Настоящая любовь

↭

В твоём сердце волчья яма

Это твоя сторона весов

И кто-то, проникнув в него

Уже не успеет подобрать слов

↭

      Он его ненавидит. Ненавидит настолько, что хочется разорвать на части. Сделать хоть что-нибудь, чтобы эти узкие глаза, полные лживого тепла, потухли. Чтобы губы, шепчущие о любви, замолчали. Сугуру когда-то говорил: «Вместе навсегда. Если меня убьют, я умру с твоим именем на губах», — и Сатору верил. Каждому слову. А потом корчился от боли, когда Сугуру сжигал мосты, удалял переписки и блокировал номера. Уже два года он чередовал истерики, затягивая расставания на часы, и внезапные побеги без единого слова. Во втором случае было хуже всего — безразличие само кричало: между ними ничего нет и быть не может.       — Сатору, открой дверь, — требует Сугуру. Его высокомерный голос давно записался на подкорку, плотно обосновавшись напротив отчаяния. Каждый раз, когда Годжо плохо, когда несправедливость бьет исподтишка, — он неизбежно вспоминает бывшего. И на миг становится почти легче. Всего на миг. — Иначе я уйду…       — Уходи, — шепчет Сатору, прижимаясь лбом к холодному дереву двери.       В этом месяце их союзу могло бы исполниться пять лет. Целых пять лет, полных ненависти, отчаяния и кровавой, больной любви.       — Если я уйду, то ты меня уже не увидишь. А ты хочешь меня увидеть — я знаю, что хочешь, — говорит Сугуру настойчиво, бесцеремонно продавливая свое мнение.       — Я хочу, чтобы ты ушел, — произносит Сатору, и сам понимает, что нагло лжет. За два года у него почти не осталось сил на сопротивление. Его волю ломали постепенно, раз за разом, словно проверяя, насколько низко он готов пасть, сколько унижений способен вынести. — Но тебе же плевать, чего хочу я, верно?       В ответ Сугуру только протяжно вздыхает.       — Мне больше некуда пойти, Сатору, — в голосе уже звучит раздраженно, будто Годжо нарочно издевается над ним, испытывая его терпение. Самым верным решением было бы развернуться и уйти в комнату, но от чужих слов на душе легче — Сугуру пришел не потому, что любит, не потому, что реально скучал, — нет. Он пришел только потому, что Сатору всегда откроет.       И Годжо послушно проворачивает механизм. Замок издает щелчок и дверь открывается, впуская в квартиру прохладный воздух и его. Сатору четко уяснил: между ними больше ничего нет и не может быть. Сугуру сделал для этого достаточно.       — О-о, — насмешливо выдыхает он, останавливая мутный взгляд на растрепанном, вырванном из постели Сатору. — Я тебе помешал?       Этот фальшиво-виноватый тон. Каждый раз он пускает по внутреннему стержню паутинки трещин. Каждый раз воля ломается — Сатору снова ведется.       — Нет, — он нервно поправляет взлохмаченные волосы и принюхивается. — Ты выпил?       Сугуру, не глядя, закрывает за собой дверь и поворачивает замок так привычно, будто все еще живет здесь.       — Немного, — усмехается он.       Сатору даже не удивлен. Только морщится, стягивая губы в тонкую нить, и молча кивает.       Гето выпивает нечасто, но всегда — по пути к нему. Эта отвратительная привычка возникла всего пару лет назад и раздражает Годжо до глухого, тупого зуда. В самом начале их отношений именно Сугуру, выросший в пьющей семьи, кричал, что сигареты, а с ним и алкоголь — для него табу. Медленная смерть, — его родители были тому живым примером. И Сатору когда-то пытался помочь, но стоило лишь обозначить проблему, как Сугуру мгновенно начинал звереть. Сопротивляется так, будто это не забота, а личное оскорбление.       — А соседка? — бросает Сугуру, окидывая взглядом прихожую.       — Сёко ушла, — жмет плечами Сатору. Он один дома и готов поспорить, что Сугуру это втайне только радует.       — Значит мы с тобой вдвоем? — словно в подтверждение его мыслей произносит Гето — спокойно, так безразлично, что может показаться, что подтекста нет. Но подтекст есть всегда.       — Ага. А вы расстались с… как там его? Ноя…? — интересуется как бы невзначай. Недавно в университете он видел Сугуру с новым парнем. В этом, конечно, не хочется признаваться, но, наблюдая за парочкой, ему хотелось этого выскочку прикончить прямо у всех на глазах. Такие счастливые — мило ворковали, пока не заметили его. И было как-то мерзко приятно от вмиг помрачневшего лица Сугуру.       — С Наоей? — удивленно приподнимает он брови. — Нет. У нас… все хорошо.       Он мог хотя бы соврать. Не говорить так прямо, не бить по больному…       У Сатору есть несколько вопросов к реальности. Например, как можно ненавидеть Сугуру сильнее, чем уже ненавидел? Как можно испытывать больше отвращения, чем испытывал? Так вот как… У этих уродливых отношений может быть новый виток. В животе закручивается тугой узел.       — Ты мог поехать к нему…       — Он не оценит, — качает головой Сугуру. — Приехать к нему нетрезвым и без предупреждения? Не могу так с ним поступить.       — А со мной, значит, можешь? — бубнит Сатору с обыденной, потерявшей любые сроки годности обидой в голосе и уходит в комнату. Сугуру здесь ориентируется как у себя дома — соберется с мыслями и пойдет следом.       — С тобой много чего могу, — ехидно тянет он, догоняет и дотрагивается до плеч.       Сатору бросает в озноб, и, кажется, что температура скакнула до сорока, — он сейчас умрет. Чужие ладони мягко гладят по его футболке, как бы ненароком сползая на голые предплечья.       — Перестань, — хрипло выдыхает Сатору, не в силах пошевелиться.       — Разве ты не скучал по мне? — шепчет прямо в ухо, обжигая горячим дыханием.       Сердце сходит с ума, отбивая бешеный ритм. Но почему-то Годжо не жарко — ему до дрожи, до стука зубов друг о друга холодно.       — Нет, — уверенности в голосе никакой. Сатору жутко скучал. Настолько отвратительно сильно, что аж подкашиваются колени. Он думал о его голосе, руках, теле, волосах. Годжо до умопомрачения любит все, что связано с этим отвратительным, жестоким человеком.       — И потом ты спрашиваешь: почему мы не вместе? Сатору, ты же постоянно мне врешь, — и можно ужаснуться от того, как ласково это звучит. — Но ничего, я тебя прощаю, — Сугуру обхватывает губами мочку уха. Каждое его касание — разряд тока. Свыше ста миллиампер — удар насмерть. Сатору выдыхает что-то среднее между стоном и всхлипом.       — Я не хочу с тобой спать… Сугуру, пожалуйста…       Гето отстраняется резко, будто Сатору его задел за живое, и раздраженно шипит:       — Зачем ты снова это делаешь? — голос укоризненный, уже знакомый, но от этого не менее ненавистный. Сатору зажмуривает глаза, наивно надеясь исчезнуть.       — Делаю что… — отвечает он сипло и заранее виновато. Сатору склоняет голову под невидимой тяжестью будущих обвинений. Вообще-то он не такой человек. Обычно он громкий, дерзкий и самоуверенный — лучший студент на курсе компьютерной безопасности. Инициативный и готовый справиться с любой проблемой. Но рядом с Сугуру… рядом с ним Годжо тень самого себя.       — Притворяешься, что не хочешь! — выплевывает Сугуру. — Раздуваешь трагедию из ничего! — он резко разворачивает безвольного Сатору к себе и встряхивает. — Думаешь, тебе одному сейчас тяжело? Ты хоть представляешь, как это — встречаться с одним, а думать о другом? Целовать его, а представлять тебя?       Годжо жмурит глаза, не в силах сопротивляться этому прожигающему взгляду, и мотает головой. Он не представляет — не может завести новые отношения уже который год.       — Тогда зачем ты с ним продолжаешь встречаться? — тихо-тихо спрашивает Сатору.       Их накрывает тяжелая, душная тишина. Сатору боится открыть глаза и увидеть на лицу Сугуру… да неважно что — он боится любой эмоции.       — Осуждаешь меня? — взрывается Сугуру. — Думаешь, я сам не знаю, как это мерзко? — он сильнее стискивает плечи и снова трясет Сатору, будто пытаясь достучаться. — Знаю! Я прекрасно знаю, что хуевый партнер! Но ты…       — Что я? Я виноват во всем? Это твое оправдание? — Сатору резко распахивает глаза, встречаясь взглядом с бездной напротив. Сглатывает, собирая все свои силы, всю злость, все негодование в единый поток мыслей: — Бедный и несчастный Сугуру! Бывший, одним своим существованием вынуждает изменять! Давайте все вместе его пожалеем! — но голос, против воли, дрожит.       Гето от его слов отшатывается, будто от пощечины. Его лицо обезображивает ярость, и Сатору становится страшно. По-настоящему страшно, ведь он помнит, какими бывают у Сугуру приступы агрессии.       — Считаешь, что ты лучше меня? — сквозь зубы цедит Сугуру, сжимая кулаки. — Не строй из себя жертву, мы оба знаем правду! Такой морализатор на словах, но стоит мне поцеловать тебя…       Он резко подается вперед, впиваясь в губы, — пожирает Сатору, пытаясь языком пролезть внутрь. И пока Годжо бьется в его объятиях, теряя волю сопротивляться — а может, и жить, — он продолжает наступать. Пять секунд, десять — и Сатору ломается: приоткрывает рот, позволяя чужому горячему, горькому от алкоголя языку лизнуть неба. Из горла вырывается глухой стон удовольствия.       — И ты отвечаешь, — довольно шепчет Сугуру прямо в губы, разрывая поцелуй. По инерции Годжо тянется за ним. — Видишь? Ты сам этого хочешь!       — Ты просто больной на голову, — закусывает губу Сатору. Чужой вкус на языке выжигает вкусовые рецепторы. Больно, и дальше только хуже — все снова станет пресным и противным. — Сумасшедший психопат. Ты конченная мра… — его затыкают поцелуем. Но Сатору не намерен это терпеть: он бьет руками в грудь, отталкивая от себя, — во рту растекается металлический вкус крови, кажется, Сугуру прокусил ему губу. — Я все расскажу! Расскажу твоему новому парню, какой ты на самом деле!       Сугуру шумно выдыхает, проводит языком по губам и растягивает рот в кривой, пугающей усмешке. Оглядывает Сатору широким, смеющимся взглядом — с искоркой чистого безумия.       — Какой я на самом деле? — изумленно качает головой он, растягивая слова. — Ну давай! Пусть человек, который месяцами меня запугивал, что изнасилует, а потом убьет, — теперь расскажет, какой я конченый псих. Сатору, может быть, у меня Стокгольмский синдром? А что? Подходит!       — Все было не так… — шипит Сатору. Хмурит брови и делает шаг назад. Нет! Сугуру преувеличивает. Это он бросил его и вынудил… Годжо вообще не планировал… Это было… было…       — Радуйся, что я тогда заявление в полицию не написал на тебя, — безжалостно продолжает он, с наслаждением втаптывая Сатору в грязь их общего прошлого.       И почему здесь так жарко? Почему так душно? Сатору мечется взглядом по комнате, окутанной полумраком, — его оазис спокойствия, что превратился в раскаленный котел с кипятком. Дышать выходит через раз, грудину сдавливает, а тело — сладкая вата: капля воды — и он растает. Годжо знает это состояние: в последние годы, когда Сугуру оказывается рядом, он всегда доводит его до истерики.       — Уходи! — орет Сатору во все горло, но сам не слышит собственного голоса. — Проваливай из моего дома! Проваливай из моей жизни! Я не хочу тебя видеть!       И лицо Сугуру вдруг меняется. Вместо злости и бессердечности на нем появляется стыд — что-то печальное, усталое трепещет в глубине зрачка. Он вздыхает и аккуратно делает шаг навстречу — Сатору в испуге отшатывается, заваливаясь на кровать. Смотрит на бывшего, как на собственного убийцу, и только судорожно мотает головой.       — Уходи. Уходи. Уходи. Пожалуйста!       Но вот теплая рука ложится ему на щеку и нежно гладит. Сугуру опускается на корточки между его ног, заглядывая в глаза.       — Прости, — он выглядит настолько искренним, что хочется рыдать. — Прости меня за эти слова. Я знаю, что ты просто любил меня. И делал это потому, что… да и не важно почему, — я тебя не виню… — он робко улыбается, продолжая гладить его по скуле. Пальцами стирает слезы с лица Годжо.       Эта нежность губительна. Она только глубже режет. Сатору физически ощущает, как его калечат, как Сугуру своей ласковой рукой вонзает нож в сердце — по самую рукоять — и прокручивает. Но вместе с болью Сатору чувствует и облегчение, будто эта самая сталь дарит желанный холод.       Сатору утыкается носом в чужую руку и трется о теплую ладонь, точно кот.       — Возьми меня, — шепчет одними губами, чтобы Гето не услышал. Чтобы не произошло того, что происходит всегда.

