с волнительным, но осторожным вопросом:       — То-тян, что с тобой?       Она пыталась обнять папу за широкие плечи, стараясь рассмотреть его лицо, что-то спрашивала, а он не мог даже вслушаться. Фушигуро дрожащими руками взял маленькую ладошку, хватающую его за плечо. Трясясь, приложил к губам. Так и не сказал ничего.       Белый пес суетливо бродил вокруг хозяина.       — То-тян, не плачь! Я тебя люблю!       «Мегуми, не плачь. Я тебя люблю.»       Через пару минут дыхание стало ровнее, и мужчина собранно стал вытирать слезы, все еще держа девочку за ручку.       — Что случилось? — аккуратно спросила малышка.       — Неприятные новости. Умер мой старый друг. — хрипло ответил Фушигуро. — Извини, принцесса. Я подойду попозже, хорошо? Будем дарить подарки.       Дочка что-то пролепетала в ответ, оставляя отца одного в комнате, и закрыла за собой дверь. Ей требовалось привставать на носочки, чтобы дотянуться до ручки. Собака осталась в комнате, опустив голову к полу. Мегуми протянул ладонь, поглаживая ту по пушистой макушке.       «Все сбылось?»       Фушигуро вспоминает листок с аккуратно выписанными иероглифами.       Цифра восемь. «Итадори Юджи»;       Цифра девять. «Кугисаки Нобара»;       Цифра десять. «Цукумо Юки»;       Цифра одиннадцать. «Камо Чосо»;       Цифра двенадцать. «Аой Тодо»;       Цифра тринадцать. «Инумаки Тоге.»       «Да, все сбылось.»       Мужчине потребовалось около пятнадцати минут тишины, чтобы наконец встать и пойти умыться. Он быстро успокоился и вернулся в прежнее стабильное состояние. Все-таки сегодня праздник, и он обещал самому себе, что порадует дочь. Они с малышкой провели теплый вечер вместе, обмениваясь подарками. Та ходит на мастер-классы по рукоделию, поэтому подготовила на папин день рождения самодельный брелок в синих тонах. Девочка с интересом и искрами в глазах распаковывала большую коробку со своим рождественским презентом, внимательно разглядывая надписи и рисунки на упаковке. Одна из наклеенных звездочек прилипла к ее маленькому пальчику точно также, как ночью к пальцу Фушигуро, в тайне украшавшему подарок для дочери.       Мегуми читал для малышки почти каждый день перед сном, и иногда она читала сама — немного, по слову или паре, но читала. Когда та засыпала, слушая папину речь, он целовал ее в лоб и тихо уходил из комнаты, выключая ночник.       Сегодня не получится заснуть сразу — Фушигуро понимал это, перебирая в руке камни на брелоке, подаренном дочерью. Они сталкивались, издавая приятный звук, похожий на звон монет. Белый пес спокойно спал на диване в гостиной. Тихое нажатие на кнопку — и вся квартира погрузилась во тьму.       На улице погасли все фонари. Только луна и дальний свет с магистралей забегал на стены спальни.       «Интересно, правда ли мы перерождаемся?»       Мегуми Фушигуро понимал, что не узнает ответа на этот вопрос, пока не умрет. Знал, что Итадори Юджи приказал бы ему жить долго и счастливо, знал, что завтра, сидя на электрическом стуле или принимая смертельную дозу яда, он будет желать этого для всех, кого когда-либо любил.       Любил?       Фушигуро не любил Итадори. Это слово было слишком простым для описания того, что вызывал этот крашенный парнишка в душе у Мегуми. Как будто бы слова «любовь» было недостаточно. Всегда было больше.       Больше, чем любовь?       Что есть больше, чем любовь?       Фушигуро никогда не узнает ответа на этот вопрос. По крайней мере, до момента, пока не купит через двое суток еще одно комнатное растение. Пообещает себе заботиться о нем, как о собственной дочери и собаке, веря в то, что рейнутрия на подоконнике — действительно реинкарнация Юджи Итадори.       «Как глупо.»       Фушигуро считал, что вся его прежняя жизнь, с которой он пришел в стены больницы, разрушилась во благо. Что на благо сломались принципы, которые он сам и разрубил на тысячи маленьких кусочков, когда впервые поцеловал Итадори сам, или когда впервые заобщался с курящими — так близко и тесно, что осознал, что не сможет без них жить. Что каждый шаг, сделанный за два месяца пребывания в клинике, привел его в итоге к идеальной жизни. Что все это — от большого ума и для великого счастья.       Это было не так.       Фушигуро соврал Итадори и знал, что тот тоже соврал в ответ. Никто из них не был доволен жизнью, которой живут. Юджи Итадори завтра умрет с горечью на сердце, полный сожалений и тревог, а Мегуми Фушигуро завтра продолжит жить пустую жизнь с огромной дырой в сердце, ставшей еще больше после звонка из тюрьмы.       Он правда любит свою дочь и правда любит свою собаку, но он давно ничего не чувствует, и в процессе терапии с доктором Иери они пришли к выводу, что это нормально для Фушигуро, но нужно жить дальше.       «Вот я и живу.»       Мегуми завтра встанет утром и снова поедет на работу, перед этим отвезя дочку в детский сад. Перед выходом из дома погладит собаку, оставив той ровную порцию корма, а затем закроет дверь ключами с новым брелоком, подаренным дочерью на день рождения. В пятницу пойдет с коллегами в бар после работы, оставив ребенка с няней, а утром воскресенья поедет играть в волейбол.       Жизнь должна идти дальше. Ради кого-нибудь другого.       Никогда — ради себя.       Фушигуро вертит в пальцах открытку, подаренную на выписку из больницы.       Среди всех надписей он проводит большим пальцем по одной.       «Если подохнешь, убью. Личное!» и нарисованная рожица рядом.       «Эй, Итадори, не смей тут подохнуть», — говорит юный брюнет, держащий спортивную сумку. Охранник стоит рядом, держа в руках большой ключ от ворот больницы.       «Да я за тебя козла переживаю!» — огрызается крашенный мальчишка в ответ. На его плече тоже сумка, но чужая. Он лишь помогает донести.       «Тихо. Это личное.»

***