↭

Повиснув на кольях

Теряя артериальную кровь

Теряя сознанье от боли

Ты точно поймёшь

«Это любовь»

↭

      Сугуру перекатывается на колени и обнимает Сатору, разрешая ему уронить голову себе на плечо.       — А я думал, когда ты уже предложишь, — шепчет он, мягко целуя за ухом, втягивает воздух, зарываясь ему в волосы. Сатору тихо стонет, прижимаясь. Трется носом о чужую шею, вдыхая терпкий аромат его парфюма. За столько лет Сугуру так и не сменил его — как носил запах, подаренный когда-то самим Годжо, так и носит. Каждый раз это невыносимо, каждый раз это рвет последние границы.       — Я ужасно скучал, — всхлипывает Сатору, размазывая слезы по толстовке Сугуру. Еще одна вещь, подаренная им самим. Правда, это было уже после одного из разрывов, когда ему, изнывающему от одиночества, он подкинул идею купить левый аккаунт — а потом еще с десяток, чтобы собрать целую семью для реалистичности. Сугуру все еще не знает, что почти три месяца общался вовсе не с Юки, а с ним самим. Не знает, с какой любовью Годжо выбирал этот подарок и с как долго ехал в другой город, чтобы отправить.       — Я тоже, — Гето гладит его по спине, покрывая шею влажными, целомудренными поцелуями. — Каждый чертов день думаю о тебе.       — А я — каждую ночь, — всхлипывает Сатору. Тянется к телу перед ним, заползая под толстовку. Очерчивают мышцы, которые с прошлого раза стали еще рельефнее, — Сугуру всегда тренировался до изнеможения, но сейчас еще и очень мало ест.       — Каждую ночь? — хихикает Сугуру, покусывая тонкую кожу на шее, — знает самые чувствительные точки и нагло этим пользуется. — Думаешь обо мне, когда ласкаешь себя?       — Да-а, — голос срывается в хриплый стон. — Всегда. Постоянно. Только о тебе…       — И что, у тебя больше никого нет, кроме меня? — его голос лукавый, игривый, но Сатору чувствует: это проверка. Сугуру — тот еще собственник: делить Сатору с кем-то ему совсем не хочется, даже если они уже давно не в отношениях.       — Никого, — выдыхает он. Послушно поднимает руки, помогая Сугуру стащить футболку, и тянет темную толстовку вверх, обнажая чужую кожу. Тут же льнет к груди, расцеловывая. И дышит, дышит, дышит этим убийственным ароматом любви. Это поразительно, как один человек способен одновременно давать кислород и душить.       — Ты сумасшедший, — произносит Сугуру, поднимая его подбородок, чтобы накрыть губы в медленном, томном поцелуе. Его ладонь скользит вниз, ложась на крепкий член, натягивающий ткань домашних шорт. Вырывает из Сатору глухой стон. — Нашел бы кого-нибудь, кто будет тебя по-настоящему любить. Не будет обижать и заставлять плакать, — продолжает Сугуру, мажа губами по скуле, опускаясь к шее и плечам. Заставляет Сатору забыть о том, что такое мыслить, заставляя лишь поскуливать от касаний.       — Нет… Я хочу тебя. Я хочу быть только с тобой… Всегда… — хнычет он, тая от ласк.       — Но у нас ничего не получится, — до одури заботливо, будто Сатору маленький ребенок, который не понимает очевидного. — Мне будет плохо. И тебе будет плохо, — Сатору не замечает, куда исчезает его белье. Просто в один момент осознает, что полностью голый. — Сатору, мы убиваем друг друга…       Сугуру травит всю надежду так же медленно, как и разрабатывает. Льет холодную смазку — специально выставленную на видное место — на пальцы, потом на тугое мышечное колечко. От контраста температур Сатору будто прилетает чем-то тупым по голове, — в полузабытьи он стонет, разводит ноги шире, сгибая колени. Чужие пальцы скользят внутри с влажным, тихим чавканьем. Сугуру вводит, двигает, поглаживая стенки, и шепчет о собственной черствости, мерзости и эгоизме — словно повторяет слова Сатору, когда-то сказанные в его адрес. От возбуждения у Годжо болит все тело. Его выворачивает наизнанку от этих массирующих движений, от слов, льющихся из его рта.       — Ты причиняешь боль всем, — стонет Сатору. Закрыв глаза, он еще ярче чувствует ожоги от губ на ребрах. — Ты говоришь, что любишь, а потом бросаешь. Изменяешь и врешь. Тебе плевать на чувства других! Любовь для тебя — пустой звук. Просто пустой звук…       — Ты прав, я бессердечный и жестокий. Но ты все равно меня любишь? — упоенно шепчет Гето, — и вдруг останавливается. Сатору чуть хмурится, ворочает тазом и наконец открывает глаза — наталкивается на неожиданно робкий, умоляющий взгляд, будто от его ответа сейчас зависит жизнь Сугуру. — Скажи, что ты до сих пор меня любишь!       — Люблю, — выдыхает Годжо, широко распахнув глаза. И тонет в восторге от этой неожиданной уязвимости. Теперь так редко можно ее разглядеть за маской безразличия и насмешки — но она внутри. Жива. Сатору помнит его хрупкое и чувствительное сердце. Он единственный, кому Сугуру его показывал, — потому что доверял. И сейчас доверяет! После сотни анонимных угроз, слитых фотографий, ссор с родителями и неудачных дней он приходил именно к нему. Конечно, во время разрывов мог спать с кем угодно, но на самом деле всегда дорожил только Сатору.       — Конечно, ты меня любишь, конечно, — на лице Сугуру читается болезненное облегчение, он кривовато улыбается, и Сатору не может не улыбнуться в ответ. — Как я мог подумать, что это не так. Боже мой, иди ко мне…       Их поцелуи — мокрые и страстные — распускают в душе сады цветов. Все благоухает, и Годжо хочется навсегда остаться в этом крошечном моменте, когда уже все кончено и еще ничего не начато. Чистый лист — и первый, яркий до рези в глазах, мазок.       Сугуру входит в него с гортанным стоном. Закатывает глаза — как делает всегда, когда ему очень хорошо. А Сатору не может отвести взгляда от его лица. Впитывает блеск глаз и румянец заливший щеки. Игнорирует даже неприятные, тянущие ощущения внизу. Член у Сугуру не маленький, сразу весь не влезает, — но это не страшно. Годжо выдыхает, расслабляется, позволяя Гето на пробу двинуться. Он — его единственный и самый лучший. Сука, Сугуру просто идеален.       — Блять, как я скучал по твоей заднице, — стонет он, медленно, по смазке вставляя до конца. — Такая горячая и узкая… Плевать на все, ради этого я готов снова сойтись, — резко выходит почти наполовину и толкается обратно, громко шлепая по бедрам.       Сатору выгибается в пояснице, елозя лопатками по смятым простыням. Ногами он обхватывает торс Сугуру, кивая тазом, — на их языке это значит: «продолжай».       — Так давай сойдемся, — выдыхает Сатору, впечатываясь в бедра Сугуру самостоятельно. Ему нравится перехватывать инициативу и доводить Сугуру до ручки, до такого безумия, чтобы он трясся от изнеможения. Чтобы забыл собственное имя и все вокруг, — иногда это работало лучше любых разговоров. — И сможешь трахать меня каждый день. Сколько захочешь, когда захочешь, — рывком он хватает Сугуру за лицо, с силой подтягивая к себе. Смеется ему в губы, когда тот теряет равновесие и падает сверху. — Предлагаю всего один раз.       — А ты выдержишь мой аппетит? — игриво смеется Сугуру, устраиваясь поудобнее между ног Сатору. Толкается вперед, намеренно резко и с оттяжкой, вырывая из Годжо протяжный стон.       — Мне еще и не хватит, — выдавливает он. Тяжело трезво мыслить, когда внутри распирает с такой силой, — последний раз они спали месяца два назад, когда Сугуру еще ни с кем не встречался. Невозможно связно говорить — он ускоряется, будто пытаясь выбить дух из тела или вытрясти мысли из головы.       — Да, я помню, какой ты жадный извращенец, — усмехается Гето, придерживая лодыжки Сатору. Он гладит по сухожилиям и целует голени. — Пример всей школы, отличник с доски почета привел меня в парк, — кусает округлую косточку на ступне, намеренно — до боли. — Средь бела дня затащил на неработающий аттракцион, оттопырил задницу и стянул штаны, — сжимает и грубо расталкивает колени. Опускает руки на ягодицы и разводит половинки, оттягивая кожу. Сатору подыгрывает, запрокидывая ступни выше, прямо на рельефные плечи. В школе Сугуру был таким худощавым, а сейчас — капитан университетской сборной. Парень мечты — и что он только нашел в таком нарциссе как Наоя?       — Ты забыл про самое главное, — мурлычет Сатору, ощупывая грудь и крепкие плечи мягкими пятками. Водит туда-сюда, вырисовывая подушечками пальцев невидимые узоры.       — Про то, что ты весь день до этого ходил с пробкой в заднице, или, про то, что ты снял наш секс на камеру и потом прислал мне это видео с угрозой, что подкараулишь где-нибудь, нагнешь и изнасилуешь? — стискивает пальцы на бедрах до синяков и вдруг грубо, со всей силы входит, вырывая из Сатору болезненный стон. Удерживая за подвздошные кости, тянет на себя, игнорируя любые сопротивления.       — Э-это был н-не я, — жалобно скулит он, морщась от боли на каждом толчке. Его задница еще не привыкла, не растянулась, чтобы легко принимать такой размер. Сугуру слишком спешит… Специально — стоит только в уголках глаз появиться влаге, как что-то в глубине его широкого зрачка вспыхивает садистским огнем.       — Отрицаешь? — Сугуру прижимает его колени к груди, заставляя принять неудобную, почти болезненную позу. — Жаль только, я уже знаю, что это был именно ты… — напрягает литые, рельефные мускулы на руках, чтобы придавить, лишая возможном дернуться, и безжалостно вбивается. Сатору только и может, что судорожно глотать воздух, жмуриться и моргать, чтобы подсушить мокрые от слез глаза. Два года назад из-за крошечной ошибки Сугуру узнал то, что ему не следовало, и впал в такое бешенство, что Годжо всерьез был уверен: его убьют. Забившись в угол, весь в слезах и синяках, он чувствовал себя до глубины души преданным. — Два года я жил в аду! Не мог даже выйти на улицу один, — наваливается, обхватывая Сатору в кокон из рук. Его растяжки на такое не хватает… Тяжело… Тяжело! — Сатору, ты знаешь, каково это — каждый день бояться, что тебя подкараулят и изнасилуют?       Годжо сипит что-то нечленораздельное и глядит в безумные глаза с испугом.       — Это невыносимо страшно! — рычит Сугуру и резко выходит, отпуская. — Переворачивайся!       Годжо уже знает, что произойдет сейчас, поэтому выдавливает из себя заискивающую улыбку, хлюпает носом и делает самое невинное выражение лица.       — Что такое? — хрипло выдыхает Сатору, еще пытаясь отдышаться. Он умеет быть ангелом, когда нужно, даже несмотря на боль, потому что знает, насколько это заводит Сугуру. — Хочешь взять меня сзади, как последнюю шлюху?       — Да! Быстрее! — нетерпеливо хрипит Гето. В глазах — пелена похоти, помешанной с неприкрытой яростью. Сатору одновременно в ужасе и восторге от этого взгляда, и пока Сугуру окончательно не озверел, сам поспешно переворачивается на живот. Он разводит колени и выгибается в пояснице. Без пробки с камешком посередине не так эффектно, но Сатору и так выглядит умопомрачительно. По тяжелому, рваному вздоху понимает, насколько Сугуру кроет. Это с ненормальной силой бьет по самооценке, запуская высоко вверх. Сугуру хочет его так сильно, как никого другого. Сатору, блять, готов поставить кон собственные личные данные — он уверен: для Сугуру секс с другими — полная тухлятина.       — Нравится быть единственным, кто видел меня таким? — томно тянет он, оглядываясь через плечо. Ловит пожирающий, потемневший взгляд Сугуру.       — Рыдающим? — стискивает ладонью ягодицу и приставляет головку к припухлой, сокращающейся от нетерпения дырке. — Очень… — одним движением входит до конца, вырывая из Годжо громкий крик. Даже не дает привыкнуть — сразу набирает темп. Протягивает по покрывалам, будто он ничего не весит, и заваливает на грудь, придавливая весом всего тела. Под удивленный писк Годжо зарывается рукой в короткие волосы и решительно тыкает лицом в простыни. Сатору слабо брыкается, пытаясь вдохнуть, но тяжелая рука неумолимо держит.       — Это ты сделал меня таким… — шипит на ухо, с влажным шлепком вгоняя по самые яйца. — Конченым психом. Жестокой, бессердечной мразью, — и пока Годжо задыхается и дрожит, он впивается зубами в загривок. — Но тебе нравится. Ты хочешь быть жертвой. Хочешь, чтобы я заставил тебя открыть дверь, а потом изнасиловал, пока ты рыдаешь, как сучка, — тянет за волосы наверх. Сатору вдыхает громко и судорожно. Тут же давится от глубоких толчков, задевающих нервные окончания, — надсадно кашляет. Плачет и истекает слюной.       Сугуру не трахал его с такой злостью уже давно — сегодня он особенно нестабильный. Этими несдержанными фрикциями он обвиняет Сатору, выносит приговор и сразу наказывает.       Ему больно. Действительно больно. Он думал, Сугуру будет дольше готовить, проявит хоть каплю нежности, побеспокоится о его комфорте. Но Сугуру снова вжимает лицом в матрас и приподнимает за бедро, вынуждая выгнуть поясницу. Его позвоночник отзывается противной, ноющей болью. А он даже не может об этом сказать — только коротко постанывает, когда член входит так глубоко, что на миг кажется: еще чуть-чуть, и пробьет его насквозь. Годжо не нравится. Не нравится так сильно, что он противится, пытаясь оттолкнуться руками и принять другую позу. Но Сугуру крупнее, куда сильнее и явно в ярости.       — А чего это последняя шлюха сопротивляется? — рычит он, но хватку в волосах ослабляет. Разжимает пальцы и Сатору оборачивается, морщась от жара и липкой влаги, покрывших их тела. Впивается злым, обвиняющим взглядом — видит откровенную насмешку, против которой бессилен, — и тут же строит жалобную мину. Хлопает мокрыми, отяжелевшими ресницами, сдвигает брови домиком, всем своим видом умоляя о сочувствии. Сугуру прищуривается, и вдруг меняется: останавливается, выскальзывая наружу, обеспокоено закусывает губу и мягко шепчет: — Что такое? Я делаю тебе больно? — Сатору судорожно кивает и несколько слез срываются с ресниц. Он облегченно улыбается, но лишь до тех пор, пока под тонкой завесой ласки он не замечает нечто иное. Теряется. — Ты так часто мне врешь, что я перестал различать, где правда, а где ложь, — его голос — сладкий, угрожающий шепот. Сугуру аккуратно скользит руками по тонким запястьям, заползает на тыльную сторону ладони и накрывает своей, сплетая пальцы в тугой замок. — Ты же хочешь, чтобы я продолжал, верно?       На лице Сугуру проступает мрачное, зловещее торжество. Сатору глупо моргает, холодея от страха, а уже в следующее мгновение разрывается сиплым, растерявшим высокие ноты визгом. Гето входит без предупреждения — заново растягивая и без того ноющую мышцу до предела.       — Блять, как я скучал по твоим крикам, — выдавливает он сквозь зубы, вдалбливая Годжо в кровать, — сжигая заживо. — Наоя-тян так не кричит, когда я его трахаю, — с наигранной лаской произносит Сугуру. Размазывая сопли и слезы по покрывалам, Годжо надрывно всхлипывает, съеживается, брыкается, пытается перевернуться или хотя бы пихнуть ногой. Но своими порывами к бегству делает больно только самому себе. Член Сугуру таранит его с новой, не терпящей возражений силой. — Он только мило скулит и просит еще и еще. С ним я нежный, заботливый и чуткий…       Слова Гето забиваются в мозг ржавыми гвоздями, зазубринами царапая мягкую, трепещущую душу.       — Замолчи! Хватит! Мне больно! — истерит Сатору, захлебываясь слезами, задыхаясь от острой — уже не только физической боли, но и душевной боли.       — Ах, тебе больно? — издевательски шепчет в ухо. — Чего сразу не сказал? — и замедляется. Он отпускает его затекшие руки и рывком ставит на колени, придерживая за грудь, чтобы Сатору не упал. — Так лучше? — внезапно он входит плавно, потираясь носом о шею. Сатору не решается поверить в эту резкую смену настроения — нервно оглядывается, сглатывает, шмыгает носом и чувствует себя пьяным на карусели: накатывает тошнота и головная боль. — Прости, прости меня, — его губы прокладывают дорожку поцелуев к лицу и слизывают слезы. — Сегодня хочешь помягче? Милая шлюшка Сатору хочет, чтобы о ней позаботились?       — Мгм, — затравленно мычит Сатору. После жестокого рандеву эта поблажка — как колодец с водой в пустыне. Он подставляется под касания, каждое мгновение ожидая подвоха — сейчас Сугуру сорвет эту маску и продолжит его грубо насиловать. Такое бывало не единожды. Но сегодня Сугуру добрый: тянется к его губам и целует, одной рукой притягивая к себе, а другой обхватывая член. Сатору стонет прямо в губы, закрывая глаза от касаний мозолистых, шершавых пальцев на таком чувствительном месте.       — Вот так? — сжимает член у основания и медленно проводит до головки, растирая натуральную смазку вокруг отверстия.       — Да, — робко постанывает Сатору, толкаясь в руку.       — А может, нам как-нибудь позвать Наою третьим? — воркует он прямо в поцелуй, не прекращая движений. Сатору, тонущий в удовольствии, не сразу понимает, о чем речь. — Я бы смог вначале взять тебя, а потом — его. Говорят, самое сладкое — напоследок…?       У Сатору сбивается дыхание — что-то мучительное, полное ревности и боли рождается из глотки.       — Нет! — сквозь всхлип выкрикивает Сатору, пытаясь вырваться. Сугуру движется идеально медленно, мягко касаясь простаты, одновременно сжимает ладонь на члене и прокручивает для дополнительной стимуляции, — натягивает крайнюю плоть, закрывая ей покрасневшую головку и опускает ладонь обратно, растягивая тонкую кожу. Приятно до головокружения, больно до искорок из глаз. — Со мной лучше! Секс со мной гораздо лучше! — хнычет он и ненавидит себя за то, как сломлено, отчаянно звучит его голос.       — Секс с тобой и правда неплох, — соглашается Сугуру. Но это не искренний восторг, а сухая, насмешливая похвала, доказывающая как раз обратное. — Но знаешь, когда любишь человека — это совсем иное… — в темных глазах — плохо скрываемое злорадство. Сатору раздирает от противоречивых, взаимоисключающих чувств — громкое, безудержное рыдание рвется из глотки.       Он тонет бензиновом море. Захлебывается в радужных переливах надвигающегося оргазма. Глотает отраву вместо воздуха — и воет. Сугуру — чудовище: он приносит удовольствие и им же убивает. Каждый раз Сатору хочется оттолкнуть Гето — всадить что-нибудь острое в мягкие ткани и перерезать нить его жизни, а потом и самому вскрыться.       — Ты его не любишь! Ты врешь! Я знаю, ты врешь! — весь в слезах он уже не видит даже лица Сугуру. Лишь чувствует его язык на щеках — он ловит каждую соленую каплю. Неторопливо трахает, проникая так глубоко, что, кажется, достает до самого сердца. Калечит его душу с влажными шлепками.       — Зачем мне тебе врать? — его мягкий голос убивает изнутри, его быстрые движения рукой воскрешают снаружи. Годжо — прекрасная, хрупкая оболочка с черной бездной под ней. — Ты так много раз говорил, что мне плевать на твои чувства… Так почему ты не веришь, что мне реально плевать? — Сугуру не ждет ответа, только снова находит его губы и глубоко целует, лишая возможности что-нибудь ответить. Крупной, налитой от крови головкой трется о простату и быстро-быстро мастурбирует, подводя к краю бездны — безжалостно сталкивает в лапы оргазма. Тело пронзает судорогой — Годжо стонет, содрогаясь в болезненных сладко-горьких спазмах, и изливается на кровать.       — Мне плевать, — специально произносит он в самый яркий, самый уязвимый момент. И вместе с плещущим удовольствием, Сатору тонет в боли. В боли столь огромной, возведенной в абсолют и несправедливой. Так плохо, что аж ломает кости, — до невыносимого приятно разбиться в объятиях Сугуру.       Гето отпускает, когда последняя капля семени срывается на одеяло. Сатору валится на кровать, в последнее мгновение успевая выставить руки. Пытается перевести дух и слышит позади тихие, влажные звуки. Сатору они совсем не нравятся.       — Сугуру, я хочу внутрь! — он резко оборачивается, вцепляясь в руку Сугуру застывшую на члене.       — Ты только что кончил, — недовольно бурчит Гето, отстраняя его ладонь. — Будет неприятно, — произносит с таким видом, будто Годжо сам этого не знает.       Разумеется, он знает. Но ощущает тянущую необходимость — в каком-то искривленном, уродливом смысле ему думается, что если частичка Сугуру останется внутри, это избавит его от одиночества. Сатору жаждет его любви и заботы, но если ему не суждено получить ни того, ни другого — тогда пусть будет хотя бы эта грязь.       — Но я хочу! Прошу… — тянется к нему и, игриво покусывая мочку уха, выдыхает: — Наполни меня своей спермой.       В глазах Сугуру вспыхивает огонек похоти, а из горла вырывается сдавленный вздох.       — Тогда сядь на него сам, — хрипит он и, схватив Сатору опрокидывает на кровать, заставляя его неловко приземлиться сверху.       Лежать на Сугуру приятно — навевает ностальгию по тем счастливым годам, когда он сам просил Сатору забраться сверху. Говорил, что только так чувствует себя в безопасности.       Слишком теплое чувство — Сатору отшатывается от воспоминания, как от огня. Хватает смазку и щедро льет на недостаточно скользкий член Сугуру. Не то чтобы в этом была реальная необходимость — просто Сатору требуется время, чтобы собраться с мыслями.       И вот теперь осторожно садится на бедра Сугуру и, оперевшись одной рукой на его ноги, направляет ствол в себя.       — Не так, — останавливает его Гето. — Повернись ко мне.       Сатору специально отвернулся — ему не хотелось видеть ни его глаз, ни губ. Пусть ужасные слова, которые Сугуру явно приберег на конец, бьют в спину. Но даже этой маленькой вольности ему не дают — Сатору послушно разворачивается.       — Ну же, — криво усмехается Гето, глядя на него будто на зверушку в цирке. Сам захотел — вот теперь не ной, если что-то не нравится, — именно это и значит его взгляд. — Погрей мой член еще немного, раз так хочешь.       Принимать повторно после оргазма всегда тяжело — не хватает главного: возбуждения. Его член полувялый, расслабленный — как и сам Сатору, — колечко мышц пульсирует и ноет, сопротивляясь новому растяжению и боли. Внутренние стеночки податливые, но особенно чувствительные. Пока Годжо преодолевает всю длину до конца, умещаясь на бедрах, он успевает не один раз пожалеть о своем решении.       Сугуру будто чувствует его напряжение, гладит по ногам, и даже не торопит.       — Может, мне начать платить тебе, — рассуждает он, облизывая пересохшие губы. Голос слегка подрагивает от возбуждения — Сатору кажется, он себя сдерживает. — За старания…       Годжо глубоко вздыхает. Напрягается и кивает тазом вверх, начиная движение, — и тут же морщится.       — Для тебя все бесплатно, — сквозь зубы выдыхает он, и с глухим хлопком возвращаясь на место. Нет, с таким темпом он Сугуру не доведет до оргазма.       — Плохая ты шлюшка, Сатору, — смеется Сугуру и притягивает к себе, утыкаясь носом в шею.       — Что ты… — начинает Сатору, но сбивается на полуслове, услышав тихое: «ш-ш-ш-ш». Сугуру велит ему замолчать — и, вместо того чтобы возмутиться, Сатору почему-то подчиняется. Лежит на его широкой груди, вдыхая любимый пряно-древесный запах, и ничего не понимает. Гето медлит — не двигается и лишь водит кончиком носа по ямке над ключицей.       — Я очень долго не мог понять, зачем ты все это делал, — выдыхает он еле слышно и качает бедрами в низкоамплитудном, скромном движении. Сатору хмурится, силясь понять, о чем он, хочет спросить, — но Сугуру снова двигается. И даже таких щадящих, невесомо мягких толчков достаточно, чтобы Сатору измученно уронил голову в изгиб шеи и замолк. — Как можно было творить такое, а потом смотреть в глаза, будто ничего не было, и говорить про любовь.       Придерживая Сатору за талию, Сугуру толкается чуть интенсивнее, вырывая из Сатору рваный стон. Он жмурится, прячась в горячую кожу.       — А недавно я понял, — его ладони успокаивающе скользят по коже. Чувственно, почти любовно. — Не было причины, — шепчет он и, зарываясь носом в шею и тяжело дыша, углубляет толчки. — Не было никакой цели. Ты изводил меня годами просто потому, что мог.       Сатору хочется возразить на эти слова, возмутиться — ведь он не хотел изводить Сугуру. Всего лишь дать повод сойтись — его личные цели всегда были более чем благородны. Ведь Годжо его так любил. Все еще любит!       — Ты знал, что мы уже встречались с Наоей, когда я приезжал в прошлый раз? — голос пробивается сквозь вату мыслей, — и Сатору резко вскидывает голову, встречаясь с Сугуру взглядом. Это же неправда — он точно уверен, что тогда между ними ничего еще не было. Он абсолютно точно уверен, он же слушал их диалоги… Но почему же в глазах Гето нет насмешки, почему он выглядит до горечи честным. — Представляешь, — его ладонь незаметно поднимается к лицу Сатору, ложась на линию челюсти. — Я написал, что пойду спать, а сам поехал к тебе, — зашептал, сквозь частые, резкие, неприятно колющие толчки, сжимая лицо так, что Годжо не может ни отвернуться, ни спрятать глаза. — А утром я встретил его на парах и сказал, что люблю… — в глазах блеснуло вымученное, болезненное удовлетворение. Сатору помнит, что Гето в тот день забыл у него телефон — он думал это везение, но это было наказанием. — И тогда я наконец-то понял тебя, — продолжает он и улыбается, глядя в глаза с такой неподдельной честностью и открытостью, что Сатору давится. Бездна между ними сжалась до трещины, и он будто видит собственное кривое отражение. Темную, лишенную любви фигуру — но Сугуру ничего не знает, Годжо же не такой! — Оказывается, это так легко, — Гето ускоряется, исторгая из Сатору очередной приступ слез. — Обманывать своих близких…       Но и слезы заканчиваются. Сугуру не может кончить так долго и мучительно, что к концу у Сатору уже нет сил даже плакать. Он вяло смотрит в одну точку, уткнувшись в чужую шею, и шмыгает носом. Терпит бесконечные толчки, мысленно умоляя его кончить скорее, — но Гето, будто слышит эти мольбы, специально затягивает пытку. Конечно, это всего лишь его выдумка. Но все равно в глубине души он убежден: Сугуру нравится делать ему больно. Сатору верит в это, даже несмотря на тихий шелест его голоса:       — Прости… я пытаясь… прости…       Сатору чувствует приближение чужого оргазма по ритмичной пульсации внутри. Член Сугуру набухает, вены вздуваются и выступают рельефом, растягивая мышечный валик, а следом — и слизистую. Сатору зажмуривается и, собираясь с силами, сжимается. Так приятнее — ему понравится.       Оргазм накрывает Сугуру тяжелой судорогой. В исступлении он насаживает Сатору на себя, прижимая к потному паху бедрами. Грубо вбивается, наполняя внутренности вязким теплом, и сжимает в удушающих объятиях, судорожно глотая воздух. Вдыхает Сатору в себя, будто его не хватает. Будто жить нет может без его запаха. Не может жить без него самого.       — Я скуч…ал… Т-а… к скуч… а… л… бл…ю… те…л… — неразборчивые звуки ожогами остается на коже Сатору. Он уже не замечает — тело адаптировалось и к боли, и к ласке. Годжо ощущает горячий океан в своей заднице и позволяет себе только облегченно вздохнуть, радуясь, что все наконец кончилось.       Сугуру аккуратно выскальзывает из него, но не отпускает. А Годжо и не пытается выбраться, лежит на горячей груди и ощущает, как из перетруженного, опустевшего отверстия стекает по бедру теплая волна семени. Окутанный во всех сторон теплом, чувствует себя до крайности разбитым. Обычно цель оправдывает средства. Но сейчас даже цель себя не оправдывает — Сатору кажется самому себе еще более одиноким и никчемным.       — Закурить бы, — меланхолично выдыхает Гето, уставившись в потолок.       — В первой полке, ты же знаешь, — откликается Сатору, и скатываясь, трет покрасневшие, сухие, воспаленные глаза.       — Сильно больно было? — Сугуру чиркает зажигалкой, затем поджигает кончик сигареты и прокусывает фильтр, наконец затягиваясь. Шипение горящего табака — как белый шум — заглушает мысли, даря желанную тишину.       — Терпимо, — хмыкает Годжо. Его голос еще слегка гнусавит, но звучит уже звонче. Почти как обычно. Он переворачивается на бок, подпирая рукой голову. — Ты сегодня как-то долго.       Сугуру некоторое время молчит, будто и не услышал, а потом глубоко затягивается, выпуская в потолок облачко дыма. Трудно поверить, что этот человек пять лет назад не переносил запаха дыма и громогласно вещал направо и налево о раке легких.       — Нервы, — наконец отвечает он.

↭

И вот она, бездна

Знакомься. Она смотрит в тебя

И ангелы плачут дождями

По твоей безгрешной душе скорбя

↭

      В этот ночной час время замедляет бег. Сугуру затягивается сигаретой и блуждает по потолку пустым взглядом. Помятый, расслабленный, но очень уставший. Видеть его таким и больно, и тягуче сладко, — Сатору тянется к чужому лицу и, едва касаясь кончиком пальца, обводит контур профиля: острый подбородок, дымные припухшие губы, аккуратный нос, мягкий изгиб переносицы и плоский лоб.       На прикосновения Гето реагирует с запозданием — вздрагивает и косится на Сатору. Но его движениям не препятствует.       — Стало легче? — Годжо кивает на сигарету и продолжает путешествие — спускается пальцем к острой скуле. Если присмотреться, можно разглядеть, насколько углубились тени под глазами и как заострился уголок челюсти. Сугуру выглядит подавленным и несчастным, близким к точке невозврата больше, чем когда-либо.       — Только хуже, ненавижу сигареты, — он брезгливо морщится, пока гасит окурок, размазывая по коробочке черный пепел, и медленно, будто это действие требует от него неимоверных усилий, ловит пальцы Сатору. Держит его ладонь, глядя прямо в глаза. Годжо так отчетливо видит эту муку выбора — прижать ближе или оттолкнуть. Он не может решить так долго, что, кажется, вот-вот заплачет.       — Ненавидишь, но все равно куришь, — ты очень странный, — мягко произносит Сатору. Он хочет Сугуру помочь — и поэтому укладывает свою ладонь на щеку и слабо улыбается. Но Гето отвечает на ласку не ответной улыбкой. Он зажмуривается и, прижав к себе бледную ладонь, издает какой-то задушенный звук. Если честно, он напоминает Сатору дрессированного песика всегда неизменного в своих привычках. Сугуру воображает себя диким зверем, гуляющим на свободе, — но он — домашний пес. Бегает, где и сколько захочет, но рано или поздно все равно возвращается к своему хозяину.       — Думаю, тебе уже пора, — Сугуру мгновенно распахивает глаза. Смотрит так широко и растерянно, что Сатору едва сдерживает ликование. Когда он рядом, то уничтожает личность Сатору, ворошит его старые загноившиеся раны, пытает, нашептывая про Наою, напоминая, что у них ничего не выйдет. Но, несмотря на это, поиграв с очередным мальчиком, он снова и снова возвращается обратно. Годжо всегда пускает своего неверного, но до боли преданного любимого, — правда, никогда не говорит, как надолго.       — Но почему? — с заметной нерешительностью спрашивает Гето и хмурится. Сатору еще никогда не выгонял его сразу после секса.       — Я попросил Секо вернуться через три часа, — он качает головой и подбирается поближе — нависая сверху. С грустью смотрит в напряженные глаза. — А еще я не хочу спать с человеком, который находится в отношениях с другим парнем, — выходит обреченно, с печалью и сожалением, которые наглухо покрыли его окровавленное сердце. — Я вызову такси, — и поднимается с кровати, даже не удостоив его поцелуем.       — Попросил Секо? Сатору, о чем… — все понимает и осекается, резко подаваясь вперед. Садится на кровати, недоверчиво глядя то на него, то на свою одежду. Наверное, он размышляет, где на этот раз спрятан трекер. Все банально — в телефоне. — Уже за полночь, меня не пустят в общежитие! — раздражение в его голосе перерастает в явное отчаяние, лаская слух.       — Я вызову к Наое, — пожимает плечами Сатору.       — И куда ты закажешь? Я даже не знаю его адреса! — вспыхивает Сугуру, сжимая губы в тонкую полосу.       Они буравят друг друга взглядами, пока суть предложения не доходит до Сугуру. Его румяное лицо заметно белеет, приобретая мертвый землистый оттенок.       — Ты следил за ним… — его глаза расширяются. Он смотрит на Сатору, словно ждет отрицательного ответа, а когда не дожидается — закрывает лицо руками и начинает истерично смеяться. В уголках его глаз выступает влага, и он стирает скупые слезы, дрожа всем телом от горького веселья. — Ну конечно… Вот, значит, кто его новый интернет-друг! Я должен был понять сразу, что это ты…       — Я проверял его только потому, что волновался за тебя, — недовольно выдыхает Сатору, скрещивая руки на груди. Реакция Сугуру слишком яркая и странная — и это ему совсем не нравится.       — Но ты не умеешь просто! — Гето неожиданно вскакивает, делая два угрожающих шага навстречу. — Я знаю, какой ты! Сначала втираешься в доверие, прикидываясь добрым, а потом по кирпичику разрушаешь своей жертве жизнь. И тебе плевать, насколько человеку больно, страшно, плохо — главное, что тебе было весело! Эдакий божок, играющий простыми смертными!       Слова Сугуру ранят. Каждое из них — острое, с рваными, колючими гранями — режет прямо по сердцу. Сугуру всегда преувеличивает! Каждый раз — ведет себя так, будто Сатору на самом деле пытался разрушать его жизнь. Будто он сумасшедший психопат, думающий только о себе. Но Сатору, может, и перешел грань — позволил ему вмешиваться в жизнь Сугуру, — но никогда и никому по-настоящему не вредил. Он всегда заботился — и не заслуживает такой ненависти и злобы.       — Хватит! — выкрикивает Годжо, в отчаянии скалясь, как дикий зверь. — Каждый раз ты приходишь и мстишь мне! Я извинялся сотни раз, но ты хочешь большего — ты хочешь, чтобы я страдал. Вечно помнил о тебе! — Сатору, подхваченный ветрами возмущения и обиды, что годами гуляли в сердце, делает шаг к Сугуру. — Если, как ты сказал, я разрушил твою жизнь, тогда почему ты возвращаешься? Почему постоянно просишь тебя впустить?       И под его напором Гето пятится, глядя на Сатору с искренним испугом. Теряет весь свой пыл и молчит. Ну конечно, он всегда молчит, когда задаешь прямые вопросы.       — Не делай ему больно, — лишь сипит он.       — Этот Наоя тебя не достоин, — едва слышно цедит Сатору, сплевывая слова, словно горечь на языке. — На самом деле ему плевать на тебя.       — Какая жалкая манипуляция, — неуверенно шепчет Сугуру. Встревоженный — нервно перебирает в пальцах пряди волос и смотрит в сторону.       — Год назад ты рассказал, что был жертвой сталкера, — Годжо качает головой. — А потом на ваш поток перевелся Наоя. Ты разве не замечал, что он повернут на маньяках и обожает страшные истории? Сталкеры и их жертвы его особенно влекут, — бросает он с презрением, морща нос.       — С чего ты это взял? — Сугуру закусывает губу. — Ты ему угрожал? Или взломал его телефон? А может залез к нему домой? Как ты это узнал? — поднимает глаза, испуганно глядя на Годжо. И при виде этого выражения лица Сатору хочется его ударить. Не должна любовь всей его жизни, она же по совместительству главный мучитель, палач и убийца, смотреть так жалко из-за какого-то Наои.       — Зашел в плейлист на его странице, а потом просто спросил, — отвечает Годжо и закатывает глаза так глубоко, что в теории мог бы рассмотреть свой мозг. — Ты из меня делаешь какого-то монстра…       — Я просто знаю, на что ты способен, — шепчет Сугуру. — Ты пытаешься настроить меня против него. Ты врешь. Ты же все время врешь… Я тебе не верю.       — Ладно, — пожимает плечами Сатору и оглядывает свою небольшую комнату, освещенную светом ночника, имитирующего уходящее солнце. Штаны Сугугу валяются на полу, а толстовка с футболкой скомкались где-то у изголовья кровати. — Ты будешь одеваться? — слова будто жалят Сугуру — он глупо моргает.       — Ты отправишь меня к человеку, которому, по твоему мнению, плевать на меня? — он недоуменно хмурится. Кажется сейчас таким потерянным и беззащитным, словно щеночек. Сатору питает к щенкам особую любовь, а вот Наоя — точно нет. Если Сугуру все еще не понимает, что Сатору создан для него, что только он способен его по-настоящему любить, то Годжо готов это продемонстрировать. Даже если ради этого придется сперва его выгнать.       — А ты рассчитывал остаться на ночь? Сугуру, ты уже целый год приходишь, когда хочешь, делаешь, что хочешь, и удивляешься, что я реально могу сказать «нет»? То, что во время секса я называю себя шлюхой, еще не значит, что я ею являюсь.       — Но ты же меня любишь… — Сугуру так забавно не понимает, что Годжо становится его жаль. Ему жаль той самой фальшивой жалостью, когда видел, к чему все катится, предупреждал, а тебя не послушали — все случилось, как ты и говорил, и нужно найти слова поддержки. Сатору подходит ближе.       — Люблю. Но сегодня я выбираю себя, — он слабо улыбается. Отказывать Сугуру — все равно что напиться успокоительными: пьешь одну за другой и не знаешь, что впереди — то ли боль отступит, то ли накатит тошнота и придет смерть.       Глядя на лицо Сугуру, бьющееся от его слов на куски, Годжо кажется, что все зря — и он умрет.       — Ты не можешь выбрать себя! — взрывается Сугуру, наливаясь мокрой, соленой злостью. Стоит продолжить сопротивление — и выйдет из берегов. — После всего, через что ты меня заставил пройти, ты не имеешь права! Я никуда не уйду!       Какой упертый… Сатору поднимает глаза в потолок, пытаясь подавить вспышку раздражения. Он делает это только ради Сугуру. Так почему нельзя понять по-хорошему? Ладно, раз так не выходит — значит, будет по-плохому. Он тянется к телефону, набирая короткий номер, способный решить проблему. Пальцы, как назло, дрожат.       — Кому ты звонишь? — растерянно выдыхает Сугуру, в одно мгновение оказываясь рядом. Нависает над ним, заставляя Годжо сжаться от неясного страха. Его тело предательски помнит злость Гето. Оно помнит боль от каждого его удара в приступах бешенства.       — Вызываю полицию, — он вкладывает в голос всю непоколебимость, опаляя Сугуру фальшивой уверенностью. Гудки обрываются, и из динамиков раздается шуршащий голос оператора: «Здравствуйте, что у вас случилось?»             Сугуру будто теряет последнюю опору. Если до этого он не верил в реальность происходящего, то теперь осознает всю серьезность ситуации. Загнанно косится на дверь и не пытается сохранить лицо: оно искажается, будто от боли, — от смеси эмоций, имя которым — ужас. Он резко хватает Сатору за запястье, сдавливая с такой силой, что, кажется, сейчас сломает кость. Годжо шипит от боли, лихорадочно выкрикивая:       — Человек не хочет уходить из моей квартиры и пытается… — его крик обрывает ладонь, намертво прижавшаяся к губам. Сугуру безжалостно затыкает ему рот, стискивает в объятиях и вырывает телефон из ослабевших пальцев. Пока Сатору мычит и дергается, он нажимает на отбой и швыряет мобильник на кровать. —Ссс… у.. к-к.. атпу.. ссст..! — вырывается, пытаясь укусить ладонь.       — Перестань, пожалуйста… — голос Сугуру хрипит — сплошная слабость. Жаль его хватка не такая: она стальная и мертвая настолько, что хочется травить, мучить и убивать. Это ощущение беспомощности отбрасывает в прошлое — в отвратительные, леденящие мгновения, когда Сугуру выходил из себя, превращаясь в животное. Помнится, даже появление Сёко не всегда могло его успокоить.       — Отпусти меня, — шипит Сатору, стоит чужой ладони освободить его рот. Прямо сейчас он ненавидит, что желал этой встречи. Что два месяца подряд каждый вечер вглядывался в телефон и надеялся, что эта проклятая точка на экране двинется в его сторону.       — Обещай, что не позвонишь снова… — умоляет Сугуру. Его темные глаза блестят и мутнеют, наполняясь влагой.       — Обещай, что уйдешь… — в его голосе — никакой мягкости, Сатору сыт по горло.       Четыре с половиной года назад Сугуру обнаружил в доме своих родителей маленькую камеру и два жучка для прослушки. Перепугался и сразу же рассказал все ему, а Сатору признался, что он оставил их — чтобы получить доказательства жестокого обращения с детьми. Гето был очень зол, — видимо, тогда ему нравилось делить квартиру с алкогольной комой. Он бросил его тем же вечером — и Сатору чуть с ума не сошел. А потом он остыл, вернулся — и Годжо от счастья хотелось рыдать.       — Нет, прошу, — шепчет Сугуру и вдруг роняет голову ему на плечо, пряча лицо в ключице, — обжигает горячими слезами кожу и ослабляет хватку. Сатору, почуяв близость свободы, тянется к ней, пытается отойти, но Сугуру дергается за ним, стекая вниз. Валится прямо на колени. — Не могу больше. Я больше просто не могу…       Он плачет, мелко подрагивая, и цепляется за голые ноги Сатору.       Они спокойно встречались жалкие четыре месяца, а потом Сугуру нашел новый повод для ссоры — он взбесился, заметив, что Годжо читает его переписки и удаляет чужие сообщения. С грандиозным скандалом, с криками про нарциссизм, гиперконтроль и с обещаниями: «больше никогда и ни за что!» они расстались на долгие два месяца, а сошлись одним апрельским утром — когда у Сугуру появился сумасшедший сталкер и ему стало страшно ходить в школу одному.       — Ну хватит, Сугуру, — укоряет Годжо, но мягче, чем стоило бы. Он кладет ладонь на опущенную голову и гладит по черным волосам, перебирая шелковистые пряди. А Гето — послушный пес — льнет к этим касаниям, омывая бедра Сатору в соли. Целует его кожу, как мощи святого.       Сатору иногда бывало стыдно, что он позволил влезть в их отношения ему. Но чаще, Годжо был благодарен. С теплотой в сердце он вспоминает, как мог часами висеть на телефоне, слушая, как Сугуру всхлипывает, мечется к двери, чтобы в сотый раз проверить замки, пытается уснуть, умоляя не класть трубку. Это было так замечательно: гладить Сугуру по плечам — рыдающего, рвущего собственный волосы — после слитых в городские паблики интимных фотографий, ночных звонков с угрозами и того самого видео из парка. Сатору был всегда рядом — стирал слезы со смуглых щек и шептал, что все будет хорошо. Он не знает, зачем продолжал, почему дал ему полную свободу и разрешил писать, что вздумается, — но помнит, насколько ближе они с Сугуру стали. Гето начал ему доверять так сильно, держал за руку, когда Сатору провожал его домой вечером, так крепко, ловил каждое его слово, будто оно последнее во время панических атак.       — Не прогоняй меня, — умоляет Гето. Звучит, настолько убито и сломленно, что Сатору невольно хочется приласкать. Обнять и долго-долго успокаивать, а потом целовать, будто последних лет никогда не существовало. — У меня, кроме тебя, больше никого нет.       В этом чужом городе, где у них рядом ни родственников, ни друзей детства, они держались друг за друга особенно крепко. Гето еще не знал, кто скрывается за маской трагедии, и сам настоял на одной квартире. Снимать вдвоем было недешевым удовольствием — и они нашли соседку. Но даже Сёко за стеной оказалась не помехой их счастью — то было чувственное, полное любви и взаимопонимания время. Не было ничего правильнее совместного быта и объятий по ночам. А потом Сугуру расслабился и решил, что Годжо ему больше не нужен. Появились новые друзья из универа, какие-то вечеринки, прогулки после пар — и все это уже без его участия. Гето, как выяснилось, было совершенно плевать на его чувства — он отказался что-либо менять.       — У тебя есть Наоя, — выдыхает Сатору.       С Сугуру лучше всего работал кнут — язык угроз. Каким бы добрым ни был Годжо, этот человек слушался только будучи прижатым к стенке. Пришлось надавить.       Маска комедии был мастером своего дела. Наблюдать, как сбивается дыхание Сугуру и растут зрачки при виде фотографии — на ней Сугуру шел домой один, заткнув уши наушниками, — было до дрожи приятно. А успокаивать Гето, уверяя, что это всего лишь фотография, было еще приятнее. В такие моменты Сатору, выросший в детском доме, ощутимее всего понимал, что такое любовь — плачущий Сугуру порождал в нем целый апокалипсис эмоций, дикое чувство любви и жгучее желание заботиться. Слезы были его самым смертоносным оружием.       — Ты сказал, что ему плевать, — всхлипывает Гето, впиваясь пальцами в бедра Годжо. Еле держится даже в таком положении — отступи — и бывший рухнет на пол.       Сугуру будто подменили два года назад. Стоило ему узнать правду — и все рухнуло: в мгновение он стал жестоким и язвительным. Безжалостно топтал чувства Сатору, уничтожая все хорошее, что было между ними. Сжигал сердце Годжо дотла, издевался над ним и демонстрировал, как глубоко презирает. Валял в грязи, чтобы потом, пачкаясь сам, приползти на коленях обратно, умоляя впустить. Уже как год сам. Без мольб, манипуляций и подталкиваний: после того, как Сугуру нагло на весь универ рассказал про свой опыт, Сатору больше не рискует первым выходить на связь, опасаясь за свою репутацию. Он бездействует, пожиная плоды многолетнего труда.       — Называй вещи своими именами. Это сказал лжец, — с затаенной обидой, концентрированной и ядовитой, выплевывает Сатору. Но не может отрицать, как скручивает органы, как мутит его рассудок от каждого вздрагивания в ногах.       — Пожалуйста… Если ты меня выгонишь, я покончу с собой… — сипит Сугуру. И начинает целовать внутреннюю сторону бедра. Многозначительно поднимается губами выше. И от этих касаний, его позы, мокрых слипшихся ресниц и слепой нужды в глубине зрачка — Сатору шумно сглатывает. Его член, еще недавно совсем вялый, твердеет, поднимаясь, как стрелка часов. Самое время испортить их планы.       Сугуру поднимает глаза — красные, с лопнувшими капиллярами на белках, влажно блестящие. Он приникает щекой к бедру и гулко выдыхает. Горячий воздух обжигает бедра и несется выше, касаясь главной уязвимости любого мужчины. Изо рта рвется стон.       — Сугуру… — голос Годжо хрипит — не протест, а обнаженное желание. Он не пытается остановить Сугуру — а будто просит продолжить. Гето понимает — благодарно трется носом о ногу, кончиком прокладывая дорожку ближе к паху. Без стеснения вытягивает язык и облизывает набухшие яички, всасывает в рот тонкую кожицу. — Это не изменит моего решения… — но чужие губы без остановки ласкают, слабо покусывая, пока дыхание Годжо не становится прерывистым, а член твердым и влажным на конце.       — Умоляю… Я не выдержу… я сброшусь прямо с крыши твоего дома, — Сугуру скользит языком выше, вылизывая линии вен, и медленно обводит головку, прослеживая уздечку. Смотрит на Сатору снизу вверх. Эти блядские, умоляющие глаза убивают. Шлюха здесь только Сугуру — готов отсосать за возможность остаться. Доводит Годжо до грани — берет головку в рот, посасывая. И все это абсолютно без помощи рук.       Сугуру действует аккуратно и неторопливо, будто боится все испортить. Мерно качает головой, обволакивая ствол в слюне до половины. Косит взгляд наверх, как самая настоящая порнозвезда. Сатору млеет, пальцами стирает слезы со скул Сугуру — и пробует на вкус. Горько-сладкие, как и сам Гето.       А в это время любовь всей его жизни насаживается на член все глубже и глубже. Исключительно по своей воле — Сатору дает ему самому решать, как умолять остаться. Сугуру не упускает возможности. Тяжело дышит в коротких паузах и обхватывает Сатору за ягодицы, ища опору. Он ускоряется, хмурясь от натуги, и языком вырисовывает на стволе замысловатые узоры.       — Наоей ты так же отсасывал? — колкость слетает с языка нечаянно. Сатору запускает руку в черные, блестящие волосы — сжимает пряди в кулак и несдержанно толкается вперед, ударяясь членом в горло. Просто они с Сугуру слишком похожи — любят издеваться друг над другом и провоцировать, любят меняться ролями и заставлять плакать, любят причинять боль, чтобы потом успокаивать. Любят ненавидеть друг друга, травить любовь и убивать в себе все человеческое.       Гето морщится, впиваясь ногтями в кожу, и давит, пытаясь отстраниться. С неудовлетворенным рыком Годжо покидает мокрую, так и просящую вставить поглубже глотку.       — Что?       — У нас ничего не было, — жадно глотнув воздуха, хрипит Сугуру. — Я просто издевался. Правда… — глаза честные, Сатору не различает в их кровавом блеске обмана.       — О, так ты хранишь мне верность? — восхищенно вздыхает он и разжимает кулак, теперь ласково перебирая пряди. — Такой славный…       Резкий щелчок замка входной двери прерывает их. Сугуру испуганно дергается, но Сатору придерживает его за голову.       — Продолжай, мне очень хорошо, — нежно просит он и кивает. Сугуру, опасливо оглядываясь на незакрытую дверь в комнату, все же приоткрывает губы, позволяя головке скользнуть обратно.       — Сатору, я же просила тебя закончить раньше, чем я вернусь, — недовольно бурчит Сёко с порога. А Сугуру непроизвольно напрягается, до звездочек перед глазами сжимая губы на половине длины.       — Прости, он скоро уйдет, — бросает Сатору. Выражение лица Сугуру в этот момент — лучшая часть вечера. Это искреннее изумление с членом во рту. Сатору аж хочется запечатлеть на фото.       От переизбытка эмоций Сугуру с хриплым, чавкающим звуком давится, отшатывается и надсадно кашляет, пытаясь отдышаться.       — Или останется на ночь, мы еще не решили, — весело протягивает Сатору. В глазах Гето мгновенно вспыхивают искры возмущения и недовольства — не нравятся ему такие заигрывания. И чтобы заглушить эти эмоции, Сатору гладит его по щеке, а затем тянет на себя, тыкаясь разбухшей головкой в губы. Сугуру противится, напряженно косясь в бок, но стоит только многозначительно приподнять брови, как сдается.       — Хоть бы дверь закрыли, извращенцы, — фыркает Сёко, без труда распознав причину кашля. Ее аккуратная поступить достигает их комнаты, лязгает дверная ручка и с громким стуком дверь захлопывается. Что-то неразборчиво пробормотав, соседка удаляется.       — Она ни капли не изменилась, — выдыхает Сугуру и берет сразу на половину. Сатору задушено хихикает, окунаясь в горячий, влажный, удушающий рот.       — Если бы она узнала, что здесь именно ты, поверь, она была бы в ярости, — стонет Сатору, еле соединяя слова в осмысленные предложения. В Сугуру так хорошо, что даже кончать не хочется.       Гето не отвечает — лишь кидает быстрый вопросительный взгляд. Объективно не лучшее время для таких разговоров.       — Да плевать, что она думает о тебе, глав-н…~о˖.ೃ.е…~ — голос срывается на неразборчивые, высокие постанывания, когда Сугуру позволяет ему войти до конца. Касается носом его лобка и начинает быстро двигаться в низкой амплитуде. — Сუ~✧г…-у⭑у~р.°у~у…       Можно умереть и воскреснуть. Можно превратиться в двоичный код, — рядом с Сугуру он — взрыв цифр, но перед его глубокими глазами и горячим ртом он — ноль. Дрожит и непроизвольно двигает бедрами, сжимая пальцы на копне черных густых волос. С громкими чавкающими звуками Сугуру ведет его на вершину — на самый пик.       — Ско~✧о⟡ро, ско~о~о…˖~ро༶~, — лепечет он, прерывисто дыша. Царапает ногтями затылок Сугуру, до дрожи напрягая пальцы. Вдавливает голову Сугуру себе в пах и с высоким, мяукающим стоном кончает. — Про~гლოೃти, про~шу༝…       Сперма льется в горло, и в ответ гортань сокращается. Сугуру не может вдохнуть, судорожно пытается отпрянуть — головка мажет по языку, и последняя череда выстрелов заливает весь рот. Он морщится от омерзения и тут же зажимает губы рукой, содрогаясь от рвотных спазмов.       — И сможешь остаться, — сипло добавляет Сатору, поглаживая затылок, который только что сам и исцарапал. Его еще слегка потряхивает после оргазма, но сознание возвращается. Видеть, как Сугуру замирает на мгновение, зажмуривается, сильнее прижимая ладонь к губам, — завораживает.       С усилием воли Сугуру громко сглатывает — и тут отрывает руку, хватая ртом воздух, словно не может надышаться. Облизывает распухшие, ярко-красные губы. У Годжо на душе все поет — Гето такой послушный песик, слушается своего хозяина.       — Умница, Сугуру, — Годжо довольно похлопывает его ладонью по щеке. Отходит, высматривая в беспорядке на кровати свои трусы. — Можешь остаться — заслужил.       — Сатору, — едва слышно говорит Сугуру, не поднимая глаз от пола. — Твое предложение… Если ты… — он запинается, нервно кусая губы. — Если это правда и Наоя… Я… я не против, — выдавливает он наконец. Только тогда поднимает на Сатору полные тягучей усталости и бессилия глаза и вроде пытается улыбнуться.       — Сойтись? — Сатору вздрагивает, оглядывается, не веря своим ушам. Неужели его услышали? Сугуру не против? Действительно? Годжо чувствует себя так, будто умер и попал в рай.       — Хуже мне все равно уже не будет, — выдыхает он и медленно, рваными, тяжелыми движениями поднимается на ноги. — Принесешь воды?       — Конечно, — Сатору сияет. Быстро натягивает белье и футболку. Все пошло не по плану, но Годжо в полном восторге. Нужно как можно быстрее отправить ему сообщение.

↭

Повисший на кольях

Теряющий артериальную кровь

Банальная рифма до боли

Ты точно запомнишь

А вот это любовь

↭

      Сатору наполняет водой большой стакан из красного стекла, кажется, целую вечность. Вода льется шипящим потоком, булькает, пенится — словно кровь из перерезанной артерии. Радость внутри хлещет с той же силой. Годжо от переполняющего его счастья хочет закричать. Но вместо этого он лишь улыбается во весь рот и закрывает кран.       У двери Сёко он слышит тихое гудение музыки. Соседка явно не захотела испытывать судьбу и надела наушники.       — Принес, — щебечет Сатору и отпивает глоток, толкая дверь в комнату. Заходит в полумрак, прикрывая за собой дверь, — и улыбка спадает с его лица. Профиль Сугуру озаряет холодный свет экрана телефона, вырывая из темноты напряженные черты. Широкие глаза, а в них отражение нескольких сообщений и фотографии. Блики скачут по коже — его руки дрожат. — Ты что творишь? — голосовые связки не слушаются. В его интонации вместо возмущения — сплошная паника. В руках Сугуру — его телефон. Сатору, похоже, совсем не учится на своих ошибках: в первый раз спалился на переписке и сейчас…       — Почему ты настаивал, чтобы я поехал к Наое? — хрипит Сугуру. Его дыхание учащается, становясь поверхностным. — Чтобы на месте меня встретил твой дружок? — он резко разворачивает экран, демонстрируя фотографию связанного крашеного паренька. Его лицо все в слезах, а волосы намотаны на кулак. Удивительно, Наое слезы вообще не идут — полная мерзость.       Под фото — приписка: «Пытался сбежать, сученыш, пришлось связать»       Годжо только сильнее стискивает в пальцах стакан. Хмурится, сглатывает вязкую слюну и молчит. Ему нечего сказать — и остается лишь исподлобья смотреть на Гето, пытаясь выглядеть увереннее. Показывать страх категорически запрещено.       — Чего ты молчишь? — рычит Сугуру, стремительно оказываясь вплотную. Сатору машинально дергается, расплескивая воду, и выпускает стакан из рук. Оглушительный звон разбитого стекла проносится по комнате — Сугуру хватает Годжо за волосы, оттягивая голову назад. В глазах — знакомая злость, то холодное бешенство, когда он думает не что ударить, а как. Это страшнее любой другой злости — именно в этом контроле скрыто больше всего жестокости.       — Все… не так, — выдавливает Сатору, морщась от боли. Хватается за чужие руки, надеясь, что Сугуру не выдерет ему все волосы. Гето словно вовсе не замечает его борьбы — хуже не придумаешь.       — А как? — фыркает он. Приподнимает брови в неестественном, натянутом изумлении. — Может, скажешь, что не знаешь, откуда у тебя эта переписка? Снова кто-то подставил?       — Знаю! Отпусти — и я объясню, — шипит Сатору, пытаясь извернуться, чтобы облегчить давление. — Сугуру! Пожалуйста! — умоляюще заглядывает ему в глаза.       — Давление на жалость тут не поможет, — низко, и до дрожи в коленях спокойно выдыхает Сугуру. От этого тона хочется сжаться в комок и спрятаться в самую неприметную, крошечную дыру. Забиться под пол — туда, где тяжелая рука Сугуру его не достанет. — Говори… — сильнее сжимает кулак в волосах, вырывая сиплый стон. И вдруг бьет в живот — это уже не допрос, а самая настоящая пытка.       — Он не должен был никак вредить Наое! — выкрикивает Сатору. Слезы собираются в уголках глаз и срываются на пол, смешиваясь с разлившейся водой и осколками стекла. — Просто припугнуть, чтобы он тебя отшил! Честно! — Сатору дурно — ему нельзя прямо упоминать его. Они, строго почитающие божество конфиденциальности, по договору, подобному клятве на крови, не прикасаются к личным данным друг друга. — Я не вру!       Сугуру слушает внимательно, щурится, выискивая что-то на его лице. Сатору понятия не имеет, что тот хочет найти.       — Пожалуйста, я не хотел ничего плохого, — мямлит он, стараясь позорно не разрыдаться. Сугуру передергивает, будто слова — не шепот, а выстрел у самого уха. Сатору в чем-то ошибся — и теперь наблюдает, как глаза возлюбленного затягиваются дымкой безумия. Когда в челюсть прилетает первый удар, Годжо взвизгивает. — Стой! Перестань! Пожалуйста! — кричит он, пытаясь вырваться, прикрыть лицо руками, сбежать…       — Не хотел ничего плохого? — ревет Сугуру, хватая за запястье, — безжалостно выворачивает руку. Годжо надрывно всхлипывает, пытаясь отбиться ногами. Шансов против у него мало — Сатору, конечно, тренировался вместе с ним, но не как Сугуру — не каждый день. Разница в физической силе между ними колоссальная. — Это же он обещал меня изнасиловать, да? Думаешь, теперь смог бы? — бьет по лицу, до россыпи искорок перед глазами. Бьет в живот, до позыва тошноты. Бьет, заваливая на пол. Бьет. И снова бьет. Сатору кричит, Сатору плачет, Сатору размахивает руками в ответ. Лишь случайно попадает по губе — но ничего не видит из-за сплошной пелены слез.       — Прости! Я больше не буду! Клянусь! Я больше не буду!       — Врешь! — Сугуру дергает за плечи — голова уходит вверх и с глухим стуком врезается в дерево пола. На мгновение перед глазами все гаснет, а потом громкое рыдание разносится по залитой красным светом комнате. Лицо Сугуру в этом кровавом зареве искажается — Сатору, сквозь слезы, видит на нем удовольствие. Вдруг чувствует чужие руки на своей шее. Плохо соображая, сам не замечает, как его собственные ладони обхватывает поверх.       — Су…-у… г…ру… — натужно хрипит он. — Ост…ано…вись, ты меня зад…ушишь… — кашляет, пытаясь сделать вдох, и изгибает рот в кривой, мучительной гримасе.       — О да-а, я задушу тебя голыми руками, — наклоняется ближе, выдыхая прямо в дрожащие, хватающие кислород губы. — Сатору, я же не делаю ничего плохого? — целует, грубо вторгаясь языком, пока теряющий сознание, отчаянно борющийся за жизнь Годжо царапает монолитные ладони. Вкус поцелуя оказывается ослепительно ярким — в его умирающем тебе он взрывается, впиваясь иглами под кожу. Его знобит. Все пульсирует. Скоро это прекратится.       Оторвав тяжелую, непослушную руку от чужой ладони, Годжо врезается пальцами в стекло, рассекая кожу до крови. Напрягает каждую мышцу, нащупывая подушечками пальцев поверхность пола. Неуклюже елозит между мелкими осколками, пачкая дерево в красный. Он ищет хоть один крупный осколок — находит и судорожно сжимает в ладони, даже не чувствуя боли. Ощущая, как яд с губ Сугуру пропитывает его губы, он замахивается и ударяет. Проводит осколком где-то в области живота, не может остановится и мажет ниже. Сугуру орет от боли прямо ему в рот — дергается, разжимает пальцы и валится в лужу воды и стекла, заходясь воем.       Воздух врывается в горло волной обжигающей боли. Сатору громко, надрывно закашливается — он не знал, что настолько любит кислород. Его вкус оказывается сильнее любого поцелуя Сугуру — Годжо дышит и дышит, все еще сжимая в руке окровавленный осколок стекла.       — Бл…я-я-ять… — шипит рядом Гето, зажимая рану где-то у тазовых костей. Хнычет, жмурясь от боли.       Сатору приходит в себя волнами. Трогает свое разбитое лицо, растирая кровь — ноющая боль сейчас кажется второстепенной и неважной. Переводит на Сугуру растерянный взгляд — и опускает глаза на свою порезанную ладонь. Он отчетливо видит, как стремительно чернеют боксеры Сугуру, как пропитывается влагой низ футболки. Черная, будто нефть, жидкость медленно поглощает лужу воды.       — Я тебя ранил? — Годжо хлопает глазами. Адреналин пляшет под кожей, и ему одновременно жарко и холодно. А еще ему страшно — но по-новому, иначе, чем когда-либо раньше.       — Ты мне, кажется, артерию перерезал, придурок, — выдавливает сквозь зубы Сугуру, жмурится изо всех сил, стискивает пальцы на отвратительно-мокрой ткани и глухо шипит.       Говорят, если перерезать артерию, человек умрет за три минуты. Сатору не мог перерезать ему артерию — он просто не мог прицелиться настолько точно, чтобы лишить кого-то жизни. Не просто кого-то — а Сугуру!       — Я п-позвоню в с-скорую, — язык не слушается, все тело его не слушается. Сатору неуклюже опирается на руки и пытается встать — его ведет в сторону. Почти падая, он все-таки поднимается на ноги. Но почему они не держат? Почему так и норовят подогнуться?       — Они не успеют…       Сугуру теряет кровь и бредит. Его нельзя слушать. Сатору продолжает искать телефон, метаясь взглядом по полу, — ощущает лапы подступающей истерики.       — А, вот он! — судорожно выдыхает и падает на колени, протягивая руки к лежащему на полу, выброшенному Сугуру телефону.       — Они не успеют! — настойчивее кряхтит Гето.       — Успеют! — выкрикивает Сатору сквозь всхлип, и не может сдержать оглушающе громкого, похожего на вопль рыдания.       Пальцы дрожат, экран слепит глаза, но Сатору пытается ввести пароль — и дважды промахивается с цифрами.       За дверью слышится какая-то возня. А потом настойчивый стук на мгновение останавливает сердце Сатору.       — Гето, если ты снова его ударил, я вызову полицию, — голос Секо тяжелый и предупреждающий. — Сатору, с тобой все хорошо?       Годжо судорожно оборачивается — прямо на распластанного на полу Сугуру, будто прося разрешения ответить. Но Гето только приподнимает брови, обреченно улыбаясь. Даже не смотрит в ответ, предоставляя Сатору уродливую возможность самому решать.       — Все хорошо, — фальшиво тянет Сатору. Его голос дрожит — понятно, что с ним явно не все хорошо.       — Если он… — настороженно начинает соседка, но Годжо перебивает ее:       — Он ничего не сделал! Все хорошо! — выходит совсем уже истерично. Сатору зажмуривается, сжимая телефон в пальцах, и пытается выровнять дыхание. В тишине его оно громкое и разоблачающее — трудно поверить, что все реально может быть хорошо. Но Секо, потоптавшись у двери, видимо, решает поверить — и неловко бросает:       — Ну, окей.       Мысли разлетаются и снова собираются обратно. Сатору опять пытается ввести пин-код. Со второй попытки пальцы попадают на нужные цифры. Перед ним всплывает незакрытая переписки с ним. Пришли новые сообщения:       Я заебался ждать       Мне скучно       Пацан снова пытался сбежать       Даже укусил🤣       Он очень старается быть отпизженным       Он же в конце будет тебе не нужен?       У меня появилось пару идей)       Сатору плевать, он судорожно тыкает на иконку телефона и набирает короткий номер скорой помощи. Раздается первый гудок.       — Годжо, блять! — окликает его Сугуру. Он звучит вяло и уже не раздраженно. Сатору дурно от слабости его голоса. — Заверши звонок!       Второй гудок гремит громко, словно колокол бьёт прямо над головой.       Годжо оборачивается — и, приглядываясь внимательно, едва не роняет телефон. Смертельно бледный, Сугуру уже лежит не в луже воды — а в луже собственной крови.       Мгновение тишины и из динамика доносится женский голос:       «Здравствуйте, что у вас случилось?»       — Тебя посадят, если найдут мое тело, — шипит Сугуру, стараясь говорить тихо. — Заверши звонок…       «Я вас не слышу. Скажите что-нибудь, иначе мне придется положить трубку»       У Сатору ком встает в горле — он молчит.       — Сатору, дай мне мой телефон, — но Годжо даже не шевелится, замерев восковой куклой. — Живо!       Он сбрасывает вызов — как того и хочет Гето. Затем мучительно долго шарит по карманам в поисках чужого телефона, а когда находит — роняет его. Экран разбивается на сотни тонких паутинок.       — Что ты хочешь сделать? — сипит он, протягивая телефон дрожащей рукой. Сугуру отрицательно мотает головой и, закрыв глаза, бросает:       — Последняя запись в заметках. Там моя предсмертная записка, отошли ее… Кому-нибудь, не знаю…       — Сугуру… — Сатору коченеет от его слов. — Что это значит? Ты хотел…       — Не раздувай трагедию из ничего, — слабо усмехается Гето. — Не хочу умирать, слушая твою истерику…       Но из горла сам собой рвется тонкий писк. Годжо бросается вперед, падает на колени прямо в осколки стекла, хватает Сугуру за плечи и прижимает вялое, тяжелое тело к себе.       Пять лет. Пять лет они бегают друга за другом, друг от друга. Пять лет любят. Пять лет ненавидят. И все закончится так?       — Нет, пожалуйста, не умирай…       — Нет, пожалуйста, не умирай, — еле шевеля губами, передразнивает Сугуру. — Сатору, ты худшее, что было в моей жизни, — нечетко бормочет, от бессилия заваливаясь на Годжо. Все вокруг липкое и теплое, Сатору весь мажется в крови, обнимая горячее, влажное от испарины тело Сугуру. — Зачем я вообще начал с тобой отношения… сейчас бы жил спокойно… гулял… друзей завел… Хотя, знаешь, — он вяло пытается приподнять руку, но сил не хватает, и она тяжелым грузом падает обратно, — я даже рад, что все сложилось не так…       — Правда? — Сатору вымученно улыбается. Гладит по плечам, спине, лелея мысль, что Сугуру не жалеет, что начал с ним отношения…       — Ага, вообще не хочу жить, — выдыхает Сугуру. И воздушные замки рассыпаются — Годжо не чувствует в этих словах ни капли лжи. — Наконец-то это все закончится, — хрипит, мелко подрагивая — то ли от потери крови, то ли от переполняющих эмоций. Прячет лицо у него в изгибе шеи и, кажется, пытается приобнять в ответ.       Его слова настолько ужасают, что Годжо срывается, лающе всхлипывает и сжимает Сугуру крепче — утыкается в его волосы, вдыхая родной аромат.       — Прости… Прости меня… — скулит он. — Я люблю тебя, мне так жаль… Прости…       — Да мне плевать на твои чувства, — его голос дрожит, Сугуру давится и кашляет, пытаясь рассмеяться. Нервно и надсадно, без искорки веселья. С булькающим звуком Сугуру дышит ему в шею. — Ты же знаешь…       — А мне плевать, что тебе плевать! — его отчаянный возглас вызывает еще один приступ кашля-смеха. Годжо чувствует горячую влагу — Сугуру плачет.       — Ты меня убил, а теперь тебе еще и плевать… — Сатору слабо дергается и не может сдержать новый всхлип. Словно в унисон Гето издает что-то похожее. — Я люблю самого конченого психопата во вселенной, — еще тише, со свистом выдыхает Сугуру. Совсем обмякает в объятиях.       — Любишь? — Годжо отстраняет от себя безвольное тело и заглядывает в посеревшие, но еще живые глаза.       — Сатору, — мягко и очень тихо, — ты такой приду… — голос слабеет и обрывается. Сугуру не заканчивает.       — Какой? Договори, пожалуйста! — сипит Годжо, тряся неподвижное тело. Но Сугуру остается нем.       Сатору же мог не открывать дверь. Мог не пускать. Мог вовремя выгнать. Мог не приносить воды. Наверное, Сатору даже мог не пытаться вернуть Сугуру. Мог попробовать его отпустить… мог не писать комедии — мог бы, мог бы, мог бы…       — Сугуру, пожалуйста… — умоляет Сатору, глядя в серое, безэмоциональное лицо. Его темные зрачки разрастаются, затапливая радужку, и пустым взглядом он глядит куда-то сквозь. — Пожалуйста, договори… — Сатору очень долго не понимает, что держит в руках уже мертвое тело. Совершенно точно мертвое. Отвратительно мертвое. Тело человека, которого он убил. Тело Сугуру.       Сердце в груди не бьется, и кожа стынет. Медленно, далеко не сразу, но он станет холодным, как ледышка. Годжо лежит с ним прямо на полу. Весь мокрый, избитый, потерянный в горе — гладит длинные волосы, целует лицо, вдыхает последние ноты жизни. Уже не плачет, уже не чувствует ничего — ищет, сжимает, режет, роняет. Обнимает Сугуру, заваливаясь на него, глубоко целует в губы и закрывает глаза. Он ждет и надеется где-нибудь там встретить Сугуру, ведь он обещал: вместе навсегда. А Гето, в отличие от него самого, не лжец.       Два тела, две ледышки так и остаются лежать на холодном полу — в луже крови и осколках стекла. Вместе — пока жестокие руки полиции не разлучают их уже навсегда.

↭

И многая лета, та-да

И вы друг для друга

Вновь и вновь

Но не приемлет

Таких компромиссов

Настоящая любовь

↭